Второгодка. Книга 7. Час гнева

Честно говоря, если и есть что-то действительно неизменное в нашем мире, так это его постоянная изменчивость. Всё течёт, всё меняется, нельзя два раза войти в одну реку и всё такое прочее.

Передо мной стоял Чердынцев и утверждал, что всё изменилось. Если честно, выглядел он абсолютно так же, как в последний раз, когда я его видел. И времени с момента нашего расставания прошло не так уж много. Да и событий тоже не так, чтобы много пронеслось. Тем не менее, что-то, судя по всему, пошло не так.

— И что именно изменилось? — вопросительно кивнул я. — Рад вас видеть живым и невредимым. А то мне в голову всякая белиберда лезла.

Чердынцев стоял посреди коридора моей квартиры. На нём было пальто и руки он держал в карманах.

— Ну, особо удручённым ты не выглядишь, — усмехнулся он.

— Да? — усмехнулся я. — Хорошо маскируюсь. Так что изменилось? Вы рассказали Садыку о наших арабских приключениях?

— Нет, — покачал он головой. — Ну, то есть, да, я рассказал.

— И зачем?

— Ну, как бы… — он помолчал, обдумывая ответ. — Как бы… надо было что-то говорить.

— И что же?

— Ну, пришлось всё рассказать. О Папакристи, обо всех этих неожиданных стычках, которые едва не переросли в реальные боевые действия.

Он подмигнул и усмехнулся. Вообще-то стычки переросли. На мой взгляд. Ну, ладно, разницы не было.

— Понятно, — кивнул я. — И после этого начались изменения?

— Ну, типа того, — пожал он плечами. — Больше мы с тобой не можем контактировать официально.

— И что это значит? — вопросительно уставился я на него.

— Это значит, что из-за тебя я потерял доверие босса.

— Из-за меня. Как это так?

— Он заподозрил, что я веду двойную игру.

— То есть он вас раскусил? — засмеялся я. — Какой он проницательный.

На самом деле, это звучало смешно. Игра, которую вёл Чердынцев, в лучшем случае, была тройной, а то и четверной, или даже пятерной. Игра его состояла из огромного нагромождения всевозможной и хорошо продуманной лжи, легенд, недомолвок и неоднозначных интерпретаций. И это было совершенно понятно всем. А он, видите ли, заподозрил двойную игру.

— Заподозрил, — пожал плечами Чердынцев. — Он узнал, что я был в Дубае вместе с тобой.

— О как! Но вы туда вроде не просто так летали. Я же ваш подопечный? Меня нельзя выпускать из виду, разве не так?

— Ну, как бы это, конечно, так, но почему я шефа не предупредил?

— Так ясно же. События развивались достаточно стремительно, вот вы и не успели.

Чердынцев усмехнулся:

— Вот именно. Я так и сказал.

— Ну, сказали-то вы, как оно и было на самом деле, — пожал я плечами. — Это ведь самый очевидный ответ, разве нет?

— В том-то и дело, — поморщился Чердынцев. — Самый очевидный. И поэтому самый подозрительный, самый не вызывающий доверие. Самый стрёмный. Типа, мои отпечатки на чемодане радистки появились потому, что я случайно помогал ей перенести вещи, из этой же серии.

— Это он так сказал?

— Нет. Но тут всё и без пояснений ясно. И тебе, и мне, и тем более ему. Всё более чем прозрачно, Сергей.

Я помолчал, разглядывая Чердынцева, перебирая возможные варианты мотивов Садыка, да и его, собственно, тоже. Шпионские игры не были моей стихией. Я ведь всё-таки не Штирлиц, а мент. Опер. А приходилось вот расшифровывать всю эту хренотень…

— И что теперь? — помолчав спросил я. — Мы все под колпаком у дедушки Мюллера?

— Именно так, — кивнул он. — Именно так. Но только в этом нет совершенно ничего смешного. И эта ситуация весьма серьёзная. Критическая и даже опасная. Недооценивать Садыкова — огромная ошибка.

— Ничего смешного, — повторил я и нахмурился. — Это как посмотреть, Александр Николаевич. Вот мне пришла какая мысль. А если бы, хочу услышать ваше мнение, если бы на моём месте действительно был его старый друг Бешеный, это бы что-то поменяло?

— Да похеру, Сергей! — махнул рукой Чердынцев. — Дружба дружбой, а государственные интересы превыше всего.

— А при чём здесь государственные интересы? — усмехнулся я. — Ведь он хочет просто прибрать к рукам имущество Никитоса. Устроить свою безбедную старость. Разве не так?

— Государственные интересы при том, — спокойно ответил Чердынцев, — что ими можно прикрыть всё, что угодно. Всё, понимаешь? Даже вещи диаметрально противоположные. А ещё следует помнить, что за Садыком стоят и другие люди, некие суровые дяди. И они его держат за жабры и одновременно за бубенчики. В нашем прекрасном мире, если ты по молодости своей ещё не заметил, каждый нанизан на огромный крюк. И, сидя на этом крюке, каждый пытается посадить каждого на крюк побольше. Зацепить своего ближнего, понимаешь? Вот такой социальный нетворкинг.

— Класс! — усмехнулся я. — Благодарю за уроки цинизма. А вообще это похоже на попытку вывести меня на чистую воду, чтобы я доверился и проговорился.

Чердынцев сделал большие круглые глаза и быстро приложил палец к губам. Он сделал несколько знаков, давая понять, что разговор записывается. Ах он, прохиндей, почему, интересно, сразу не сказал? Для натуральности?

— Эх, Сергей, в этом нет необходимости, — сказал он явно для записи. — Я на твоей стороне, понимаешь? Я единственный твой союзник. Посмотри вокруг себя. Только я выступаю за тебя, а больше никто. Вообще получается так, что мы с тобой остались вдвоём против огромной машины. Тяжёлой, мощной, неповоротливой, но и неотвратимой. Машины, управляемой в данном случае Садыком. Понимаешь меня? Я, и только я, тот единственный человек, кому ты можешь доверять. Ведь мы с тобой прошли вместе руку об руку через эту жуткую бойню в Дубае.

Я поднял брови и прикрыл ладонью рот, чтобы не заржать. Жуткую бойню в Дубае? Серьёзно? Уверен, что он и сам бывал в переплётах посерьёзнее. Чего ж обо мне говорить? Он погрозил мне кулаком, заметив, что я сейчас засмеюсь.

Интересно, что именно рассказал Чердынцев Садыку? Судя вот по этой сцене, которую мы сейчас разыгрывали, его поездка была всё-таки санкционированной Садыком. А вот про Варвару он, наверное, не рассказал. Я ему, разумеется, подробности нашей встречи с Варварой не объяснял.

Но Чердынцев был далеко не дураком и, естественно, безо всяких объяснений понял, что щегловские документы реально находились у меня. Садык об этом, судя по всему, пока еще не знал.

— Я не знаю, — произнёс я вслух. — Где эти долбанные никитосовские документы? Я бы вам сказал, если бы знал. Я согласен, у меня нет других союзников.

— Давай, — сказал Чердынцев и подмигнул мне. Потом ещё поиграл бровями, показывая, что сейчас говорит исключительно ради записи. — Давай подумаем, как найти эти дурацкие документы.

— Да зачем? — запальчиво воскликнул я. — Мне ведь они не нужны. Я не хочу иметь ничего общего с этой проблемой. И так, без этих документов, мне уже все мозги выели, выкушали со всех сторон люди со столовыми ложками. А если я буду реально знать, где находятся эти бумажки, жизнь моя станет ещё труднее. Разве нет?

— Слиться уже не получится, Сергей, ты уже не можешь выйти из игры, — снова подмигнул мне Чердынцев. — Спрашивать будут с тебя. Не только может быть с тебя, но с тебя спрос будет тоже. И лучше в этом случае тебе что-то иметь на руках. Хоть какие-то козыри.

— Да зачем?

— Чтобы сохранить жизнь себе и близким.

— Твою мать! Вы мне так башку забили, Александр Николаевич, что просто капец! Я хочу, поймите, я хочу покончить с этим делом. Мне ещё, между прочим, встреча с Садыком предстоит. Есть, кстати, что-то, что ему не следует знать о нашей поездке?

Я тоже подмигнул, показывая, что сориентировался, и задаю этот вопрос исключительно ради записи.

— Нет, — чистосердечно и прямодушно ответил Чердынцев. — Можешь рассказывать всё, как было, ничего не утаивая.

— Ну что же, — вздохнул я, — хотя бы не нужно будет врать и выкручиваться.

— Да, это лучшая политика! — подтвердил он, а сам, между тем, показал знаками, как набирает мой телефонный номер, но звонит не на официальный мобильник, а на тайный, о котором мало кто знал.

— Ну хорошо, спасибо, что заглянули, — кивнул я, показывая, что понял его пантомиму.

— Ладно, Александр Николаевич, мне надо собираться. Садык меня ожидает.

— Да, хорошо. Я понял. Будем на связи.

Чердынцев подмигнул, улыбнулся и вышел из квартиры, оставив меня в глубоких сомнениях.

Вскоре я тоже вышел из дому, но поехал не на дачу к Садыкову, а к нотариусу Яшину, продолжая в голове прокручивать ситуацию. Судя по наличию записывающего устройства, эту инсценировку велел произвести Садык. То есть при встрече он, скорее всего, будет на меня наезжать, оставив в своём плане Чердынцеву роль человека, который втёрся ко мне в доверие. Хороший и плохой коп, классика.

***

— Фонд? — удивился Яшин, когда я изложил ему смысл своей просьбы. — Ты действительно хочешь учредить благотворительный фонд?

— Действительно, — подтвердил я. — А что, имеются какие-то сложности?

— Формально всё выглядит просто, Сергей. Нужно решение об учреждении, устав, учредители, цели — благие, разумеется, без двусмысленностей. Потом — регистрация в Минюсте, постановка на учёт, банковский счёт, отчётность. Всего шесть-семь шагов. Но это в теории, а вот на практике происходит то, о чём в уставах не пишут.

— То есть? — нахмурился я. — О чём не пишут в уставах?

— Фонд — это не просто красивая вывеска. Это постоянный диалог с государством, где оно отвечает редко, но метко. Любая неточность в формулировке целей, и тебе вежливо объяснят, что ты занимаешься не тем. Любое движение денег, и ты обязан доказать, что это именно благотворительность, а не твоя блажь. Фонд — это постоянные отчёты. А ещё проверки. Плановые, внеплановые, «просто мимо проходили». И каждый раз ты будешь заново объяснять, почему твоя помощь — это помощь, а не способ что-то обойти и украсть. Понимаешь?

— Кажется, будто вы не желаете, чтобы я организовывал эту штуку.

— Просто хочу, чтобы ты не смотрел на мир через розовые очки. Фонд — это ответственность без срока давности. Его нельзя просто закрыть, как ИП, если надоело или стало неудобно. Он либо живёт по правилам, либо умирает долго и мучительно, с ликвидационными комиссиями и теми же самыми людьми, которые раньше улыбались. Пойми, я не отговариваю, просто уточняю. Ты уверен, что тебе нужен именно фонд — а не свобода действовать без этого великолепного бюрократического оркестра?

— Пока не пришёл к вам, был уверен. Хотя, и сейчас всё ещё уверен, — усмехнулся я.

— Есть ещё моментик. Тебе семнадцать лет. Формально ты пока не дееспособен в полном объёме, а для фонда это принципиально.

— Учредителем будет другой человек, — пояснил я.

— Мы можем сразу заложить в устав возможность менять состав учредителей. Исполняется тебе восемнадцать, тогда войдёшь в состав учредителей тихо и законно. Главное — не пытаться быть учредителем сейчас. Ни через родителей, ни через доверенности и прочее.

— Не вопрос, — пожал я плечами. — Сделаем, как скажете.

— Ну, тогда… Тогда я подготовлю список документов, которые нужно предоставить и можно будет приступать.

Мы подробно обсудили все общие вопросы и я засобирался на встречу к Садыку.

— Кстати, Борис Родионович, я закинул удочки по вашей просьбе.

— Ты о чём?

— О земельном участке, — улыбнулся я. — Пока обещать не могу, но шанс неплохой…

***

— Разговор у нас будет коротким, — заявил Садык, когда мы прошли к нему в дом. — Я знаю, что ты был в Дубае и был там с Чердынцевым. Так?

— Ну, если знаете, зачем спрашиваете? — простодушно ответил я и всплеснул руками.

— Отвечай, не юродствуй.

— Слушайте, Владимир Кажимович, я не знаю, где щегловские бумаги. Говорю вам прямо. Я ездил в Дубай по своим личным делам, никаким образом не связанным с вашими интересами.

— Да что ты! — сарказмом воскликнул он. — Серьёзно? А почему конспиративно ездил? Для чего следы запутывал? Думал, мы не заметим?

— Потому что так дешевле. Хороша конспирация, если вы сразу узнали, да?

— Ладно, Краснов, сейчас мы твой маршрут обсуждать не станем. Я говорю прямо, и, если ты не окончательный тупица, должен понять — мне до фонаря, а точнее вообще похеру все твои легенды, все твои россказни. И даже как обстоят дела на самом деле, мне тоже похеру. Знаешь ты где документы, не знаешь ты где документы, сам ты их хранишь или их хранит кто-то другой. Всё равно.

— Ну, звучит обнадёживающе, — хмыкнул я. — Обещает мне свободу.

— Напрасные мечты, мой мальчик, — сурово выдал он. — Я хочу, чтобы ты их нашёл.

— Кого их?

— Я хочу, чтобы ты нашёл документы Никитоса.

— Серьёзно? Вы себя слышите? Я кто такой, чтобы мог найти то, что даже ваша могучая, мощная спецслужба найти не в состоянии?

— Ты в доверии у Ширяя, и ты не просто так крутишься с ним и летаешь на его частных самолётах.

— То есть вы признаёте, что Лещиков — это Ширяй? — прищурился я.

— Ты что, меня не слышишь? Мне вообще однохерственно, кто он — Лещиков, Ширяй или дядя Стёпа. У меня есть задача, и я обязан её выполнить любой ценой, живой или мёртвый. Ясно тебе? Это касается не моих интересов, и тем более не твоих, вшивых, мелких и вонючих хотелок. Это касается интересов государства, нашей Родины. Знакомо тебе такое слово?

— Ещё как, — кивнул я.

— Ты тусуешься с Шалаевой. Ты знаком с Усами, с Никитосом, с Раждайкиным, с Ширяем, с Давидом, с внучкой Ширяя. Я не вижу больше ни одного человека, который знаком с таким количеством фигурантов, связанных так или иначе с этими документами. Ты, сука, здоровый лось, тебе семнадцать лет, на тебя государство потратило херову тучу бабла, учило тебя бесплатно, лечило тебя бесплатно и даже откачивало тебя бесплатно, когда ты не сумел лишить себя никчёмной и никому не нужной жизни. Такая моя позиция. И если государство в тебя вложилось, поверило, будь добр, выполни свой долг. Долг сына своего Отечества. Ты понимаешь, о чём я говорю?

Я молча смотрел на него, анализируя новый образ и новую роль, исполняемую весьма талантливо. А он, не сбавляя накала и темпа, продолжал высекать фразу за фразой.

— Найдёшь мне документы, и когда ты это сделаешь, выполнишь мой приказ, свой долг и завершишь эту операцию, я тебе смогу гарантировать поступление в лучшие вузы страны и успешную во всех смыслах карьеру.

— А если нет? — кивнул я.

— А если не найдёшь — я тебе, сука, жизнь испорчу. Я тебе гарантирую судимость, сломанную судьбу, и мать твою уволим, и Назарову прижмём. Отправим на социальное дно всех твоих проституток. Ясно тебе? Ты у меня, как на ладони, и я тебя насквозь вижу, и вижу в тебе гнильцу, и если ты сам своими руками эту гнильцу не вытравишь, тебе хана, мальчик! Ты понял?

Но надо же, как его раскочегарило! Молодец, Садык! Красный агитатор, твою мать!

— Крутая у вас контора! — покачал я головой. — Раз все надежды возложены на несовершеннолетнего второгодника.

— Да? — Садык наживку не проглотил, лишь усмехнулся и холодно блеснул глазами. — Не зли меня, щенок, если не хочешь испытать на себе реальную силу конторы. И вот ещё что. Чердынцева я с операции снимаю. И если узнаю, что ты с ним поддерживаешь контакты, то я тебе хребет переломаю. Не физически, а морально. А это ещё хуже, чем физически.

***

В галерее всё было клёво. Я заехал за Алисой, и вместе мы приехали сюда. Вечеринку по поводу Настиной днюхи устроила её экспериментальная лаборатория. Это было их традицией. Своих они чествовали красиво, ярко и громко.

Мы прошли вглубь здания и подошли к залу, где собственно и проходила вечеринка. Оттуда неслась музыка и летели брызги хорошего настроения и настоящего праздника. Перед дверью стоял крепкий мужик-охранник, а рядом с ним — тощий, но талантливый мальчик.

— Тебя в списках гостей нет, — насмешливо сказал он мне и растянул тонкие губы в противной улыбке. — Я проверял.

— Да неужели? — удивился я. — Ушам своим не верю.

— Однозначно! — оскалился он. — Зря ты сюда приехал, братишка. Только время потратил. Внутрь ты не пройдёшь. Только через мой труп.

— О-о-о! — протянул я и покачал головой. — Это ты очень зря сказал.

— Так, — двинулся ко мне хмурый громила-охранник.

— А он со мной! — воскликнула Алиса. — Вот у меня приглашение на телефоне, вот QR-код. И тут написано, что я могу привести с собой кого захочу. Это мой молодой человек.

— Нет! Я сказал нет! — воскликнул талантливый мальчик.

Но охраннику, судя по всему, было безразлично мнение этого дрыща. Он внимательно посмотрел на экран Алисиного мобильника, отсканировал QR-код камерой своего телефона и кивнул:

— Проходите.

И тут же обернулся к следующим посетителям. Мы вошли внутрь. Атмосфера была горячей. Огненной. По традиции сюда приглашали друзей галереи, каких-то перцев, которые могли быть даже и незнакомы с именинницей. День рождения всегда был, как я понимаю, лишь поводом для тусовки.

Тем не менее, праздник выглядел дорого и богато. Посреди зала располагался передвижной бар со стойками и с барменами, трясущими шейкеры, подбрасывающими бутылки и заправляющими бокалы густым дымом разного цвета.

Вдали стоял диджей, мелькали яркие огни. В стороне располагался буфет с угощениями. Кто-то танцевал, кто-то пытался разговаривать, склоняясь к уху собеседника. Народа было много. И, как прокричала мне на ухо Алиса, движ был конкретный. Ну да, спорить с этим смысла не было.

Я покрутил головой и нашёл Настю. Она стояла на небольшом подиуме, а за ней располагался огромный экран с двигающимся и постоянно изменяющимся изображением числа «шестнадцать».

У Насти была новая крутая стрижка, открытая шея и огромные серьги в ушах. Она стояла в шортах и сумасшедшей блузе, способной свести с ума лучших дизайнеров планеты. В какой-то момент она спустилась с подиума и вокруг неё сразу сгруппировался народ. Её обнимали, что-то кричали на ухо, а она улыбалась, кивала налево и направо.

— Видишь девчонок? — махнула рукой Алиса. — Это глотовские подружки из школы, а больше я здесь никого не знаю. А, нет, вон там есть крутые ребята, но они из модного бизнеса, не художники. Да, вон там, смотри, а там блогеры. Могу подтвердить, вечеринка зачётная. Спасибо, Настюхе, что меня пригласила.

— Пойдём, сама ей скажешь.

На подиум поднялся парень лет тридцати пяти. Я его видел уже раньше, и он, кажется, был руководителем этой лаборатории. Он поднял руку с бокалом, и музыка тут же смолкла. Получилось эффектно

— Друзья! — немного манерно протянул он. — Очень рад вас видеть здесь. И очень рад объявить, что наша вечеринка начинается. Поэтому разрешите мне поднять бокал за виновницу этого… этого небольшого сумасшествия. Я хочу выпить за очень талантливую, несомненно очень красивую, ещё и умную, обладающую своим уникальным видением, с кучей свежих и экстраординарных идей, нашу прекрасную коллегу и замечательную девушку — за Настю! И за прекрасные шестнадцать лет! Как говорится, где мои шестнадцать лет? Вот… А ещё… Ещё за победы и достижения, которые ждут впереди. Ну, и за целеустремлённость. Настенька, за тебя!

Все закричали, засвистели, диджей врубил какой-то джингл. Заревела музыка, полетели шары и крупные блестючки. Ах, что это было за представление, как говорил когда-то Анофриев на пластинке про бременских музыкантов.

К Насте тотчас потянулись поздравляльщики, и мы с Алисой присоединились к ним.

Именинница казалась немного растерянной, она кивала и улыбалась довольно дежурно, без особого чувства. И даже украдкой поглядывала на крупные умные часы на своём запястье. А может быть, она просто проверяла сообщения, которые, например, сыпались на неё в огромном количестве.

— Настя! — воскликнула Алиса.

Настя обернулась в нашу сторону и вздрогнула, глаза её округлились, она замерла, уставившись на меня, и не замечая в этот момент ни Алису, ни подлетевшего талантливого мальчика, и никого другого. Хотя, может быть, мне это только показалось, как случалось, когда желаемое выдавалось за действительное. Но на всякий случай я улыбнулся как можно более тепло. И, наклонившись к ней, тихонько сказал:

— Настя, поздравляю с днём рождения…