Второй план

Полный штиль на море лицезреть не особо трудно. Чего не скажешь про природную тишину на линии прибоя. Чувствительность воды к изменениям температуры и нелюбовь к переменам берега заставляют воздушные массы то неустанно сновать во влажные просторы морской глади, то пробиваться по отвесным скосам прибрежных скал.

Но сейчас ветер стих. Редкие волны едва ласкали темные каменные выступы, даже не думая образовывать пену. Сверху природное умиротворение ощущалось ещё более явственно. И подобная игра стихии отнюдь не вызывала успокоения, скорее, напротив. Не зря же в народе существует выражение: затишье перед бурей. И будь сейчас над водой обычный турист или бывалый моряк, он бы прислушался к голосу своего чутья. Человек живёт дольше мотылька, чтобы знать сколь переменчиво настроение фортуны и как она любит насмехаться над наивными глупцами, поверившими в её постоянство.

Но сейчас под яркое солнце, превращающее сотни миль жидкости в бесконечное естественное зеркало, что слепит своей чистотой, должны были выйти два совершенно отбившихся от привычной жизни человека. Нет, они тоже чувствовали приближение шторма, их опыта было достаточно для осознания подобной возможности. Однако их жизнь долгие годы проходила в условиях, когда внутренний голос, каким бы он ни был здравым, какие бы верные вещи, полностью поддерживаемые их хозяевами, он ни говорил, приходилось душить. Подобно другому человеку; подобно частички самого себя, которую ты не готов выкинуть до самого конца. Голос бьётся, извивается — он не хочет умирать. Но и ты не хочешь, и потому продолжаешь трансформировать самого себя. Незаметно, по крупицам. Проходят годы, и ты уже чувствуешь себя другим человеком. И окружающие видят тебя другим человеком.

Скрипнула металлическая дверь, открывая проход на лестницу, ведущую на крышу. Прищурив глаза от непривычно яркого солнца и прикрыв лицо руками, на небольшую площадку друг за другом вышли двое мужчин.

Обоих выделяли отчетливо выраженные скулы и морщины, в скором времени которым предстояло приобрести неприятную для вида обрюзглость. Подобный вид будет вызывать отвращение у молодых, делающих выводы лишь по своему скудному опыту, коллег, но это неотъемлемая часть эволюции лица людей в подобных условиях жизни. Некогда свежие и румяные лица утратили свой юный вид, встретившись с той жизнью, к которой они так стремились и которой так не желали. Стресс, переживания и разочарования остались в прошлом. Наступил черед смирения, которое заставит вернуться к щекам лишнему жирку, но отнюдь не вернёт прежней детской милоты.

Вышедший из здания первым вдохнул воздух полной грудью и прошёлся рукой по темным волосам, в которых уже можно было заметить белые полосы седины. Волосы его спутника еще не постигла подобная участь, хоть по возрасту он и опережал своего коллегу на несколько лет.

— Сегодня ты угощаешь.

Шедший следом не стал спорить и сразу полез в карман за сигаретами.

По регламенту, их нахождение сейчас на территории здании, пусть даже и на открытой площадке, было недопустимо. Внизу имелся маленький закуток, где сейчас толпились их более молодые коллеги. В курилке не было ни скамеек и навеса, чтобы защититься от палящего солнца и внезапных осадков, а потому ничего кроме дырявого ведра для бычков и обычной формальности не говорило о предназначении подобного места.

Однако времена меняют жизнь. Что прежде считалось недопустимым и строго каралось, сейчас получило легкое снисхождение, разумеется, до определённой меры. Для рядовых сотрудников территория стала привычней родного дома; охранники, подобно сторожевому псу, изучившему нового хозяина, отмерили внедокументальные критерии дозволенного. И сейчас обе группы пришли к негласному общему консенсусу. Перемещение по территории стало более свободным, многие легкие нарушения решались коротким предупреждением: сотрудники поняли, что хочет служба охраны, также как и охранники знали желание сотрудников. Старая гвардия с обеих сторон чувствовала рамки дозволенного и запрещенного, и им даже не требовалось лишнего раза вступать в диалог, чтобы принять решение. Потому лишь молодые лаборанты и иные специалисты стояли в тесном углу территории, под мертвым взглядом камер.

Ситуация менялась, когда должны были приехать проверка и руководство. Однако и в подобном случае никакого шума не поднималось. Местная охрана будничным тоном предупреждала об этом коллег из здания; те же в свою очередь брали под четкий контроль “зеленое” поколение. Никаких уточнений и напоминаний ограничений не требовалось — всё хранилось в памяти на подсознательном уровне.

Оба мужчины встали у перил. Чья очередь пришла угощать, полез рукой в карман лабораторного халата. Возвращаясь к регламенту, халат следовало снять ещё до выхода из закрытых помещений, но, пока камеры не видят, подобные мелочи можно опустить.

Не найдя пачку в карманах халата, мужчина полез в карманы брюк, и его коллега, лениво поглядывающий на поиски табака, заметил несколько темных пятен на рукаве искателя.

— Борисыч, в вашей лаборатории сегодня что-то произошло?

Мужчина отвлекся от поиска сигарет и, проследив за взглядом товарища, тихо выругался.

— Все-таки попало немного. Опять идти халат менять.

Наконец, сигареты были найдены, и одна перекочевала в руку седеющего товарища, а вторую Борисыч заранее положил в рот, дожидаясь, когда напарник достанет зажигалку.

— А это не опасно?

— Ни капли, Николаич. Без носителя они умирают в атмосфере в течение часа, а заражение происходит только через прямое попадание в организм: кровь, слюна, половые органы. Хотя, чего я тебе объясняю?

Сигареты зажглись и оба сотрудника сделали по глубокой затяжке. Облокотившись на перила, они смотрели в сторону моря, в котором за множество лет работы на объекте им так и не удалось искупаться. Вода играла рябью прямо под ними, нужно было сделать лишь шаг вперед, чтобы упасть в объятия теплого летнего моря, но в таком случае это станет последним, что ты почувствуешь в своей жизни. Десятки, если не сотни метров, удерживали от необдуманных поступков куда лучше устава.

— Борисыч, по-моему, ты впервые пойдёшь менять форму из-за чьей-то крови.

— Нет, — после короткого раздумья ответил Борисыч. — год назад похожий случай был. Тогда крови было гораздо больше — хочешь, не хочешь, а на себе заметишь.

— Насколько же все расслабились, — усмехнулся Николаич. — даже тревогу не включили.

— Незачем было. Охранник был рядом, одним выстрелом в голову положил. Вполне возможно, что эти пятна даже не от крови.

— Да? Но пошуметь-то инфицированный не успел?

Борисыч на секунду нахмурился. Он сделал долгую затяжку. Сигареты были крепкие, так что тление едва ли охватило лишние два миллиметра, но вышедший клуб дыма говорил о многом.

— Молодого жалко.

— Инфицированного? — вскинул бровь Николаич.

— Нет. Лаборанта. Не успел он ещё обвыкнуться здесь, меньше полугода проработал. Да и адаптировался он плохо. В среднем, уже через пару месяцев происходят изменения, а он держался до последнего. Слишком высокие стандарты нравственности, амбиций не хватало, чтобы их заглушить.

— Так что же, попал под руку зараженному?

— Хуже, — Борисыч вздохнул. — увидел всю картину творящегося здесь.

Объяснять, что произошло дальше, уже не требовалось, но Николаич всё же уточнил:

— И что с ним?

— Я по его лицу сразу понял, что у парня шок, отвел в медпункт. Психолог сейчас с ним общается, но, по словам фельдшера, парень без сомнений на грани. Он больше не может выдерживать, чем мы здесь занимаемся. Если оставить его одного, высока вероятность, что он просто наложит на себя руки. Ставлю пачку сигарет, что его отправят в психиатричку.

— Зато выберется отсюда, — улыбнулся Николаич, хотя улыбка тут же стерлась с его лица.

Николаич заранее знал, что шутка не к месту и не смешная, и Борисыч не стал ему на это указывать. За годы работы на объекте они совершенно разучились шутить.

— Как говорили старики: либо ползи наверх, либо ползи в дурку, — вспомнил Николаич, сбивая пепел о перила и наблюдая, как белые лепестки распадаются и исчезают, так и не достигнув воды.

— Только нет здесь тех, кто полезет наверх. Мы пришли сюда, потому что мы видели здесь возможность проявить себя. Мы подписывали все документы ради идеи. Карьеристы и коммерсанты никогда руководство не волновали. Первые всегда хватались за связи вместо работы, а вторые палец о палец не были готовы ударить, если это не принесёт им пользы. Все знают, что наука держится лишь на идейных людях. И все же этим пользуются. Здесь нет тех, кто хочет построить карьеру или нажиться: каждый сюда приходит, увлеченный наукой.

— Да, и с каждым годом ты веришь в эту науку всё меньше и меньше.

— Скорее, нам просто пришлось разинуть глаза на то, чего мы хотели не замечать. Мы были с головой погружены в исследования, желание достичь нового, восполнить свои знания. А потом оказалось, что невозможно с головой уйти в научную работу, забыв о политике и людях.

— Людях…, — в этот раз вздох раздался из уст Николаича. — Ты с людьми на каком году начал работать?

— На третьем.

— Повезло. Я первое действие нового штамма на человека лицезрел уже на первом году. Из четырёх человек моего набора я единственный, кто здесь остался. Один перевел сам себя в разряд подопытных, второй после этого решил глянуть, что творится на том свете. Третьего успели из петли вынуть, так что он сейчас где-то в доме с решетками…

Разговор стих. Темы прошлого редко поднимали. Пережитая в былые годы борьба со своими моральными ценностями, когда ты не можешь сидеть без дела, потому что иначе твой мозг убьет тебя, и ты готов заниматься самыми бесполезными и нужными вещами, чтобы отвлечься от смертельных мыслей. Весь полёт фантазии, который не покидал тебя годами и который необходим исследователю, становился проклятием. Ты нуждался в нем, потому что исследования стали твоим смыслом, но лишь на мгновение терялся контроль, как воображение уходило далеко от темы изучения и приходило к тебе. К тебе, как личности, как к члену общества, как к человеку.

Теперь всё это было в прошлом. Внутренние терзания прекратились, как только удалось избавиться от того голоса, что размягчал сердце. Сейчас сердце стало крепче бетона, его не потревожат муки выбора или совести. Разум остался единственным, во что верят старые сотрудники, потому что иначе, если вспомнится, что человек состоит не только из холодного рассудка, но и чувств, дорога становится только одна — к сумасшествию.

— Тебе тоже недоплатили за прошлый месяц? — сменил тему разговора на более обыденную Николаич.

— Да, — спокойно поддержал переход Борисыч. — Складывается ощущение, что нас ценят всё меньше и меньше.

— Знать бы только, кто эти люди, что так хорошо относятся к своим сотрудникам, — Николаич выпустил недовольный клуб дыма.

— Да, надо было узнавать, кто владелец всего этого балагана, когда подписывал документы.

— Там всё равно подставное лицо. Я с охраной уже общался на эту тему. В документах либо подставные лица, либо промежуточные звенья. Настоящий владелец, которому отправляются все наши разработки, неизвестен.

— Даже так, — многозначительно кивнул головой Борисыч. — что же это за шишка, которая способна спонсировать все наши исследования, перевозки, обслуживание, здания. Тут не один миллиард долларов крутится.

Товарищ по несчастью пожал плечами:

— Черт знает. Как обычно: либо крупный политик, либо крупный бизнесмен. Хотя все они, могу спорить, в одном котле варятся.

— Думаешь, что мы здесь творим, уже все знают?

— В определённых кругах, думаю, да. Здесь слишком много людей задействовано, чтобы всё оставалось тайной.

— Тогда, надеюсь, скоро найдётся человек, которому он перейдёт дорогу. Пора уже прикрывать нашу лавочку.

— Уже нашёлся.

Сигареты дотлели и выстрелами пальцами полетели вниз. В отличие от пепла, смятая оболочка сумела достичь поверхности воды, но человеческий глаз двух исследователей никак не мог этого разглядеть. Перевесившись через перила, они искали, пущенные ими бычки, но безуспешно.

— Нашёлся? Сейчас расскажешь очередную байку от охраны? — без энтузиазма спросил Борисыч.

Байки их брат любил. Все происшествия на объекте уже стали рутиной, так что даже аварийные ситуации не спасали от той скуки, которая царила в серых стенах. Спасением были лишь новости из внешнего мира, а потому каждый новичок попадал под пристальное обслуживание матерых сотрудников. А как только молодняк оказывался словесно выпотрошен или если молодежью год обделил, все стремились послушать сплетни от службы безопасности, хотя бы опосредованно знающую обстановку за территорией объекта.

Время перекура уже закончилось. Следовало возвращаться к работе, но два друга не спешили уходить со свежего воздуха в здание, где от запаха крови и разложения не спасала даже недавно обновленная вентиляция.

— Может, и байка. Но, учитывая, какой кипишь поднялся два дня назад, я склонен верить их словам.

— Два дня назад? Да, охрана тогда знатно потела, да и заведующий носился весь день, как ошпаренный. Весь кабинет перерыли. Тогда ведь мы полдня не могли вернуться к работе, верно?

Чтобы не простаивать понапрасну, было решено выкурить по ещё одной сигарете. Разговор пошел нормально, да и историю травить обещался Николаич, так что Борисыч не стал возмущаться. В этот раз сигареты он нашел быстро и вскоре струйки дыма вновь взвились в небо.

— По-моему, мы до самого вечера бродили из угла в угол. У меня сигареты почти все закончились за тот день, — ответил Николаич.

— Да. А когда вернулся весь кабинет перевернут: половины документов нет, доступ к множеству файлов ограничили, ещё десятки потерли. Я с тех пор сильно не заморачиваюсь. Они же все последние образцы ещё опечатали и унесли, так что у меня только старые версии вируса остались и неудачные. И, разумеется, что уже в подопытных.

— Правильно подметил: все удачные образцы унесли. И документы тоже остались лишь на неудачные эксперименты или чей срок уже больше года. С компьютерными данными та же суть: отключили доступ к общей базе и потерли данные на последние успешные исследования.

— Думаешь, прикрыть нас решили?

— Лучше, — Николаич выпустил клуб дыма, и его рот растянулся то ли в улыбке, то ли в усмешке. В последние годы он сам перестал понимать: улыбается он или усмехается.

— А подробней?

Николаич бросил взгляд на металлическую дверь в здание за спиной. В темноте помещения никого не наблюдалось, но он всё равно на всякий случай толкнул створку, и та с лязгом захлопнулась. Следующие слова Николаич произносил уже значительно тише:

— Третий объект на той неделе прикрыли. Наш четвертый. Разница между нами около сорока километров. Высока вероятность, что скоро и мы попадем под раздачу. Не знаю, сколько объектов всего, но охранники сказали, что подобный случай первый за всё время. Потому весь этот кипишь с документами и начался. Эвакуировать нас на новое место невозможно, так как такого и нет, да и эвакуация не пройдёт незаметно, поэтому всё делают в спешке, пряча лишь самое важное.

— Даже так, — следуя предосторожности товарища, сбавив тон, покачал головой Борисыч.

— Я в третий объект ездил несколько раз. Наш центр бактериологии и вирусологии, а тот — радиации. Я работал в группе по активному влиянию вирусов и бактерий на живые организмы в условиях радиоактивного облучения, а также на изменение оных. Если документы, которые там есть попали в третьи руки, то вопрос времени, когда заявятся и сюда.

— Подожди, — остановил друга Борисыч. — под “прикрыли” ты подразумеваешь…

— Штурм. Государственный спецназ закрыл объект. Охрана сказала, что в новостях об этом ещё тишина, но я думаю, что вряд ли на этом остановятся. Каким бы ни был богатым и влиятельным наш начальник, а службу безопасности, видимо, взять под свой контроль не успел. А раз дошло дело до операции спецназа, то здесь точно не обошлось без конкурента по интересам.

— Нет, — Борисыч не мог принять точку зрения друга. — в таком случае нас бы точно эвакуировали. Мы с тобой слишком долго работали на объекте, и наш опыт как свидетелей и наши знания в вирусологии уж точно были бы приоритетней сухих отчетов.

— А задержка зарплат говорит иначе, — коротко парировал Николаич.

Борисыч собирался было ответить, но промолчал. Слишком многое, что казалось невозможным, оказалось на деле естественным. Прежняя логика и восприятие вещей, воспитываемые с детства, оказались далеки от реальности. Нет, они всё ещё оставались актуальными, но в другом месте, не здесь. Человеческое желание всегда вносит корректировку в свою пользу, переманивая на свою сторону рациональность, и в мире, строителем которого является человек, возможно многое из того, о чём даже не подозреваешь.

— Думаешь, нас собираются оставить на произвол судьбы? — спросил Борисыч.

— Почему же на произвол судьбы? На произвол судебной системы, — поправил его Николаич. В отличие от друга, его подобные мысли, кажется, совершенно не волновали. В сравнении с помрачневшим лицом товарища Николаич выражал абсолютное спокойствие: его движения оставались неспешными, затяжки короткими, а выдохи тихими.

— Это будет самым низким поступком, если они в самом деле решат нас бросить.

— После стольких лет работы, это, на твой взгляд, самый мерзкий поступок? — прерывистый хрип, донесшийся с губ Николаича, должен был означать смех.

— Я всё понимаю, когда дело касается подопытных. Не знаю, откуда они берут всех этих людей. Да, гуманизмом в нашем отношении к ним и не пахнет, но мы-то полноценные сотрудники! Разве мы хоть раз давали усомниться в нашей компетенции? Разве наши исследования не делают постоянный скачок вперёд? Разумеется, мы заслужили более бережного к себе отношения!

— Тише, тише, — успокоил распылившегося коллегу Николаич, искоса бросая взгляд на дверь позади. — Пора бы уже привыкнуть, что нами просто пользуются. Нашей страсти дали волю в обмен на результат, но сейчас ценность нашей жизни ближе к балласту, нежели к полезному инструменту.

— И всё же…

Борисыч вздохнул. Недокуренная сигарета полетела к уже растворившимся в воде бычкам.

— Еще на гражданке я слышал от некоторых людей, что с большой властью приходит большая ответственность. И из этого делался вывод, будто бы руководители и управляющие всегда несут больше потерь, нежели их подчиненные, в случае неудач. Вздор! Ни больше, ни меньше.

— Ну, в номинальном плане их потери в самом деле составят больше наших, — высказался Николаич.

— Не в имуществе дело, — покачал головой Борисыч. — Дело в том, что мы не в состоянии вернуть также легко. Ушедшее время, забытые амбиции, потухнувшая страсть — для нас всё это в прошлом. Мы, также как владелец объекта, кем бы он ни был, поставили всё, что у нас было. Но он даже ни разу не приехал лично осмотреть, что творится на его территории, к чему ведут его планы. Его интересуют политические игры или, может, коммерческая выгода, но совсем не наши разработки как таковые. Однако, когда всё завершится, когда либо он доведёт начатое до конца, либо оппоненты прижмут его к стенке, когда всё раскроется, у всех в ушах будет звучать именно его имя. Все будут размышлять о его амбициях, о его ошибках, о возможных иных исходах. Этот человек, который ни разу вживую не смотрел, как спонсируемые им разработки меняют на глазах людей, превращая в неуправляемое жалкое подобие разумного существа, станет очередным символом, тянущимся в века. А мы представимся очередными рядовыми сотрудниками, которых, по мнению остальных, можно заменить на следующего по мановению пальца. Вместо наших страстей и желаний все будут видеть нас винтиками в системе, слепо исполняющими заказ. Вместо личностей они объявят нас бесхребетными и бездушными пособниками. Вместо наших фамилий в истории останутся лишь строка с количеством и подписью “ученые-биологи”.

— Вряд ли нас причислят к жертвам, здесь я с тобой согласен. Слишком много лет мы с тобой варимся в этом котле. А насчёт молодых, их ещё могут признать сбившимися с пути и слепо доверившимися и сбавить строгость наказания.

— Ты не понял. Даже если случится чудо, и мы с тобой окажемся на свободе, а не на пожизненном, даже если никто не вспомнит о нашей судимости, наше время прошло. Я долгое время не желал замечать, насколько сильно изменился. Каждый раз, когда прибывали новые лаборанты и они мне казались всё более чужими людьми, с непонятным, вымученным мышлением, я говорил себе, что проблема в молодом поколении, в плохом образовании, низком воспитании. Но нет, это я. В последнее время я представляю, что я вновь на свободе. Что я могу быть, где захочу, говорить, о чем хочу, и двери всех институтов для меня открыты. И тогда меня охватывает страх. Потому что мне не о чем говорить. Все эксперименты, что я проводил последние семь лет, — это не то, о чём я могу с гордостью кому-то рассказать. Я должен буду жить с тем чувством, будто у меня и не было этих семи лет. И для новых исследований я уже не подхожу. Весь мой юношеский запал давно сгорел. Сейчас меня держат лишь уже имеющиеся исследования. Дело не в том, что я привязался к своему делу, а в том, что я боюсь признать все предыдущие годы, которые я ещё горел, бессмысленно прожитыми. На новые притязания у меня больше не осталось сил.

Борисыч смолк.

Внизу едва заметная рябь омывала отвес склона, на котором возвышался объект, однако в голубом зеркале виднелись и темные следы. Это подводные скалы — какие едва ли не касающиеся поверхности воды, какие притаившиеся в глубине. С высоты они казались совершенно не опасными, гораздо больше пугала высота. Но мозг осознавал: падение в воду ещё могло дать тот шанс на выживание, который исчезал, стоило ошибиться хоть на несколько сантиметров. Скрытые под водой валуны не дали бы и мизерной поблажки организму спастись от смерти.

Одно из таких темных пятен виднелось прямо под лестничным пролетом. Борисыч остановился на нем взглядом. Его четкость и особая темнота явственно говорили о высоте подобного каменного выступа. Едва ли полметра водной массы скрывали сточенный течениями пик. Стоило лишь сделать шаг влево, и он оказывался прямо внизу.

Голос Николаича донесся до Борисыча словно издалека:

— Я знаю, что сможет тебя успокоить.

Рука с зажатой в ней пачкой сигарет коснулась плеча.

— Нет, не хочу, — без особого усердия попытался отказаться Борисыч.

— Бери.

То ли тон Николаича показался излишне настойчивым, то ли сам Борисыч не нашёл в себе сил сопротивляться. Ощущение окончания его пребывания на объекте, которого он тайно желал долгие годы, стало едва ли не физическим, однако легче от этого не становилось. Мысли об иной жизни всегда гнались прочь, и, даже если им удавалось достичь сознания, они всегда касались прошлого или альтернативного настоящего. Но впервые за всё время пришлось взглянуть в глаза будущему.

Борисыч потянулся к пачке. Она оказалась практически пуста: хватило только на него одного. По привычке, Борисыч поднёс сигарету к губам, когда почувствовал исходящий от неё холод. Вместо бумаги, его губы коснулись прозрачного стекла.

— Что это?

Борисыч принялся рассматривать переданную ему вещицу. Это оказалась тонкая пробирка, выкрашенная под цвет сигареты. Внутри неё находилась какая-то жидкость, но под слоем краски разглядеть её не представлялось возможным.

— Это способ сохранить душевное равновесие в грядущие тяжелые времена, — невозможно было сказать, чего в словах Николаича было больше: правды или издевательства, — но гордость в его голосе звучала очевидная.

— Каким образом?

— Борисыч, ты, кажется, говорил, что недоволен складывающимся положением дел? Что считаешь поведение руководства предательством? Что нас делают крайними? Но, в таком случае, не станет ли справедливым, если ты первым подложишь свинью нашему начальнику?

Борисыч вопросительно посмотрел на товарища.

— Он ведь политик или бизнесмен, как ты точно подметил, — принялся объяснять Николаич, бросая взгляд то на дверь, то на пробирку. — Его интересуют не научные разработки, а политические игры. Исследования он использует как инструмент, не более. И все, кто с ним варятся в одном котле, такие же. Они видят друг в друге коллег или оппонентов, но мы с тобой для них всего лишь средства для получения необходимого результата. Так разрушь их планы и ожидания! Внеси непредвиденный элемент в их мир, который они так тщательно выстраивают! Эти люди всегда смотрят далеко вперёд, их планы не ограничиваются одним-двумя годами. Через пять лет они уже видят себя совершенно иначе: выше, увереннее, богаче. Но стоит тебе вылить содержимое в воду, и они сами окажутся в пучине обстоятельств, о которых совершенно не знают. Руководитель столько лет давал нам играться, подобно котятам, а теперь выбрасывает на улицу. Так заставь его самого почувствовать себя тем самым котёнком. Всё в твоих руках.

Борисыч задумчиво поглядел на пробирку.

— Тебе решать, — повторил Николаич.

Беззвучно слетела герметичная крышка, и меньше сотни грамм вещества полилось в спокойные воды океана. Бесцветная жидкость рассыпалась на неразличимую морось ещё в полете, и лишь мгновение до того, как она коснулась воды, можно было наблюдать радугу.

Губы Николаича дернулись вверх. Сейчас он напоминал довольного жизнью кота. Старого, потрёпанного, но довольного.

В отличие от своего друга Борисыч не мог похвастаться тем же. На душе его скребли кошки. Находясь в состоянии аффекта, он не отдавал себе отчета в том, что делает. Слова Николаича казались ему разумными и верными, но вот в руке он держит пустую пробирку, и в сознание лезут мысли, которые должны были прийти на мгновение раньше.

— Николаич, это ведь разработка твоей лаборатории?

— Не просто разработка, — Николаич не мог скрыть удовлетворения. — постоянными неудачами может похвастаться лишь твоя лаборатория, а это — готовый результат.

— То есть, это последний штамм?

Будь Борисыч гражданским человеком, его бы бросило в дрожь. В худшем случае, его бы охватила паника. Но он давно изменился, и осознание совершенного поступка заставило его лишь чуть взбодриться. Не броситься решать возникшую проблему, но приготовиться к кардинальным изменениям. Возможно, смирение, которое воспитывалось в нём годами, теперь стало основной реакцией на всё происходящее в целом.

— Возбудитель Голода. Оставил себе одну колбочку, перед тем, как началось массовое изъятие.

— Это его название? В документах он также значится или на латыни?

— Я не старый профессор, который смакует латынь, словно вербальный гурман, и не безусый студент, для которого латынь — это способ показать своё превосходство перед сверстниками, — Николаич поморщился. — Название должно только определять объект, остальное — пустой фарс. Возбудитель Голода — бактерия, влияющий на лимбическую систему человека. Попадая в мозг, она вносит изменения в систему мотивации и поощрения, выявляя особую потребность зараженного в утолении голода. Иммунная система живых существ сейчас воспринимает её как питательное вещество, из-за чего бактерии, не попавшие в нервную систему, чаще всего усваиваются. Однако кровеносная и лимфатическая системы являются наиболее благоприятными, вследствие чего их скорость деления многократно увеличивается и потери, идущие на питание организма, не становятся критическими. В то же время из-за высокого содержания бактерии Возбудителя Голода активируются системы внутренней секреции, увеличивается потливость, в запущенных случаях — насморк, слезотечение, активное мочевыделение. Однако, считая Возбудитель Голода пищей, на подобные выделения ярко реагируют иные зараженные. В ряде поведения асоциальных видов выявлено их агрессивное нападение и стремление поглотить своих сородичей: в течение часа у рыб, двух часов — у рептилий и земноводных, около двенадцати у птиц и млекопитающих. Социальные существа были более сдержанны: наиболее раннее убийство среди ворон, заражённых бактерией, произошло через 8 часов после заражения. В среднем — около суток, но здесь ещё играет роль масса организма.

— Думаешь, скоро нас ждёт глобальная эпидемия? — Борисыч глядел в бескрайнюю водную гладь.

Рябь начала сменятся небольшими волнами. Возле берега, где массы воды ласкали скалу, это было особенно заметно. Тучи на горизонте ещё не появились, но уже можно было с уверенностью сказать: затишье кончилось.

— В неблагоприятной среде бактерия входит в анабиоз. В морской воде он может длиться до трёх суток. В то же время бактерия без проблем попадает в организм через дыхательную, пищеварительную и половую систему. Заражение рыб в ближайших водах лишь вопрос времени, а дальше природа всё сделает за нас. Не думаю, что до критических эксцессов кто-нибудь обратит внимание на изменение в поведении фауны, а когда обратят, будет уже поздно. И всё равно это ничего не даст, потому что все данные по разработке есть лишь в базе у нашего руководителя, который, могу спорить на пачку сигарет, не будет раскрывать информацию до последнего. И даже если раскроет, прелесть заключается в том, что моя лаборатория давно отстала в создании естественного врага для бактерии Возбудителя Голода. С последней модификации бактериофага, бактерия претерпела сильные изменения, так что он её даже не воспримет.

— Решил устроить апокалипсис?

— И мы его сделали, — Николаич улыбнулся. Именно улыбнулся, а не сымитировал улыбку. Если бы Борисыч не знал повода, он бы решил, что случилась неописуемая радость. Хотя сейчас для Николаича именно так и было.

— Ладно, пора, — Николаич выпрямился и сделал глубокий вдох.

В скором времени ещё неизвестно, когда ему удастся набрать полную грудь чистого прибрежного воздуха. Взгляд его метнулся по округе, словно намереваясь сохранить в памяти ту яркость и разнообразие цвета, которой он будет лишён совсем скоро.

— Сейчас нам лучше находиться на своих местах.

Борисыч проследил за взглядом товарища. Вдоль линии берега, где спуск был не слишком отвесен, а суша ушла далеко вперёд, намереваясь урвать пространство у моря, виднелась процессия. Маленькие черные фигуры, лишь отдаленно напоминающие человеческие, насколько позволял рельеф, пробирались, поддерживая друг друга. Не будь сейчас на небе яркого солнца, заставляющего держать взор ниже и выделяющего темные объекты в своих лучах, их бы даже не заметили. Хотя через несколько минут группа людей будет скрыта окончательно: ближе к объекту заросли становились гуще, а небо уже утратило былую чистоту. Вместе с ветром от горизонта тянулись тёмные тучи, предвещающие нешуточный разгул стихии.

— Предупреждать охрану будем? — скорее для профилактики, нежели из интереса, спросил Борисыч.

— Нет. Чем тише пройдет шум, тем меньше шансов, что кто-то пострадает.

Товарищи развернулись и направились обратно в здание.

— Странно от тебя слышать столь человеколюбивые слова, — усмехнулся Борисыч, вспоминая опустошенную пробирку. Оставлять её у себя смысла не было, а потому стеклянная колба отправилась на дно океана, вслед за своим содержимым.

— Разумеется, подобные вещи меня волнуют, ведь среди пострадавших могу оказаться я.

Николаич уже зашел внутрь, когда Борисыч окликнул его в дверях:

— Николаич, я знаю, что глупо об этом спрашивать, но… Как ты считаешь, был ли у нас шанс прожить свои жизни по-иному? Если бы мы не пришли работать на объект? Если бы наш руководитель всё делал ради научных достижений, а не личных амбиций? Могли ли мы стать учеными, которые гордятся своей работой? Были ли у нас люди, готовые нас поддержать в трудную минуту? Стали бы мы светилами науки с собственными последователями, а не преступниками и убийцами? Или всё же с нами с самого начала было что-то не так?

Николаич обернулся. На миг его лицо приобрело отреченное выражение. Тщательно скрываемая все эти годы тоска пробилась сквозь покров невозмутимости. Но это длилось всего мгновение. Всего мгновение некогда живший в этом теле человек выбрался на волю, чтобы напомнить, что он был некогда в этом мире. Но его время прошло, и маска холодного смирения легла обратно на лицо Николаича.

— Борисыч, ты и сам прекрасно знаешь…

История не знает сослагательного наклонения.