Второй шанс

Шум, от которого он проснулся, оказался грохотом мусоровоза за окном. Дэвид Миллер лежал неподвижно, прислушиваясь к тому, как этот звук растворяется в утренней тишине его дома. Не в тишине — в гулкой, плотной пустоте. Такой тяжелой, что, кажется, она давит на виски.

Семьдесят шесть лет. Вчера было семьдесят пять, а сегодня — первый день его семьдесят шестого года на этой земле. Разница была лишь в цифре. И в том, что поздравительные звонки уже отзвучали.

Он медленно, с привычной уже осторожностью, повернулся на бок. Спина отозвалась тупой, знакомой болью — старый друг-предатель, артрит. Колено заныло, предсказывая дождь, хотя за окном светило солнце. Он смотрел на луч, падающий на паркет, в котором плясали пылинки. Сара ненавидела эту пыль. Она вела с ней вечную войну, и всегда побеждала. Теперь пыль брала реванш.

Спускаясь вниз, он держался за перила, чувствуя, как дрожит в руке натертый лаком деревянный поручень. На кухне пахло остывшим кофе из автомата, который он купил себе в подарок пару лет назад. Он был слишком сложен, эта штука, но Сара разобралась бы с ним за пять минут. Дэвид просто нажимал на кнопку «кофе», и получалась темная, горьковатая жидкость. Почти как он сам.

На полу, у самой двери, лежало небольшое заветное кладбище — три картонные коробки разного размера. Посылки. Почтальон принёс их вчера, в самый день рождения, но у Дэвида не хватило сил их открывать. Открывать подарки в одиночестве — это как аплодировать самому себе в пустом зале. Жутко и нелепо.

С чашкой кофе в руке он опустился на корточки, снова кряхтя. Колени затрещали предупреждающе. «Хватит приседать, старый дурак», — пронеслось в голове голосом его покойного терапевта.

Первая коробка была от дочки, Эмили, из Сиэтла. Внутри, упакованная в десятки слоев пузырчатой пленки, лежала дорогая электронная рамка для фотографий. «Мы будем загружать новые фото внуков прямо через интернет, папа! Тебе не придется ничего делать!» — гласила открытка. Он поставил рамку на стол. Она была черной и безжизненной. Еще один немой укор его технологической беспомощности.

Вторая — от сына, Майкла, из Техаса. Настоящий ковбойский набор: ремень с огромной пряжкой и дорогая баночка какого-то модного средства для бритья. Дэвид провел рукой по своей щеке, которую брил раз в три дня, когда щетина начинала колоться. Ремень был красив, но слишком тяжел для его худых бедер.

Третья коробка была самой маленькой. От внучки, Лиззи. Ему стало теплее. Лизззи всегда чувствовала его. Внутри, в груде бумажных обрезков, лежали две вещи. Первая — старая, потрепанная фотография. Он и Сара, им чуть за двадцать, они на Кони-Айленде. Они смеются, у него рука на ее плече, ветер развевает ее волосы. Они смотрят не в камеру, а друг на друга. Второй подарок — новая, толстая тетрадь в темно-синей коже. На первой странице был написан всего один вопрос: «Дедушка, запиши, каково это — помнить всё?»

Ком в горле встал внезапно и болезненно. Он отпил глоток кофе, пытаясь смыть его. «Помнить всё»... Он помнил запах духов Сары в день их свадьбы. Помнил, как плакала Эмили, когда сломала руку в семь лет. Помнил панику октября 87-го и запах гари сентября 2001-го. Он помнил, как хоронил родителей, как хоронил друзей, как держал за руку Сару, пока ее дыхание не превратилось в тишину.

Он взял тетрадь и прошелся по дому. Пустые комнаты, в которых эхом отзывались его шаги. Гостиная, где когда-то собиралась вся семья на Рождество. Спальня, слишком большая для одного. Кабинет с книгами по химии и менеджменту, которые никто не открывал уже двадцать лет.

Он остановился перед большим зеркалом в прихожей. В него смотрел незнакомец. Седая, редкая шевелюра, лицо в паутине морщин, согбенные плечи, ввалившаяся грудь. Глаза... глаза были те же самые. Голубые, внимательные. Глаза пятнадцатилетнего Дэвида, запертые в этой развалине. Мозг, который все еще мог решать сложные химические формулы и строить финансовые модели, был заключен в тюрьму из ветшающей плоти.

Он потянулся к фотографии с Сарой. Палец дрогнул, проводя по ее молодому, счастливому лицу. «Что бы ты отдал, — прошептал он своему отражению, — чтобы оказаться там? Всего на один день?»

Мысль пришла не как озарение, а как тихий, настойчивый шепот. Не просто вернуться. Не просто увидеть ее. А исправить. Использовать все, что он знает. Все эти кризисы и взлеты, которые он пережил как пассивный зритель. Он, бакалавр химии, МБА, прошедший долгую жизнь в бизнесе. Он мог бы... он мог бы всё.

Он закрыл глаза, сжимая в руке фотографию. Он представил не Кони-Айленд, а свою старую школу. Запах мела и деревянных парт. Свой собственный, не знающий боли, позвоночник. Свое сердце, в котором еще не было этой дыры размером с Сару.

«Хоть бы на один день...» — выдохнул он, и голос его сорвался в старческий, усталый шепот.

Он не знал, была ли это молитва, проклятие или просто последняя надежда одинокого старика. Но он чувствовал это всем своим существом — жгучую, невыносимую жажду начала.

Он так и уснул в кресле, с фотографией на груди, под мерцающий экран электронной фоторамки, в которой все еще не было ни одной фотографии.

А за окном темнело, и где-то в механизмах вселенной, откликаясь на его отчаянный порыв, уже поворачивались невидимые шестеренки.