Второй Шанс

Сквозь дыру в крыше падал свет — бледный, равнодушный.

Эрик фон Крейц сидел в кресле с продавленным сиденьем и смотрел на портрет. Когда-то здесь висели картины предков, стояли доспехи, горели свечи. Теперь — только этот портрет, прислонённый к стене, да пыль на полу.

Краски потускнели. Холст порвался в углу. Но лицо осталось — её лицо. Элены. Матери.

— Ну что, — прохрипел он. — Дожили.

Семьдесят три года. Три четверти века. И что осталось? Пустой дом, пустое имя. Раймонд умер в изгнании — Эрик сам лишил его всего. Клауса он убил своими руками, когда понял, что брат предал его.

А Лия...

Эрик закрыл глаза. Сорок лет её лицо приходило к нему каждую ночь. Дочь профессора из академии. Девушка с тёмными косами и улыбкой, от которой замирало сердце. Он любил её. А потом — уничтожил.

Приказ на штурм поместья Альтберг. Он не знал, что она там. Не знал, пока не стало поздно. Её семья укрывала мятежников — так было в донесении. Когда он вошёл в горящий дом, спасать было некого.

— Дурак, — прошептал он. — Глупый старый дурак.

В кармане лежал камень. Маленький, гладкий, с выцветшей гравировкой. Его дала мать, когда ему было пятнадцать. Не знал, что это. Просто не смог выбросить. Около шестидесяти лет камень провёл в его кармане.

Он достал его. Пальцы — старые, узловатые, дрожащие — погладили гладкую поверхность.

— Зачем ты мне его дала? — спросил он портрет. — Что это? Почему я его хранил?

Она не ответила. Она всегда молчала. При жизни — когда отец наказывал его, когда слуги шептались за спиной. Она отворачивалась и молчала. А потом умерла, и он остался один. Так он это помнил.

— Я не хотел стать этим, — голос дрогнул. — Человеком, которым я стал. Но каждый раз мне казалось, что выбора нет. Что нужно действовать так...

Он закашлялся. Грудь горела. Лёгкие хрипели и булькали — изношенные, плохие, как и всё в этом теле. Он знал, что умирает. Чувствовал каждым сантиметром своей высохшей плоти.

— Если бы можно было начать сначала, — прошептал он. — Я бы всё сделал иначе. Не ради себя — мне уже всё равно. Но ради них. Ради тех, кого я уничтожил.

Смеркалось. В углу скреблась крыса. Или дом наконец рушился. Эрик не пошевелился. Пусть.

Он закрыл глаза и сжал камень в ладони.

— Дай мне ещё один шанс, — сказал он. Не знал, к кому обращается. К матери? К богам, в которых не верил? — Один. Я обещаю, что не стану тем, кем стал.

Камень вспыхнул.

***

Свет — яркий, белый, пронзающий глаза.

Крик — его собственный крик.

И боль. Резкая, сконцентрированная в груди, в голове, везде сразу.

Эрик распахнул глаза и рывком сел. Сердце колотилось так, что он чувствовал каждый удар. Руки схватились за край кровати, сжимая простыню.

Молодые руки. Без старческих пятен. Без морщин. Без узловатых суставов.

Он замер. Медленно поднял руку к лицу. Кожа — гладкая, упругая.

— Что...

Голос. Высокий, срывающийся. Не его голос. Или его, но другой. Моложе.

Он огляделся. Комната. С ровным потолком, стенами без трещин и грязи, лепниной по углам. Знакомой лепниной.

— Нет, — выдохнул он. — Нет-нет-нет.

Он узнал это место. Свою комнату. Ту, где провёл детство. Откуда началась вся его жизнь.

Эрик попытался встать. Ноги подкосились. Он схватился за столбик кровати. Мир плыл перед глазами.

«Это бред, — подумал он. — Предсмертный бред. Мозг угасает».

Но тело не чувствовалось умирающим. Слабое, нетренированное. Но живое.

Он снова открыл глаза и медленно выпрямился. Сделал шаг. Другой. Пол под ногами был твёрдым, настоящим. Холодным — он босиком.

Зеркало. Ему нужно зеркало. Он нашёл его у стены — в резной раме, которую помнил. Лицо в зеркале смотрело на него — чужое и знакомое одновременно. Пятнадцать, может, шестнадцать лет. Худое, с острыми скулами. Тёмно-каштановые волосы. И глаза — серые, как у матери.

— Этого не может быть.

Он схватился за край зеркала. Сердце билось так сильно, что отдавалось в ушах. Страх сжимал грудь.

«Я умер, — подумал он. — Я точно умер. Там, в кресле. Я чувствовал, как останавливается сердце. А теперь это. Что это? Награда? Наказание? Сон?»

Он не знал. И это пугало больше всего.

Дверь открылась.

Эрик вздрогнул и резко обернулся. На пороге стоял человек — высокий, сухой, с седыми волосами и аккуратно подстриженной бородой. Костюм безупречный, взгляд спокойный.

— Молодой господин? — голос был знакомым, но не таким, как в памяти. Не старческим. — Вам плохо?

Ганс. Дворецкий дома Крейц. Человек, который служил ещё его деду. Человек, который всегда был рядом и молча поддерживал его. Эрик помнил это — последнего человека рядом с ним.

— Ганс?

Дворецкий слегка наклонил голову. В его взгляде мелькнуло внимание. Он заметил, что с молодым господином что-то не так.

— Молодой господин Эрик. Вы кричали во сне. Я пришёл проверить.

«Кричал во сне, — подумал Эрик. — Для него я просто подросток с

кошмаром».

Он заставил себя выпрямиться. Усмирить дрожь в руках. Выровнять дыхание. Нельзя показывать, что что-то не так. Пока он сам не понимает, что происходит.

— Всё хорошо, — голос всё ещё срывался. — Просто сон.

Ганс кивнул. Не поверил — Эрик видел это по его глазам — но не стал расспрашивать. Дворецкий никогда не лез с вопросами.

— Завтрак через час. Ваш отец ожидает вас в малом зале. После вчерашнего разговора.

Эрик напрягся. Вчерашнего разговора? Какого? Он не помнил. Не мог помнить — это было в прошлой жизни.

— Я понял, — сказал он. — Я буду.

Ганс кивнул и вышел. Дверь закрылась бесшумно.

Эрик опустился на край кровати и посмотрел на свои руки. Молодые. Сильные — потенциально. Он знал, как их тренировать. Пятьдесят лет фехтования, магии, войны — всё это было в его памяти.

«Если это второй шанс, — подумал он, — то зачем? Кто дал его мне? И почему?»

Он сунул руку в карман ночной рубашки — и замер.

Камень. Маленький, гладкий, с выцветшей гравировкой. Тот самый. Тот, который он держал в руке, когда умирал.

Он был здесь. С ним.

Эрик вытащил его и поднёс к свету из окна. Камень молчал. Но он чувствовал в нём что-то. Не тепло — присутствие. Как будто камень был живым. Или в нём было что-то живое.

— Ты сделал это? — прошептал он. — Ты вернул меня?

Камень не ответил. Но Эрик был уверен — это не совпадение. Камень был частью всего этого.

За окном каркнула сорока. Эрик поднял голову. Пятьдесят семь лет отделяли его от момента, когда он умрёт в кресле с продавленным сиденьем.

— Ладно, — сказал он тихо. — Посмотрим, что из этого выйдет.

* * *