Второй Шестой переулок, налево

Бывают такие улицы, куда хоть раз в жизни попадешь – никогда не забудешь. И даже не потому, что там есть красивый барский дом с колоннами или дремлющими у крыльца каменными львами, и не оттого, что именно на ней шустрый карманник стащил у вас кошелек. Вовсе нет! Вы запомните ее из-за странного названия. До того неожиданного, что сразу становится ясно: на этой улице все весьма необычно и загадочно.

Как раз такая и была в провинциальном городке Щучино, на самой его окраине, одним концом вырастая из широкой и длинной улицы, а вторым упираясь в высокую грабовую рощу. И называлась она - Второй Шестой переулок. Да, именно так: Второй, но Шестой.

С непривычки у любого зеваки, случайно попавшего сюда, от удивления округлялись глаза. Он останавливался и начинал суетливо осматривать дома в поиске адресных табличек, надеясь обнаружить ошибку или, на худой конец, заметить скрытую камеру какого-нибудь местного шутника. Но при виде одинаковых надписей замирал, словно в оцепенении, потом доставал фотоаппарат и делал снимок, чтобы после похвастаться перед кем-нибудь своей невероятной находкой.

Но щучинцам это название не казалось чем-то необычным или нелогичным. Все знали, что когда-то давным-давно в их городке была всего одна крупная улица, к которой примыкали несколько переулков: Первый переулок, Второй переулок, Третий, Четвертый, Пятый, Шестой и Седьмой…

С высоты птичьего полета улица походила на сороконожку с кривоватыми лапками-переулками. По одну сторону их было три, а по другую - четыре. Но однажды между Шестым и Седьмым возник еще один, самый маленький. Название выбирали между Вторым с половиной и Вторым Шестым переулком. Остановились на том, который звучит короче. Так улица-сороконожка наконец-то перестала прихрамывать, обретя какую-никакую симметрию.

Но любопытна эта улочка была еще и тем, что на ней располагались всего два дома, построенные друг напротив друга.

В первом доме жила семья по фамилии Коршак. Папа, мама и трое ребятишек. Дети эти были тройняшками: две девочки и мальчик.

Девочки, Марта и Майя, походили друг на дружку, как правая рука на левую – одинаковые, да не совсем. Обе курносые, голубоглазые, с немножко оттопыренными ушами, задорными косичками, черными ресницами и широкой, слегка щербатой, улыбкой. Чужие люди различали их только по одной единственной примете: на левой брови Марты виднелся небольшой шрамик – привет из детства, когда она оступилась и рассекла бровь подлокотником папиного кресла. Но мать с отцом знали: у Марты правое ухо оттопырено чуть больше левого, а у Майи – точно наоборот, словно сестры были зеркальным отражением друг друга. Хотя, по правде говоря, и родители то и дело путали дочек, когда не всматривались.

Мальчик Леон не был похож ни на мать, ни на отца, ни на своих единоутробных сестер. И можно было предположить, что в родильном отделении чете Коршаков в довесок выдали малыша-отказника, дабы избежать бабьего царства в доме и порадовать главу семейства долгожданным сынком. Но роды у пани Коршак принимала ее подруга пани Возняк, так что ошибка или усыновление полностью исключались – птенцов, действительно, было трое.

Главной отличительной чертой Леона Коршака была копна медно-рыжих кудрявых волос, в то время как все остальные члены семьи имели каштановые шевелюры. Вдобавок ко всему эту пылающую рыжую гриву разбавлял всего один единственный русый завиток прямо за правым ухом. Он был похож на дерзкий и упрямый сорняк среди пышно разросшейся календуловой клумбы, какая разбита перед городской ратушей. Но если клумба, благодаря регулярной прополке, всегда оставалась безупречно оранжевой, то Леонов завиток своенравно бликовал на солнце и не думал рыжеть под стать всем остальным кудряшкам. Глаза у Леона были болотно-зеленого цвета, а ресницы совершенно белесые. Парнишка так же, как и сестры улыбался широко и естественно, очаровывая всех вокруг игривыми ямочками на щеках. Правда, его белоснежные зубы были слегка великоваты. Впрочем, неправильный прикус нисколько не портил этого милого мальчугана.

Папа, пан Ян, очень гордился тем, что одним метким выстрелом сумел обеспечить семье сразу троих наследников. Мама, пани Анна, тоже была горда собой, но периодически сожалела, что вместе с тройней природа не дала ей еще две пары рук.

Второй дом во Втором Шестом переулке пустовал. Он не был заброшенным, просто его хозяйка, престарелая пани Элоиза Шварц, недавно покинула этот мир. А поскольку о ее родне давно уже никто слыхом не слыхивал, дом заперли на замок и стали разыскивать наследников.

Удивительным было то, что за десять месяцев сад позади дома не зарос, кусты сирени цвели еще пышнее, чем прежде, крапивное цунами не поглотило двор, и даже ласточки, свившие гнездо над окном гостиной, не сумели заляпать стекло своими бесстыдными узорами. Было стойкое ощущение, что за домом кто-то присматривает. Хотя никого и никогда ни Коршаки, ни другие жители Крупной улицы не видели.

Пани Шварц долгое время преподавала рисование в местной гимназии. Это была статная, степенная старушенция, которая всегда носила алый берет с черной кружевной вуалью и часто забывала снять испещренные мелкими брызгами красок нарукавники, в которых работала в учебных мастерских. Но главной деталью ее ежедневного костюма была меховая горжетка в виде черно-бурой лисички. Эту вещь пани Шварц носила даже летом в самый солнцепек, то и дело обмахиваясь веером. Многие могли поспорить, что видели, будто она периодически начинала махать им даже перед носом горжетки, обвивающей ее острые плечи.

Когда пани Шварц шла по улице, все, кто был в это время рядом, медленно поворачивали голову ей вслед. Потому что даже в свои немолодые годы она ходила с идеально прямой спиной, высоко держа подбородок, и одаривала прохожих таинственной полуулыбкой и кивком. Никогда не спешила, не оборачивалась, не раздражалась, а была какой-то невозмутимо спокойной от всего, что ее окружало.