Выбор Харона

С самой юности Харон соперничал с Аидом. Ему требовалось разжигать в себе дух соперничества, иначе на него наваливалась апатия, и не было никаких стимулов делать хоть что-то. Что-то хотеть, чему-то учиться, чего-то добиваться. Хотя мечта у него всё-таки была – окончательно порвать с домом, подземным пристанищем тьмы, где его родители играли не последнюю роль. Отец Харона – бог Эреб, был олицетворением вечного мрака, а мать – богиня Нюкта – символом ночной темноты. Это старые боги, сумрачные брат и сестра, рождённые ещё предвечным Хаосом. Но Хаос давно повержен, титаны заточены в немыслимые глубины Тартара, и юные весёлые боги во главе с Зевсом празднуют торжество. Новая власть всегда рядит по-своему, и Харон не верил в возможность возглавить тёмное царство. Спасибо, что хотя бы со старыми богами обошлись милостиво и оставили им их вотчины. Пусть Зевс любит воздушные замки, горные вершины, полёты среди облаков и птиц; никогда он не спускается вниз, под землю. Но он – власть, а никакая власть не может обойтись без мест заточения тела и тем более души. И править этим местом должен свой, близкий.

Вот почему, думал Харон, к ним так часто является Аид – брат громовержца, вот почему он так добр и внимателен с ним и другими обитателями подземелья. И вот почему лучшей фигуры для соперничества нет. Скорость бега, точность стрельбы из лука, умение держаться на спине быка и даже глубина спуска в бездну – на всё откликался Аид, и во всём доказывал превосходство. «Это будущий царь, – размышлял Харон, – и однажды мне придётся преклониться перед ним. Или уйти».

Казалось, и сам Аид давно смирился со своей участью. Это было видно отнюдь не в алчных взглядах на трон – подземное убранство он оглядывал, скорее, с неприязнью. А вот на убранство рощ, простор лугов, дикость чащоб, бежево-голубую нежность морского берега смотрел с тоской, и каждый раз, когда Аид застывал в безмолвии перед особенно живописной картиной природы, Харон догадывался – он прощался.

– Неужели нельзя не подчиниться? – Прямо спрашивал Харон Аида.

– Судьба – это меч, который висит не только над смертными, – отвечал тот. – Всё решено, и так тому и быть.

И он торопился получить от своей пока ещё вольной жизни как можно больше радостей и удовольствий, будто бы впрок. Но одно заботило его – женитьба. Однажды он так и сказал Харону:

– Сердце ждёт влюблённости, но Эрот облетает меня стороной, проклятый мальчишка. Если я не найду себе суженую сам, мне придётся жениться на той, кого укажет брат, ведь негоже оставаться царю без царицы.

Но если широко открывать ворота, однажды в них кто-нибудь войдёт. Так и случилось. Это было в начале весны, когда Харон с Аидом, по обыкновению, бродили в рощах с луками на плечах в поисках неосторожной добычи. И увидали чудесную картину: Персефона, дочь богини плодородия Деметры, медленно парила над нежным лугом, словно боясь вытоптать хотя бы травинку. На её плечи была наброшена белая, воздушная, полупрозрачная накидка – от головы и до пят. Персефона медленно водила руками, будто лаская траву, и после её движений луг покрывался весёлыми пёстрыми цветами. Охотники остановились, затем, боясь быть замеченными, спрятались за деревьями, и следили за молодой и прекрасной богиней, пока та не скрылась из виду, оставив за собой манившие пчёл и бабочек цветочные ковры.

Харон потерял покой. Для него, проведшего большую часть жизни во тьме среди мёртвых душ, картина пробуждения природы под дланями Персефоны показалась самым волнующим и великолепным из всего, что он видел. И сама Персефона показалась прекрасной; как не похожа она была на обитательниц Тартара, всегда сумрачных, страшных, неласковых, как мать… Что же ему делать? Разве получится это забыть? И тогда Харон решил поговорить с Аидом, спросить у него совета. Но не вышло – при встрече тот и рта не дал раскрыть Харону:

– Я полюбил, понимаешь ты это, полюбил! Никогда ещё не видел я столько могучей силы и божественной красоты вместе. Да простит меня Афродита, но её красота мне кажется холодной, будто бы высеченной из камня, пугающе идеальной и потому скучной, а в Персефоне пылает очаг Гефеста, само солнце пышет жаром в её очах, и вся природа откликается на одно лишь мановение руки, и тянется к ней, вплоть до последней травинки, и готово беззаветно служить…

И долго ещё Аид пел оды в честь Персефоны, гремел славословиями, сыпал сравнениями, громыхал клятвами. А Харон думал с тоской, что вот оно – очередное соперничество, которое ему не выиграть. Кончилось тем, что Аид, доведя себя до любовного исступления, отправился на Олимп, чтобы найти богиню Деметру и потолковать с ней о женитьбе на дочери.

Долго не видел Харон Аида, а когда тот явился, был темнее вод Ахерона. Деметра отдала право выбора Персефоне, рассказал он, но та воспротивилась замужеству. Она строптива и горда, и не хочет становиться женой того, кто ей не люб. Аид как будущий царь подземелья внушает ей настоящий ужас: как будет она, молодая и цветущая, покровительница природной красы, жить в бесцветном царстве смерти? Как смириться с безвременьем вместо чудесной смены времён года, с блуждающими тенями вместо озорных игр лучей – посланцев Гелиоса, со скорбью и стонами вместо беззаботного щебетания птиц?

– Она отвергла меня, – горестно сокрушался Аид, – не захотела разделить мою судьбу, предпочтя зелёный трон чёрному. Но я сломлю её волю!

А Харон втайне ликовал, слушая это. «У меня есть шанс, – думал он, – ведь я не заточён в Тартаре, мой рок не висит надо мной, и выбор пути всё ещё впереди!». Давно уже он повадился бродить в одиночестве, надеясь встретить Персефону и открыться ей. И Фортуна смилостивилась над ним: однажды Харон встретил богиню на берегу пруда, где она любовалась кувшинками и плела венок из прибрежных травинок. Сын Эреба и Нюкты сел рядом – юный, высокий, красивый, хотя и отмеченный непреходящей, подземной бледностью, – и дочь Деметры не прогнала его. Для Персефоны Харон был представителем чуждого мира, незнакомого и пугающего, но, не в пример Аиду, его речи не отталкивали богиню, а увлекали нездешним очарованием. Возможно, потому, что не было в них аидовой обречённости на вечность во тьме, странно настоянной на пылкой самоуверенности. И так было и в первую встречу, и в последующие.

Они уже не надеялись на случай, а сговаривались заранее, сокращая промежутки между свиданиями до одного дня. Харон пел сочинённые им гимны красоте Персефоны, благодарил Афродиту за милостивый дар, и безудержно мечтал о своей – или, быть может, их – будущей жизни. Под солнцем, конечно, под синевой небес, в смене погод и сезонов, в свежести ароматов плодородящей земли. А об её изнанке, ставшей чёрным небесным сводом для мёртвых душ, не хотелось и вспоминать. Как и об Аиде, что скоро сядет на трон в одиночестве и потребует у Тартаровых обитателей преклонения колен.

Однако укрыться от взоров богов нельзя: они тебя не видят, только когда сами того не желают. Но Аид желал, желал сильно и страстно, и после отказа желал ещё больше. Скоро спускаться вниз, и он не хочет делать это один, только ведя за руку свою избранницу, спускаясь всё ниже, через толщу земли и широту рек, всё ниже, привыкая ко тьме, к крикам мертвецов… Белые одежды теперь Персефоне ни к чему, он приготовил ей серую хламиду, похожую на саван. Только времени всё меньше, и нужно спешить…

И вот в один из дней Харон не нашёл свою возлюбленную в месте условленной встречи. Он звал её, он метался, он просил Гермеса найти её и передать весточку, но бог-гонец лишь пожимал плечами. Мать Персефоны, Деметра, тоже была в растерянности – на Олимпе юную богиню давно не видели. Харон стал бродить в округе, как когда-то – надеясь на случай, на то, что это лишь недоразумение, и скоро всё разъяснится, а дурные мысли гнал, как ворон с поля. И в таком состоянии его застигла весть из дома, что Аид восшёл на престол Тартара, и не один, а с молодой женой, лица которой никто не видел.

Стоит Харон в тронной зале и смотрит на торжественное и довольное лицо Аида, и на тёмный силуэт рядом с ним – без лица, без имени, без голоса. Но не нужно всё это Харону: он знает, кто укрыт серым саваном.

«Это конец, конец всему», – думает несчастный влюблённый. Надо было бежать, далеко-далеко, на край мира, в страны неутолимой дикости, в земли свирепых богов, и там искать убежища, пусть на чужбине, зато вместе. А теперь что? Бежать одному? Или скрыться в самой глубине Тартара, в заповедных местах, знакомых лишь Эребу и Нюкте, старым родителям, целующим ступни узурпатора? Харон летит в глубину, чтобы предаться боли и тоске, чтобы думать и искать выход. Может, просто выпить воду Леты? Но забыть лучшее, что с ним было в жизни, предав его… Нет, не то, никогда. Может, спасти её? Но Аид сильней, он брат Зевса, а кто он? И так сидел Харон неизвестно сколько времени, ведь не видно отсюда ослепляющего великолепия колесницы Гелиоса, чьи выезды сообщают жизни удобный богам и людям ритм. И не слышно капель клепсидр.

И вдруг за ним явились – стражники ночи, кормильцы Цербера, духи без лиц, и повели Харона наверх. К Аиду, который сидел один.

– Признаться, передо мной стоит дилемма, – сказал он, для наглядности погладив бороду. – Я могу тебя убить прямо сейчас, могу изгнать из своего царства и даже всей Эллады, могу пожалеть и отпустить восвояси. Ведь я знаю о тебе всё.

– Где Персефона? – спросил Харон, которого её судьба волновала куда больше собственной.

– Помнишь, я говорил, что судьба – это меч, который висит не только над смертными? Увы, Персефона не может вот так просто исчезнуть из мира, она слишком важная ступица этого бесконечного природного колеса. Огорчённая Деметра ушла с Олимпа и поселилась среди смертных, без дочери она не хочет и не может поддерживать равновесие времён года и плодородие природы. Красота мира померкнет, и наступит голод.

– Ты её отпустил? – Харон боялся смелости своих мыслей.

– Мне пришлось – за неё вступились все боги, в том числе брат. Но я не был бы собой, если бы не получил желаемого, хотя бы его часть. Треть года Персефона будет жить здесь, две трети – наверху. Но давай-ка вернёмся к тебе, – быстро переменил тему Аид, заметив воодушевление на лице Харона. – Как ты понимаешь, просто так отпустить тебя на поверхность я теперь не могу, иначе твои ноги однажды сами приведут тебя к Персефоне. Нельзя верить вам, держащим за пазухой стрелу Эрота. Но и убивать тебя я не хочу – ведь ты бог. И я придумал вот что: поступай ко мне на службу. Мне нужен лодочник, чтобы возить души мёртвых через Ахерон. Иначе я тебя просто запру в подземелье навеки, в самой глубокой и страшной бездне, вместе с душами поистине чёрных людей, выродков рода земного.

– Зачем мне служить тебе? Лучше запри меня, я готов. Если не видеть её, то какая разница, что видеть?

– Почему же не видеть её? Именно ты будешь два раза в год возить мою жену через Ахерон. Разве тебе мало? – Аид откровенно торжествовал, предвидя исход дилеммы, тем более что для Харона никакой дилеммы не было: он готов был благодарить Аида как благодетеля и целовать ему ступни, как отец и мать.

– Ты говоришь да?

– Да! – воскликнул Харон, и в тот же момент почувствовал огромную тяжесть прожитых лет, слабость членов, смутную беспричинную тревогу, неутолимое одиночество, неизбывную тоску старости. Кожа его сморщилась и потемнела, глаза потеряли зоркость, и даже одежда превратилась в лохмотья, расползавшиеся от ветхости.

– Иди к реке. Ладья и шест уже ждут тебя. И не забудь брать с каждой души монету. Ведь молодость – это не единственная плата за мою милость.

Так потекли века.

И плыла ладья Харона: с того берега – всегда полна, с этого – почти всегда пуста. Кроме дней, когда он вёз её – исполненную страсти освобождения, беременную силой созидания, влюблённую в свет. На Харона она почти не смотрела – то, что молодость покинула навсегда, не вызывает отклика в сердце Персефоны, то, в чём нет надежды на будущее, проходит мимо её разума. Прорастающее семя, тянущийся ввысь стебель, набухший бутон, зреющий плод – вот её вечный соблазн. А когда травинка вянет и клонится к земле, лист срывается в свою маленькую пропасть, а перезревший плод освобождает дерево от напрасного бремени, Персефона понимает, что пора и ей – туда же, вниз, в забвение, чтобы однажды вновь пройти по тому же кругу. И она садится в ладью Харона, и снова почти не смотрит на лодочника, ведь его круг не содержит новизны. Жизнь, в которой есть только бесконечный однообразный ритм, похожа на тело, состоящее из одного скелета. Не на что ей здесь смотреть. Персефона закрывает глаза. Путешествие подходит к концу, и она думает о следующей весне. Харон – тоже.

Так текут века.