Вьетнамский Фо-бо, или история одного отравления

Значит, так, друзья мои. Собирался я рассказать вам про экзотику. Про пальмы, про океан, про этих мопедов, которые носятся, как тараканы в коммунальной кухне после включения света...

Причём не просто рассказать, а с выражением, с географической ответственностью, с обязательной фразой "совершенно другая культура" и трагическим вздохом в конце, как у людей, вернувшихся из духовного ретрита в горах.

А в итоге вся философия путешествия уместилась в один эпизод.
В одну тарелку.

Вернее, в то, что было ДО тарелки и что наступило ПОСЛЕ.

Речь о супе.
О супе "Фо-бо".
Национальное достояние.
Культовое блюдо.
Гордость нации.
Гастрономический флаг.
Съедобный герб Вьетнама.

И мой личный враг номер один на тот момент.

Причём враг коварный. Не такой, который сразу выходит с ножом и кричит: "Сейчас будет плохо".
Нет. Этот улыбается паром, пахнет базиликом и делает вид, что пришёл с миром.

Дело было в Ханое.

Городе, который сначала воспринимается как шум, потом как хаос, а потом как шумный хаос с системой, просто система эта тебе не выдаётся при въезде, как инструкция к микроволновке.

Улица - узкая как щель между шкафом и стеной в хрущёвке.
Асфальт - условный.
Тротуар - философский.
То есть он вроде есть, но только в виде идеи.

Всё заставлено пластиковыми стульчиками высотой с табуретку для кормления попугая.
Такие стульчики, на которые взрослый европеец садится не телом, а сначала надеждой, потом позвоночником, а потом уже - смирением.

Повсюду - чадящие мопеды, крики торговцев, запах бензина, рыбы и чего-то непонятно-пряного, словно на сковороде одновременно жарят кальмара, мокрую газету и смысл жизни.

Атмосфера, что называется, погружения.

Причём не туристического "погружения", когда тебе выдают браслетик и коктейль с зонтиком, а настоящего - с головой, ушами, ноздрями и немедленной потерей ориентации во времени и пространстве.

Я, как человек, желающий не просто посмотреть, а прочувствовать, решил:

надо есть там, где едят местные.

Не в ресторане для белых туристов с меню на английском, фотографиями блюд и вилками, которые выглядят как извинение перед желудком.

Нет.

Надо в эту самую гущу.
В котёл цивилизации.
В желудок города.

Выбрал я заведение.

Вернее, это был даже не магазин, а так, расширение тротуара.
Юридически - ничто.
Фактически - филиал народного здравоохранения с обратным эффектом.

Пожилая вьетнамка, лицом напоминающая добрую, но уставшую от жизни черепаху, что-то помешивала в огромном котле.

Не просто мешала.
Она вела с этим котлом долгий, многолетний диалог.
Как старый капитан с морем.
Как бухгалтер с налоговой.

Пар из котла поднимался столбом, словно там, на дне, варили не суп, а самые сокровенные тайны Азии, выжимку из прошлых династий, революций, дождей и переваренных туристов.

Вокруг сидели местные - худые, жилистые мужики, уплетающие нечто из больших мисок, чавкая с таким удовольствием, будто это не еда, а акт миропознания.

Они ели сосредоточенно.
Без разговоров.
Как люди, которые не сомневаются в выборе.
Как ветераны гастрономических войн.

Я сел.

Сел на этот детский стульчик, почувствовав, как мои колени упёрлись в подбородок, а позвоночник подал сигнал бедствия в штаб-квартиру мозга.

Тело сразу поняло:
"Мы в зоне риска".

Бабушка-черепаха посмотрела на меня одним глазом (второй был прищурен от пара) и что-то спросила.

Голос у неё был как у чайника - не громкий, но с внутренней угрозой.

Я, гордый собой, выдал заученную фразу:

- Фо-бо, пожалуйста!

Причём выдал с интонацией человека, который считает, что, выучив два слова, он уже интегрировался в культуру и может претендовать на гражданство.

Она кивнула.
Без эмоций.
Будто я заказал не кулинарный шедевр, а стакан воды.
Или подписал себе приговор, но это выяснится позже.

И вот она, миска.

Дымящаяся.
Ароматная.
Тяжёлая, как судьба.

Прозрачный бульон, в котором плавали плоские куски говядины (как потом выяснилось, она в этом бульоне и варилась секунд двадцать, не больше - прямо в момент моего заказа, видимо, ещё мычала), рисовая лапша, пучок зелени - мята, базилик, какие-то стебельки, похожие на усики инопланетной флоры.

Рядом - блюдечко с половинкой лайма и какими-то красными перчиками.

Красота.

Гастрономическая открытка.
"Привет из Вьетнама. Скоро тебе будет плохо".

Я, как заправский гастрономический разведчик, выжал лайм, кинул пару перчиков (для храбрости, для легенды, для последующего рассказа друзьям "я ел острое, местное") и начал.

Первая ложка...

Мир перевернулся.

Это был не суп.
Это была симфония.

Тонкий, кристально-чистый, но невероятно насыщенный бульон.
Мясо, которое таяло во рту, как политические обещания.
Лапша, впитывающая этот аромат, как губка впитывает последствия необдуманных решений.
Зелень, дающая взрыв свежести, как будто тебе в мозг открыли форточку.

Я ел и думал:

"Вот оно! Аутентичность!
Я постиг Вьетнам!
Я не турист, я - исследователь!
Я теперь не человек с рюкзаком, а ходячий путеводитель!"

Я съел всё.
До последней капли.

Выпил бульон прямо из миски, как это делали местные, с видом человека, который только что прошёл обряд инициации и получил тайное знание.

Чувствовал себя победителем. Героем. Колумбом с ложкой.

Первые звоночки прозвенели через час.

Не громкие.
Не тревожные.
Так, как звенит где-то вдалеке велосипедный звонок - вроде слышно, но думаешь, что это кому-то другому.

Что-то в животе заурчало.

Но не с голода.
А с вопросом.

С таким вежливым, почти интеллигентным вопросом:

"А что это, собственно, мы только что приняли на борт?"

Причём вопрос был сформулирован без паники. Скорее с любопытством. Как будто мой организм листал меню и вдруг наткнулся на незнакомое блюдо:
"Фо-бо. Острый. Экзотический. Возможны галлюцинации".

Я отмахнулся.

"Это адаптация, - подумал я. - Организм привыкает к новой флоре".

Флора, фауна, культура, традиции - всё это красиво звучит в путеводителях и абсолютно не учитывает тот факт, что желудок - существо консервативное, как бухгалтер из районной налоговой.

Через два часа адаптация перешла в активную фазу.

Мир сузился.

Сначала до размеров моего района.
Потом - до размеров квартала.
Потом - до размеров моего гестхауса.

А потом - до расстояния между кроватью и дверью в санузел.

Это расстояние стало для меня главным маршрутом путешествия.

Не Ханой - Париж.
Не Залив Халонг.
А "кровать - туалет".
С пересадками.
С ускорением.
С элементами спортивной ходьбы и лёгкой паники.

Я внезапно осознал, что:

То, что началось потом, друзья мои, не поддаётся описанию в приличных литературных жанрах.

Это был не просто понос.

Это был перфоманс.

Одновременно и трагедия, и фарс.
И балет.
И документальный фильм канала Discovery про выживание в экстремальных условиях.

Мой организм, воспитанный на пельменях и оливье, восстал.

Причём не стихийно, а организованно.
С профсоюзом.
С лозунгами.
С митингом всех внутренних органов.

Печень, желудок, кишечник и неизвестные ранее подразделения тела устроили экстренное собрание и приняли резолюцию:

"Долой экзотику!
Хотим гречку!
Хотим кефир!
Хотим назад в 2007 год!"

Это была не болезнь.
Это была революция.

Я лежал, обложенный бутылками с водой.

Местной, кстати.

Что было второй стратегической ошибкой.

Потому что, как выяснилось позже, местная вода - это отдельная глава вьетнамского фольклора, которую лучше изучать теоретически.

Я лежал и смотрел в потолок.

Потолок был желтоватый.
С трещинкой.
С пятном, похожим на карту Камбоджи.

И в голове крутилась одна мысль:

Ирония судьбы.

Я приехал за новыми ощущениями.
И получил их сполна.

Только ощущения эти были не те, что я хотел.

Вместо духовного обогащения - полное физическое опустошение.
Вместо познания культуры - жёсткий курс биологии на тему:

"Как устроен твой желудочно-кишечный тракт в экстремальных условиях и почему он тебя ненавидит".

Каждые десять минут организм напоминал:

- Ты хотел аутентичности? Получай.
- Ты хотел быть как местные? Будь.
- Ты хотел погружения? Погружаемся.

Я пытался философствовать.

Говорил себе:

"Это плата за опыт.
Это культурный налог.
Это, возможно, очищение".

Но философия плохо работает, когда ты знаешь точное количество плиток на полу в туалете и можешь назвать их по именам.

А самое смешное (теперь-то смешное, а тогда - нет) - это реакция окружающих.

Я позвонил администратору гестхауза.

Молодому вьетнамцу.

Голос у меня был такой, будто я звонил из бункера во время бомбёжки.

Корявым английским, с паузами между словами, я попытался объяснить ситуацию:

- Фо-бо... бэд... stomach... очень бэд...

Он выслушал меня без единой эмоции.

Абсолютно.

Как оператор техподдержки, которому в день звонят триста человек и у всех "ничего не работает".

Потом сказал:

- А, фо-бо. Нормально. Первый раз?

И повесил трубку.

Не "держитесь".
Не "мы вызовем врача".
Не "приносим извинения".

А:

"Первый раз?"

Через пятнадцать минут он постучал в дверь.

Осторожно, как в палату интенсивной терапии.

Протянул мне через щель два пакетика с каким-то местным порошком.

Пакетики были без надписей.

Просто белый порошок в прозрачном целлофане.

В любой другой стране я бы решил, что меня втягивают в наркобизнес.

- Пить. Утром будет хорошо, - сказал он.

И ушёл.

Ни сочувствия.
Ни расспросов.
Ни моральной поддержки.

Деловой подход.

Мол:

"Ты не первый.
Ты не последний.
Статистика".

И вот, в самые тёмные часы этой ночи…

Не метафорически тёмные.
А буквально.

Когда за окном уже не орали мопеды.
Когда Ханой на несколько часов перестал изображать из себя муравейник с реактивным двигателем.
Когда даже тараканы, кажется, взяли паузу.

Я лежал между двумя забегами.

Слабый.
Опустошённый.
С ощущением, что внутри меня провели генеральную уборку с применением огнемёта.

И именно тогда меня осенило.

Не вспышкой.
Не молнией.

Медленно.

Как доходит простая, страшная мысль:

«А ведь это не случайность».

Я понял глубокую, сокровенную суть этого «Фо-бо».

Это же не просто суп.

Это — инициация.

Ритуал посвящения.

Тест.

Экзамен.

Контрольно-пропускной пункт между:

Местные-то едят его с детства.

У них там желудки, я подозреваю, выстланы не слизистой оболочкой, а чем-то вроде:

А может, всё сразу.

А вот приезжему, белому, аккуратному, выросшему на йогуртах с пониженной кислотностью — это испытание.

Как скальпель.

Отрежет лишнее.

Отрежет самоуверенность.

Отрежет мысль:

«Я всё понимаю про этот мир».

Выживешь — молодец.

Принят.

Нет — ну, значит, посмотришь Вьетнам из номера с кондиционером.

И они, эти вьетнамцы…

Я вдруг ясно увидел это.

Они смотрят на нас, жрущих их фо-бо с восторгом туриста, и про себя усмехаются.

Не зло.

Спокойно.

С философской усталостью людей, которые знают результат эксперимента заранее.

«Ешь, ешь, — думают они. —
Сейчас ты ещё улыбаешься.
Фотографируешь.
Пишешь друзьям: “Я в аутентичном месте!”.
А через два часа будешь вести глубокий, интимный диалог с нашим белым фаянсовым другом.

И вот тогда…

Вот тогда ты поймёшь настоящий вкус нашей страны.

Не тот, что в ложке.

А тот, что в последствиях».

Утром я был пуст.

В прямом смысле.

И в философском.

Как выжатый лимон.

Как политическая программа без бюджета.

Как холодильник в съёмной квартире.

Но — жив.

Порошок, видимо, подействовал.

Или организм просто капитулировал, подписав акт о временном перемирии.

Я вышел на улицу.

Солнце.

Шум.

Мопеды.

Та же бабушка у котла.

Те же мужики на стульчиках.

Тот же пар, тот же запах, тот же бульон.

Они посмотрели на меня.

Не с сочувствием.

Не с насмешкой.

С профессиональным интересом.

Как на кандидата, вышедшего из экзаменационного зала.

И один из них, поймав мой взгляд, едва заметно улыбнулся и кивнул.

Не дружески.

Не торжественно.

Коротко.

По делу.

Мол:

«Живой.
Значит, прошёл».

Свой.

И знаете, что самое парадоксальное?

Через три дня…

Когда желудок успокоился.

Когда тело перестало дрожать при слове «бульон».

Когда память начала ретушировать подробности.

Я снова захотел фо-бо.

Не потому что забыл муки.

А потому что это было вкусно.

По-настоящему.

И это осознание было страшнее любого отравления.

Это как после драки вспоминать не боль, а удачный удар.

Как после пожара скучать по запаху дыма.

Как после развода листать старые фото.

Организм, только что восставший, уже требовал новой дозы этого адского, но божественного бульона.

Слабость?

Зависимость?

Стокгольмский синдром желудка?

Возможно.

Так что, друзья мои, мораль.

Аутентичность — она не в том, чтобы есть то же, что и местные.

Она в том, чтобы пройти через те же последствия.

И выжить.

И не просто выжить.

А захотеть повторить.

Потому что настоящий вкус страны — он не на языке.

Он:

Он в полной перезагрузке всего организма.

Когда из тебя выходит всё наносное:

городское,
европейское,
стерильное,
самоуверенное.

И остаётся только чистый, дрожащий, но живой человек.

Который теперь знает о Вьетнаме больше, чем любой гид из «Трипэдвайзера».

Он знает главное:

здесь выживает сильнейший.

Или тот, у кого с собой хорошие кишечные антисептики.

Так что, если соберётесь в Ханой…

И увидите этого улыбающегося мужика на стульчике…

Кивните ему.

Он свой.

Он прошёл через это.

Он пил из того же котла.

И вышел.

Ну…

Не совсем сухим.

Но живым.

А это в наше время — главная туристическая достопримечательность.