Выживший

Как и всегда, тяжёлые тучи прижимали горизонт к земле. Ветер тащил из промзон рваную дымку, и она ползла в город, забивая улицы сырым, липким туманом.

Я лежал на железнодорожных рельсах. Металл под спиной дрожал и гудел, отдаваясь где-то внутри черепа. Не сразу можно было понять, что из этого настоящее. Едва ли можно было разглядеть или расслышать хоть что-то естественное, что не выглядело бы чуждым рассудку. Лишь редкое, почти случайное движение ветра или треск ветки на дереве оставались знаком настоящего.

В тот день, когда всё изменилось, было жарко. Сейчас жара была лишь гулким эхом среди промозглого города. Огромный горящий шар навис над землёй, сметая всё живое на своём пути, оставляя меня единственным, кто каким-то чудом остался стоять. Я видел, как деревья вспыхивали, дома трещали и рушились, а всё, что дышало, исчезало в огненном вихре.

Не осталось ничего живого — ни жучков, ни насекомых, ни даже тени движения в траве. Птицы падали замертво на омертвевшую землю, их крылья застывали в воздухе. Всё, что когда-то было живым, теперь разлагалось под ногами, отдавая гарью и кислым запахом смерти.

И вместе с катастрофой пришло что-то ещё. Я не мог понять, что именно. Скитаясь день за днём, сколько себя помню, я оставался на этой земле. Время перестало для меня существовать. Я больше не считал дни. Лишь слышал зловонный возглас вдалеке — вопль, похожий на крик хищника, — и знал: я не один. Он не походил ни на человека, ни на зверя — что-то чуждое и непостижимое для человеческого слуха.

Навязчивые мысли окутывают мой разум и связь с миром расползается, теряя очертания. С каждым днём крик въедается в голову, медленно и неумолимо: я пытаюсь заглушить его — каждый день, дождём и громом, пальцы сжимаю сильнее, — но крик пробивается сквозь рокот грома тоже. С каждым разом это становится всё тяжелее.

Что-то холодное коснулось щеки. Я не сразу это заметил. Потом вторая капля ударила в переносицу, стекла к губам, оставив солёный привкус. Металл отозвался коротким, глухим звоном — будто рельсы вздохнули под тяжестью моего тела.

Веки защекотало, и мир слегка расплылся.

Асфальт. Тёплый, тёмный, блестящий. Ноги скользят, ботинки чавкают, и кто-то кричит позади — от смеха. Воздух режет лицо, дождь лупит прямо в глаза, но плевать. Мы бежим, толкаясь, падая, снова вскакивая. Лужи взрываются под ногами, вода летит в стороны — на штаны, на куртки, в открытые рты.

— Догоняй! — кричит голос друга и тонет в шуме.

Я перепрыгиваю через бордюр, почти лечу, раскинув руки, будто можно удержаться в этом полёте подольше. В груди жжёт — сладкая боль: от скорости, от смеха, от того, что мир огромный и мокрый, и весь наш. Я замешкался, ловя дыхание, и медленно поднял голову — холод сразу втянул меня обратно в реальность.

Я вскинул голову, чувствуя, как капли стекают за воротник и по шее. Небо разверзлось сильнее, и дождь рассыпался по лицу ледяными искрами.

Вдали, я заметил что-то маленькое и потрёпанное.

Что-то знакомое дёрнуло внутри меня. Я замер, наблюдая, как шар трепещет в воздухе, и веки сомкнулись сами собой, перенося меня в прошлое.

Я снова был ребёнком, с туго завязанным воздушным шаром в руке. Шар тянулся к небу, дёргаясь и подпрыгивая на ветру, будто пытался сорваться и унестись куда-то высоко, к облакам. Я бежал по мокрой траве, ноги, смеясь, бились в такт с его колебаниями, и казалось, что весь мир — только я и этот яркий шар, раздувающийся и играющий на ветру.

Шар наклонялся, взмывал, изгибался — маленькая радость в моих руках, которая вот-вот ускользнёт.

Шар дёрнулся, резко рванув вверх. Я потянулся сильнее, но верёвка скользнула сквозь пальцы. Он поднимался всё выше, подпрыгивал на ветру, пока не стал крошечным пятном, растворяясь в сером небе.

Капля снова ударила. Снова. Снова. Снова.

Шар исчез, уступив место мягкому свету в кафе. Глаз случайно зацепил свет в окне. Лампочка горела мягким горчичным светом, который прыгал по стенам с точно таким же цветом обоев. Кафе пустовало. Тише, чем ожидалось. Пусто.

Как давно? Я не знал. Или не хотел знать.

Свет медленно растекался по комнате, ложась тёплым пятном на стены и мебель, заставляя меня копаться в болезненных участках памяти.

Я сидел за столиком в том же кафе, которое когда-то было набито людьми, смехом и ароматом свежего кофе. Рядом — жена, улыбка которой согревала лучше любого света, и дочь, весь мир которой умещался в маленькой баночке мороженого. Она медленно доедала последний кусочек, морщила носик от сладости и вдруг подняла взгляд:

— Папочка… а можно ещё?

Я рассмеялся, поднимая баночку с остатками мороженого, и её глаза засветились от счастья.

Маленькие, большие, живые глаза дочери — и в них заиграл дождь, блеск капель и брызги света.

В следующий миг дождь захлестнул окна, тяжёлые капли били по стеклу, смывая всё вокруг, в том числе и мои воспоминания.

Какая-то часть мозга, способная к рациональному объяснению, старалась затопить эти грёзы, успокоить, сказать: «Это просто воспоминание, не более». Но воспоминания не слушались. Они рвались наружу, яркие и плотные, как янтарь на старой фотографии: каждое мгновение прошлого светилось теплом и насыщенностью.

А теперь я лежал здесь, и настоящее выглядело как выжженный снимок, в оттенке негатива.

Гром ударил над головой, раскатываясь по небу. Снова раздался зловещий вой — пронизывающий, клокочущий. Он лез по мозговым извилинам, тряся мысли, сжимая грудь и перехватывая дыхание. Казалось, что этот звериный рёв слился с раскатами грома в один непрекращающийся гул.

Мне уже было к чёрту всё. Город давил сверху, сжимая всё вокруг. Даже пошевелиться не хотелось: мышцы онемели от холода, дождь бил по коже, с каждым ударом пытаясь выжать из меня последние силы.

Вой приближался. Я слышал его слишком отчётливо: он скользил по стенам, гулко отдавался в бетонных плитах под ногами. Никакая попытка понять, спрятаться или сопротивляться не имела значения.

Желудок сжался в болезненный узел. Во рту стало вязко, язык онемел, слюна показалась густой и холодной. Сердце колотилось неровно, сбиваясь, будто пыталось вырваться, и каждый новый отголосок воя отдавался судорогой где-то под рёбрами, заставляя тело сжиматься, съёживаться, искать опору там, где её давно не было.

Мир остался позади. Я остался один. Совсем один.

Позади треснула лампочка. Тонкая трещина, маленький искристый звук. Сразу же раздалось хищное рычание — резкое и близкое. Я лежал, неподвижный, понимая, что тишина перед этим звуком была единственной... живой паузой…