Выхода нет

Дежурным всякий раз становился кто-то рандомный Никакого графика бдений не существовало, и, тем более, не было никого, кто взял бы на себя миссию назначать очередного «смотрящего». Хотя — кто знает? Возможно, каждое утро по пробуждении кто-то из обитателей комнаты находил у себя под вонючим тюфяком сморщенную бумажку с каким-то мудреным начертанным на ней знаком. Кажется, один раз Петр, едва продрав глаза и с трудом сдерживая порыв немедленно опорожнить кишечник, обнаружил у себя такую бумажку, однако по незнанию не придал ей значения.

В любом случае, всякий раз, когда разговор грозил перейти в нежелательную плоскость, чье-то лицо из сидящих кругом спорщиков вдруг делалось нарочито серьезным... Причем наиболее комичным выглядело, если таких людей с многозначительно застывшими лицами оказывалось сразу несколько.

Убедившись, что взгляды устремлены на него, этот «смотрящий» прикладывал палец к губам и с каким-то тайным удовольствием выдувал сквозь зубы: «Т-с-с!»

Обычно все с первого раза понимали, о чем он, и тут же осекались...

Особенно картинно осекался тот, кто как раз намеревался блеснуть красноречием. Порой дело доходило до заикания: говорящий замолкал на полуслове и, беспомощно обводя собеседников взглядом в поисках поддержки, без конца повторял последний произнесенный слог, словно испорченная пластинка.

В редких случаях этого самого «т-с-с!» все же оказывалось недостаточно, и разгоряченные жаром дискуссии и жидкостями в своих граненых стаканах собеседники не сразу понимали, в чем дело. Тогда «смотрящий» многозначительно кивал куда-то вверх.

Это был весьма красноречивый жест «для тех, кто понимает».

Кивок можно было истолковать как нечто метафорическое, как отсылка к неким высшим сферам, откуда кое-кому «сверху видно все — ты так и знай». А можно — и как вполне себе бытовой намек на располагавшиеся этажом выше покои Деда.

Что касается Деда, то, само собой, его никто никогда не видел, да и говорить о нем особо не полагалось. Петр называл его про себя «Паханом».

Иногда со «смотрящим», цыкнувшим на зарвавшихся болтунов, вступали в спор. Мол, ничего такого запрещенного в разговоре не было и не намечалось.

Особенно часто в споры вклинивался Недотепа.

- А почему нельзя-то? - спрашивал он каждый раз с неподдельным любопытством, обводя компанию заговорщицким взглядом.

В этом случае Снусмумрик, в каком бы месте комнаты он ни находился, словно уловив ушами-локаторами кодовое слово, картинно вздрагивал. Он пробуждался от своего обычного сомнабулического состояния и всем корпусом разворачивался к «смотрящему». Порой Петру казалось, что от резкого разворота в корпусе Снусмумрика скрипят суставы или шестеренки или что там у него внутри.

- Нельзя - значит, низзя. То есть не положено, - произносил Снусмумрик свою коронную реплику неестественно смешным голосом... Голосом, ну, скажем, какого-то мультяшного героя. Или персонажа какого-то старенького полузабытого телевизионного стендапа.

- Вот именно, что «не положено»... - подхватывал диалог Недотепа — А мне это, понимаш, не понятно... Положено, наложено... Ты мне покажи, где это наложено? А, мил человек? В штаны, что ли, наложено? Или, может, в тарелку какую наложено? - хихикал он.

Кто-то из новых обитателей комнаты - особенно из тех, кто забрел сюда в последнее время и пока не слишком осознал всю плачевность и безысходность своего положения — пытался включиться в диалог между Недотепой и Снусмумриком по поводу спора о пределах дозволенного.

Петр и сам когда-то - много ночей назад - проходил через это. Каким-то непостижимым образом в его голове зародилась идея, будто грамотный, обоснованный протест против запрета на умные разговоры автоматически раскроет перед ним двери и позволит выбраться из ловушки. Иными словами, в мозгу Петра логическая ловушка запрета на «разговоры о высоких материях» была увязана с той самой физической ловушкой - «комнатой», - куда Петр по неосторожности столь трагически угодил.

Если кто-то начинал слишком рьяно «возникать», то Снусмуррик чесал в затылке и торжественно обещал:

- Погоди, вот я сейчас в туалет сбегаю и все тебе объясню.

Всякий, кто был хотя бы немного в курсе физических особенностей Снусмумрика, уже знал: любое напряжение мозговых извилин в этом плюгавеньком человечке неизбежно вызывает у того переполнение мочевого пузыря. К тому же исполнение естественных потребностей становилось чуть ли не единственной легальной темой местных шуток.

Когда Снусмумрик возвращался из отхожего места, общий разговор уже обычно переходил на другие материи, и про Снусмумрика благополучно забывали.

Если этого не происходило и по возвращении Снусмумрик встречал на себе вопросительные взгляды, то он кряхтел и извлекал из заплечного мешка картонную табличку. Уже порядком выцветшими от времени буквами на ней было написано все то же самое слово: «НЕЛЬЗЯ». Снусмумрик терпеливо обходил каждого в комнате и совал ему в лицо свою табличку, от которой большинство спешило недовольно отмахнуться. После этого Снусмумрик прятал табличку обратно в мешок, усаживался на тюфяк и вновь надолго впадал в спячку.

В некоторых спорщиках Петр подозревал провокаторов. Они намеренно уводили бытовой разговор в абстрактную плоскость, где беседующие рисковали углубиться в область обобщений.

Нельзя сказать, чтобы Петр был каким-то особо мудрым психологом. Однако он понял, что из чувства самосохранения ему не стоит бесконечно изводить себя сожалениями. Сожалениями и сетованиями, как неосмотрителен он был, когда попал в заколдованное место.

По иронии судьбы, нынче эта самая «судьба» лишила его возможности жонглировать понятиями, выстаивать логические умозаключения и демонстрировать эрудицию. То есть заниматься ровно тем, в чем он когда-то так основательно поднаторел. И на почве чего снискал себе — сейчас ему было одновременно и горько, и смешно про это вспоминать - внушительную армию этих самых... Как там они назывались? Ах да, «подписчиков» - какое, однако, смешное слово в нынешних реалиях.

Как же он тут оказался?

Возможно, причиной стали как раз те самые пресловутые «запрещенные разговоры».

Последние месяцы Петр словно ходил по лезвию ножа.

Как и многим другим инфлюенсерам, ему пришлось резко поменять темы своих прежде разоблачительных статей. Любые намеки на грешки власть предержащих, так хорошо щекотавшие нервишки читателей в прежние времена. отныне полностью исключались. Петр хотел было податься в эротику — помнится, в одинокие подростковые годы этот жанр удавался ему неплохо — однако тут очень некстати подоспело очередное, как Петр про себя его окрестил, «постановление партии». Отныне слишком многое и слишком легко получало плашку «18+» и исключалось из общедоступного контента. Нам чем же тогда оставалось шутить, о чем оставалось рассуждать, господа? Поневоле Петр сделался искушен в шутках с туалетным юмором.

Ну, а тут как раз подоспело то самое злополучное приглашение на тайную вечеринку... Нет, не на «голую вечеринку», конечно, а просто на очень любопытное мероприятие для узкого круга избранных лиц. Где можно завязать полезные знакомства для дальнейшего продвижения, для карьерного роста — ну, вы меня понимаете.

Петр купился на красивые слова из анонса вечеринки...

И вот теперь бесконечно общается с персонажами вроде Снусмумрика и Недотепы, чтобы их нелегкая взяла!

...Пожалуй, Петру было бы интересно узнать, как угодили в ловушку его импровизированные сокамерники. Насколько любопытна или хотя бы насколько поучительна была их история попадания в заколдованное место.

Ему приходило в голову, что все они сделались кем-то вроде участниками квеста Exit the Room.

Квеста, в котором участники должны высказывать любые идеи... Пусть даже на первый взгляд абсолютно дикие и нерациональные.

Однако недремлющие «смотрящие» на корню убивали любой полет мысли.