Выпустить Рэма

Маша

Привычно стукнули ворота. Но этот звук был первым, который услышала Маша, пробуждаясь. Затем послышалось шарканье по доскам тротуара, и вскоре голос
бабы Наташи:

– Здорова. Здорова. Она спит что ли ещё? Смотри, испортишь девку.

Мама долго не отвечала, и Маша, ждавшая за голосом бабушки голос матери, совсем проснулась.

Часы показывали 8:35, хотелось перевернуться на другой бок и ещё поспать, сладко ощущая своё тело под ватным одеялом. Но бабушка начала рассказывать про знакомую девушку из своей молодости, которой позволяли спать сколько угодно, и к чему это привело. Маша любила бабушкины истории, её высокий и скрипучий голос, все слова, выговариваемые особым, старообрядческим тоном. Всё-то у неё «текёт», «обыгивается», и «сделалося». Хотелось взять кассету и тайком записать хоть один разговор на магнитофон. Но она не решалась просить, баба Наташа бы отказалась наверняка.

Рассказ подходил к концу, когда Маша уже сидела на постели и прочёсывала пальцами волнистые волосы.

– Так-то, Инна. Смотри за девкой-то нашей.

– Да смотрю я, смотрю. Но ведь не усмотришь.

– Пойду, гляну, спит ли.

Маша напряглась, захотелось прыгнуть как в детстве, под одеяло и притвориться спящей. Но она удержалась от соблазна, замерла, с пальцами в волосах.

Аккуратно раздвинув зеленые шторы, баба Наташа вошла в комнату.

– Привет-привет, Марья. Вот и молодец, что проснулась пораньше. Кто рано встаёт, тому бог подаёт, сама знаешь. – Бабушка ласково глядела на внучку. На ней был нарядный темно-красный платок с люрексом и цветами, цветастое платье, бежевый кардиган — она любила наряжаться, и образ был тщательно выверенный, почти праздничный. Так баба Наташа приходила почти каждое утро проведать внучку. Маша удивлялась искусно завязанному платку – она видела бабушку «простоволосой», только на ночёвке, или если баба Наташа изредка мылась у них в бане, когда свою не могла истопить из-за здоровья. Смутные воспоминания подсказывали, что волосы у бабушки были когда-то значительно темнее, чем её собственные, золотистые, лишь начавшие темнеть в пепельный.

– Здравствуйте, - Маша слегка натянула губы в привычной улыбке. Когда-то бабушка рассказала ей, что они к своим дедам обращались только на «Вы», Маше это понравилось.

–Ты косы-то на ночь заплетай, не будешь потом по утрам просыпаться лохматая.

– По телевизору говорят, голова не отдохнёт, даже не знаю.

– Глупости всё это. Заплетай и веревочкой или тряпочкой перевязывай.

– Я попробую.

– То-то. Вот увидишь, отрастёт коса до пояса.

– Спасибо.

– Черёмуха у меня поспела, пришла бы, собрала.
– Мама просила у нас собрать, я у вас завтра соберу, постоит поди?
– Постоит, постоит. Дождя если не будет, приходи завтра. Пока-пока, я пошла!

– Мама, позавтракай с нами! – Громко попросила мать из кухни.

– Нет, Инна, я пойду, мне еще к Диме надо зайти, Там Ленка, кажется, опять молоко проквасила, воняет на всю улицу. Завела 5 коров, а с молоком не справляется, пойду материться. Там, однако, ещё Димкина одежда киснет, весь этот букет благоухает на всю Ивановскую!

– Она же опять пошлёт тебя. Останься лучше, Анна мёду за яички дала, у меня вчерашние пироги есть…

– А и пускай посылает! – Голос бабушки зазвенел. – Пускай, раз совести нету! – Говорила она уже из сенок, и через открытую дверь, занавешенную тюлем, летели, затихая, отзвуки её голоса.

Мама ничего не ответила, просто брякала посудой, собирая на стол.

Маша подошла к окну, выходящему в огород. В углу ограды огромный тальник закрывал полнеба, а под деревом собачья будка. Маша увидела, что Рэм, прицепленный на ночь, валялся рядом с будкой. Мохнатый, огромный, он лежал, вытянув длинные коричневые лапы, и на вытоптанной земле напоминал кусок брошенной шкуры. Рядом с ним копошились две курицы, тайком пролезшие под забором из сетки-рабицы. Они осторожно ходили вокруг пса, что-то клевали у его ног и тихонько подкрадывались к нетронутому куску хлеба и грязной миске с водой.

– Рэм опять всю ночь пролежал и не притронулся к еде. Я же говорила, нужно его кормить до того, как прицеплять! – Маша быстро сняла ночнушку и надела шорты с майкой. Прошла через кухню, где мама уже читала местную газету.

– Я же говорила, я же говорила! – Скривилась мать и специально исказила голос, чтобы сделать его тоньше. – Что ты носишься с этим псом, как с писанной торбой! Ну не жрет, значит не голодный. Сама поешь, потом отцепишь его.

Но Маша вышла сквозь прохладные сенки и спустилась с хозяйственного крыльца, сунув ноги в резиновые тапки. Осторожно, чтобы не замараться, она прошла по земляной тропке между двумя участками картошки. Со вздохом пролезла между телегой и забором курятника, ужалила икры крапивой, но тут же охладила ожог влажной густой травой, росшей около круга, который натоптал Рэм.

Пёс, завидев её на тропинке, лег на живот, демонстративно натянув цепь, и пополз, на встречу. Подойдя к собаке, девушка увидела, что его морда совсем поседела, а цепь висит на трёх нитках перетёртого ошейника. Ещё прошлым летом Рэм соскакивал на встречу человеку, пришедшему дать ему волю на ближайший день, а если ошейник давал слабину, он бессовестно убегал среди ночи.

– Привет, хороший мой, ну, что заскучал тут? – Маша сняла карабин. Пёс довольно заурчал, потянулся и с трудом встал. – Эх, дурень, зачем ты на земле-то спишь? Ведь в будке сено сухое.

Она ласково потрепала его по голове и отошла. Пес схватил протянутый кусок хлеба, клацнув зубами, жадно похватал воду, косясь одним глазом на юную хозяйку, потом, задрав ногу, помочился на угол будки и деловито побежал по своим собачьим делам.

Баба Наташа

Она вышла из дома дочери, быстро прошла по тротуару. В сердцах не удержала калитку, у которой столбы наклонились во внутрь ограды, и та громко хлопнула. Бабушка взвилась: испуг и стыд за резкое движение всколыхнули уже подогретую кровь, ударили в мозг. Выходя на дорогу, она махнула рукой, мол, ну и чёрт с этими воротами. Как можно прямее разогнув спину, развернув плечи, она быстрым шагом отправилась к невестке домой. Её худые узловатые руки качались вдоль тела, как маятники. То и дело баба Наташа пригибалась к земле: убитая в молодости спина не давала долго себя держать; но тут же распрямлялась, не сбавляя скорость.

Сын Дима с женой Ленкой и шестилетним Ваней жил в переулке, напротив дома матери. Когда-то это был дом бабы Наташи, они жили в этом домике большой семьей, с пятью детьми. Потом дети выросли, бабушка ушла от пьющего мужа и купила домик по соседству. Так она осталась приглядывать за бывшим, кормила его, иногда убиралась. Однажды дед Семён пришел к ней на обед, и упал рядом с накрытым столом – инсульт. Прошло уж пятнадцать лет, что теперь вспоминать, но дух деда иногда ощущался под тем столом. Дух был вредный, щипал за ноги. Помогало только переставлять стол в другое место, и то ненадолго.

Пробегая мимо родного дома с новым забором, который ей поставил Дима, баба Наташа снизила скорость.

– Может, домой пойти, чаю попить, переодеться? – сказала она сама себе.

Но потом вспомнила, если поест, захочет поспать, и много дел в огороде и ограде. Так что, махнув рукой на собственные мысли, она вновь прибавила ходу.

На двери дома Димы висел замок. Сын в это время года в поле, уборочная и покосы. Где бродит Ленка, неизвестно. За дверью было слышно скребущего что-то кота, которого забыли выпустить. Она посмотрела в небольшое оконце: в сенках на столе и полу стояли ряды банок, наполненных молоком, из щелей окна воняло прокисшим. Кот, завидев знакомое лицо требовательно заорал.
На дворе тоже стоял жуткий запах прокисшего. Оглядевшись, баба Наташа увидела на досках у бани жестяную ванну, полную тёмной воды. Оттуда и исходила вонь.

Сначала она хотела вытащить давно замоченную одежду сына руками, но отвращение оказалось сильнее. Попыталась достать скользкую от мазута и расплодившихся личинок комаров субстанцию с помощью прищепа – двух реек, соединенных с одного конца куском металла, но ткань оказалась очень тяжелая и выскользнула. Тогда бабушка набросилась на ванну и перевернула её. Красная вода вытекла на доски, тут же втекла в щели настила и пропала. Из ванны вылился черный осадок, смесь мазута и земли. Непонятного цвета куча одежды лежала на досках. Едва можно было угадать, где куртка, а где брюки.

Баба Наташа никогда не оставляла начатых дел. Она решительно направилась к двери, пошарила над косяком, опустилась на колено и подняла пыльный, рассыпающийся в руках половик, вязанный из старых вещей. Под ним было сыро, но плоский ключ лежал тут, поблескивал. Открыв замок на двери и распахнув сенки, она воткнула в розетку свисавший с потолка шнур, и в колодце загудел насос. Оставалось лишь найти шланг.
Прислушавшись, баба Наташа поняла, что звук идет из огорода. Лебеда там стояла выше изгороди, и по едва видневшейся тропинке она прошла между «деревьев» сорняка, осыпающего пыльцу и созревшие семечки ей на платок и плечи. Сердце невольно защемило от осознания, что этот огород никогда уже не избавить от лебеды и свекольника.

Найдя шланг в набежавшей луже, которая не впитывалась из-за сухой почвы, бабушка решительно потянула его обратно, в ограду. Поджав тонкие губы, она начала проливать одежду, пытаясь смыть налёт. Периодически сжимала кончик шланга, чтобы струя била сильнее.

Вдруг в проеме дверей показалась крутобокая фигура. Баба Наташа уловила шевеление в дверях и увидела невестку. Ленка зевала и раскачивалась, но, как только увидела, чем занята свекровь, тут же перестала зевать. Но её рот не закрылся. Так она и стояла, со сбившимися на бок тонкими длинными волосами, прищурившись подслеповатыми маленькими глазами, глядя на действия свекрови, опустив руки вдоль тела, наклонив голову и открыв рот.

Баба Наташа тут же взвилась:

–Чо, тунеядка, дрыхла? Прикрыла себя и забралась в окно! Ну, умница, чо сказать!

–А вы мне не мама, чтобы поучать! – огрызнулась женщина.

– Ванька где? Ребенка сбагрила и спать, под замок! Ух, была бы у меня палка, прибила бы! – баба Наташа одной рукой поливала закисшие тряпки, ногой передвигала их, чтобы хорошо пролить, а другой размахивала. Она цепко держала невестку глазами, не давая ей опомниться.

– Ой, испугалась. Идите отсюда, Наталья Ивановна! Я Диме всё расскажу! – взвизгнула Ленка.

– Диме! Расскажу! Да я тебе покажу! – Тоже завизжала баба Наташа. И вдруг вспомнила про солдатский ремень сына, болтавшийся на столбике. Но Ленка уже метнула взгляд на столбик и вероятно, думала о том же. Расстояние до него у соперниц было одинаковое. Оставалась надежда, что невестка не посмеет ударить свекровь. И баба Наташа бросила шланг, метнулась к ремню, и тут же, не размахиваясь, прижгла Ленку, куда пришлось. Удар прилетел чуть выше колен.

– Вот тебе, мало тебя мать лупила, ленивая ты баба! Я научу тебя когда-нибудь следить за порядком! – и она снова шлепнула невестку ремнём.

Но Ленка резко развернулась и толкнула свекровь на открытую дощатую дверь.

– Ну-ка, старуха, иди домой!

Баба Наташа ударилась спиной, но тут же выпрямилась, резко успокоившись. Она спокойным тоном произнесла:

–Ладно, Лена, раз ты так со мной обращаешься. Бог тебя простит. – трясущимися руками подобрала куртку и брюки сына и пошла в ворота, не забывая прямо держать голову и спину. – Отстираю, придёшь, заберёшь.

– Сама принесёшь! Не развалишься! - Крикнула Ленка высоким голосом вслед свекрови.

Баба Наташа вышла из ворот, они скрипнули со стоном. Шумно выдохнув, она тут же набрала свежего воздуха и побрела домой: из переулка на улицу, налево, и вдоль забора до ворот. Из-за угла было видно под серым забором коричневую груду шерсти. Это Рэм лежал под воротами, высунув язык. Лапы у него были грязные.

– Эх, шельмец, опять прижал ворота. – устало сказала бабушка, подходя к собаке. – Ты где так извазюкался, свинтус?

А Рэм, задрав морду, смотрел на старушку, тяжело дыша вывалив язык и периодически сглатывая.

– Ну, пошёл вон! – Несмело сказала баба Наташа и отпихнула ногой пса под зад. Она до обморока боялась собак, только свой Жулька, выращенный из щенка, да Рэм не внушали ей такого ужаса. Однако трогать даже знакомую собаку было страшно.

Пёс посмотрел на поднявшийся под ногой зад, облизнулся и снова поднял глаза на старушку.

– Тебе чо надо-то? Отойди от ворот, шельмец! – Вспылила бабушка.

Рэм тяжко вздохнул и положил голову на передние лапы, глядя на женщину исподлобья.

– Отойди, тебе говорят! Артист! – баба Наташа открыла ворота и надеялась отпихнуть его хоть немного, чтобы просунуть своё худое тело.

Но в эту игру она часто играли вдвоём, и старушка всегда проигрывала.

– Ну, пойдём, я тебе супчик налью. – Сдалась она.

Но пёс не пошевелился.

– Хорошо же, жук. Я тебе налью суп с сухарями! – Взвизгнула она.

Пёс вздохнул, намеренно не торопясь, встал, потянулся и отошел от ворот.

Бабушка прошла в ограду, наконец-то бросила робу сына в свою ванну для стирки, засыпала щедро порошком и залила водой из колодца. Затем зашла в ограду к курам, забрала у них миску Жульки, который так и вился под ногами, но был наказан за разрытые гряды и сидел в курятнике . Рэм смирно ждал на тротуаре, будто не решаясь пройти до крыльца, но в плохую погоду его игра начиналась с блокады двери в сенки, так что бабушка только хмыкнула на его вежливость.

Вскоре перед псом стояла миска с наваристым супом и посыпанная белыми сухарями. Он радостно забил хвостом по доскам, потом бросился к еде, и за две минуты съел всё, подлизав языком дно. А на фоне верещал от несправедливости бытия Жулька.

Баба Наташа присела на крыльцо, подперев голову рукой. Рэм сыто вздохнул, взглянул на старушку, развернулся и выбежал в приоткрытые ворота.

Инна

Просыпалась Инна всегда через силу, с привычной болью в правой груди, сухим комком в горле.
Не вставая с постели, она сняла крышку с бачка и зачерпнула воды эмалированным ковшом. Было неловко пить из ковша, Машка, прямо как кержачка, не выносила, когда пили из общей посуды. Да только Инна пока здесь хозяйка, что хочет, то и делает.
За окном занималось утро, но хотелось спать и лежать не шевелясь. Но кто подоит двух коров, кто накормит и кур, и свинью? А там огород зарастает мокрицей, в картошке стоят солдатики свекольника, надо продёргать, пока не жарко. Хорошо, ещё Василий на смене на горе, с совхозными коровами, меньше суеты с обедом. Они-то роллтон поедят, да салатом с огурцами закусят. Да вот, Машка дрыхнет, а ей вставать надо. Но лучше уж самой, неумеха девка растет, всё делает не так, как хочется Инне.

Вдруг, взглянув на отрывной календарик, едва видневшийся на стене под плетями растения, она вспомнила, что в этот день Лёнька обещал приехать с города.

Значит, нужно вкусненького ему приготовить. Поставить тесто на блины, достать фарш для котлет, или лучше пирогов с картошкой напечь? Как-нибудь надо угодить сыну, раз в год приезжает.
Следом пришли досадные мысли: приедет сынок, обнимется, поест и пойдет по деревне «стаканы собирать», лови его потом, пьяницу. Ну нет, он ещё не сильно пьёт, вон, сын Светки… да что уж, пора вставать. Хоть бы Машка сегодня черёмуху собрала да быстро убралась, к приезду.

Инна встала, убрала постель с дивана, переоделась в хозяйственную одежду из ночнушки, просвечивающей от стирок. Вскипятила воду. В сенях надела «коровий» платок, налила в подойник кипяток и разбавила холодной водой. Взяла баночку с топлёным маслом, смазывать вымя перед дойкой. Вышла на крыльцо и спустилась со ступенек, но почувствовала прохладу августовского утра, вернулась за фуфайкой. Февралька и Марта уже увидели хозяйку, встали, топтались, разминая ноги, и призывно мычали. На сердце отлегло, родные коровушки, что ещё нужно для счастья? Путёвых детей. Но, бог видимо, решил за что-то наказать Инну с самого рождения.

Она не пользовалась стульчиком, как многие женщины, доила на корточках. Машка ныла, она не могла сидеть так долго под коровой на ногах, приносила ведёрко, но Инна в свои 44 года считала это позором. Так что, пройдя в пригон, поговорив ласково с коровами, подвязав грязный хвост к левой коровьей ноге, она села и подоила Марту, а потом Февральку.

Солнце взошло и пригревало землю, птицы заливались утренними песнями, чтобы умолкнуть на весь день, пахло мокрой коровьей шерстью и навозом, годами копившемся в пригоне. И парным молоком, мерными струйками вылетавшим из сжимаемого в кулаке соска. Это было время покоя и даже некоего счастья.

С двух коров выходило полное ведро. Маловато, но коровы-то не породистые, а дворняги. Инна осторожно несла в чуть отставленной правой руке ведро, над которым возвышалась гора молочной пены.

Под большим деревом, на вытянутой цепи, лежал Рэм. Он нарочно повернулся мордой к окну, зная, что скоро выглянет Маша и отцепит его. Заслышав Иннины шаги, он застучал хвостом, но головы не поднял. А Инна и не видела, как оживился Рэм. Она смотрела перед собой, стараясь не разлить молоко.

Она процедила молоко через марлю в тщательно вымытые Машкой банки. Потом убрала всё и пошла завтракать, глядя в окно, на расходившиеся в разные стороны горы. Там, за третьей горой, было урочище, где муж Василий пас на летнем пастбище совхозных коров.

Инна уже убирала со стола, когда увидела в окно, как ворота приоткрылись, и по тротуару прошагала мать. Инне словно за шиворот ледяной воды налили: и рада видеть, что вот, она здорова, проснулась и даже нарядилась с утра, и разозлилась, что она опять пришла рань-прирань, проверять Инну, учить и воспитывать.

Мама приходила посмотреть на Машку, и когда Инна вспоминала об этом, ей становилось жарко. Она не осознавала ревности, но чувствовала её физически. Наталья Ивановна, как детстве казалось, никого из пяти детей не любила. Вечно бросала маленьких на старших, кормились они как придётся. Никто не помнил ласки от матери, но каждый видел, с какой добротой она принимала внуков, детей своих детей. Но, как только свежим детям исполнялось три года, и они начинали перечить, любовь бабушки испарялась.

Дольше всех она оказалась привязана к Маше.
Девочкой Машенька была покладистой. Она никогда не капризничала и всегда находила себе занятие. С возрастом Маша не изменяла себе, лишь становилась строже. Она любила всякое творчество и слушала истории так, словно интереснее ничего не слышала. Возможно, это и привлекало бабушку в ней. С годами баба Наташа привязалась к внучке и даже считала, что она именно тот её ребенок, из которого выйдет толк.
Инна предложила матери выпить чаю, зная, что она откажется. Всегда отказывалась. Стойко вытерпела рассказ, слышанный много раз, дождалась, когда уж мать зайдёт ласково поговорить с внучкой. А после поучения дочери, она снова предложила поесть, ожидая отказа и ухода. Такая игра повторялась почти каждый день.

Наконец, мама отказалась от угощения ещё раз, сославшись на заделье в виде разборок с невесткой, и убежала.

Машка сразу потянулась к окну, смотреть на Рэма и причитать, как он, бедненький, всю ночь на цепи просидел. Даже не поглядела на стол, побежала к собаке.

А Инна не бедненькая. Газетка тряслась в руках, буквы плясали. Эти две спелись. Даже губы одинаково поджимают, когда недовольные.

День опять на смарку, хоть бы Ленька побыстрее приехал.

Маша

Черёмуха поспела. Длинные грозди черных сочных ягод блестели в темно-зеленой листве. Маша, подняв голову, ловила ресницами лучи, сквозящие через верхушки черемух.
Маша закончила девятилетку в своём селе. Тогда, весной, деревья были белыми от цветов, аромат кружил голову, будто снова влюблена. Это были эмоции от первых экзаменов и первого пройденного рубежа.
Теперь и ягода поспела, и через три дня её ждала школа в другом селе. Тоска и радость, волнения от новых предстоящих знакомств бродили в душе.
Волнение было такое, словно это мамина сладкая бражка бродит в голове, а не страх перед новой школой. Иногда Маша тихонько зачерпывала из фляги, маленьким стаканчиком. Она делала это в самый жуткий час, чтобы унять бешеное сердце,

Мысли рассеивались. Вспомнилось, как баба Наташа научила маму делать брагу. У них в деревне не гнали самогон, пили домашнее вино и брагу. И рецепты передавались буквально из уст в уста. Может быть, когда-то и Маше потребуется этот рецепт.

Казалось, если выстроить всех родственниц Маши, то они будут не бусинами на нитке, а ягодами на кисточке. И все они, темные и терпкие, но кто-то уже успел поспеть, как бабушка, мама, тетки, а кто-то, как Маша и её двоюродные и троюродные сёстры, ещё бурые снаружи или вязкие внутри.
И вот, они, старшие женщины, передают им, младшим, свой жизненный опыт.
Как сварить брагу, как заплести косу на ночь. Только Маше всё чаще кажется, что она самая бурая ягодка на конце кисточки, которой не суждено стать черной.

Все женщины семьи держали себя в строгости и терпении. Эти черты – основные в её семье. Маше не хотелось ни строгости, ни терпения. Ей хотелось веселья и радости. Но девушка не видела никого, кто бы жил так, как ей хочется. Казалось, в этом мутном, как та самая брага, настое, нет радости и счастья, человек человеку непонятно кто, скрепленный одним выражением, которым прощаются гадкие поступки и насилие: «ну мы же семья».
Маше хотелось жить в этой семье в любви и понимании, безопасности и не ждать, кто в этот раз оскорбит за чувствительность, а кто вывернет её слова наизнанку. Внутри боролись два непреодолимых желания: не дожидаясь 18 лет, сбежать в город, или смириться и стать той, за кого решат всё, и с кем жить, и где учиться.
Маша оглядела черёмушник. Лет семь назад они с мамой выкопали несколько саженцев в старом тётином саду. Там, на гнутых и трухлявых черёмушных ветках, торчали не гроздья, единичные ягоды, но крупные и сладкие и с маленькой косточкой внутри. Идеальные для варенья. Маша тогда не поверила, что у них будет хороший урожай. Но вот уже второй год она ходит «доить» черемуху в большое подойное ведро, а голый угол ограды, в который был виден весь их двор, зарос, и теперь можно лежать на полянке в купальнике, не смущаясь взглядов прохожих.

Чувство безнадёжности нахлынуло вновь, и Маша сняла с кисточки ягодку. Покатала нежно в пальцах. И сдавила, нащупывая через кожицу и мякоть острый кончик косточки. Приливы и отливы бессилия как личное внутреннее море. Как давно оно проснулось, это море? Казалось, Маша всегда знала о его существовании.

– Что не даёт мне рассыпаться и прогнуться? Наверное, косточка. Каждый, кто ею обладает, не сломается и не сойдёт с ума. – одними губами прошептала девушка.

Хлопнула калитка, Маша повернула голову налево. На тротуаре стоял Рэм, виляя хвостом. За деревьями, по дороге послышались шаги, затем кто-то сломал веточку черемухи с той стороны. Значит, Рэм лежал под воротами, а прохожий запустил его.

Маша смотрела на пса, затаив дыхание. Он словно решал, как поступить: пойти и улечься на солнечное пятно на крыльце или в тени черемух, у ног молодой хозяйки.

– Давай, давай. – Шептала она.

И Рэм, склонив голову, прошел через клумбу, обходя передними лапами львиный зев, астры и георгины, но неизбежно наступая задними на анютины глазки. Боднул головой в голую ногу Маши чуть выше колена, проскользил, как кот, всем телом по другой ноге, и улегся туда, где не росла трава, под куст.

Внутреннее море отступило, и Маше стало легче. Последний год ей казалось, что только пёс да бабушка держат её на земле, в родном доме матери, в этом селе.

Маша почувствовала, что скоро мама заметит её бездействие. И об дно ведра застучали ягоды. Полетели минуты, где Маша думала о прочитанных книгах, услышанных от бабушки историях, надеждах о будущем. Всё это переплеталось в замысловатый сюжет. И только необходимость перехода от ветки к ветке да заканчивающаяся кассета в магнитофоне отрывали Машу от мысленных путешествий.

Мама хлопотала в сенях у газовой плиты, она жарила блины. На улице что-то варилось на костре в маленькой закопчённой кастрюле, рядом в чане булькала картошка для свиньи. Мама бегала и туда помешивать. Суетилась, зачем-то заглядывала за забор, словно Лёнька мог приехать в середине дня. Из города добираться весь день, Маша и не надеялась раньше заката увидеть брата, но ждала и радовалась не меньше матери.

А мать, пробегая от калитки к крыльцу, недобро взглядывала на Машу, и девушка старалась выглядеть смиренной, ведь всё равно, когда пойдет убираться в доме, получит нагоняй.

Уже виднелась ягода над ободком ведра, а Рэм в очередной раз убежал по делам и не вернулся. Маша потянулась, размяла шею. Ведро было тяжелым от влажных ягод.

Маша сидела на крыльце, руки были бордово-синие от ягод, а шея ныла. В магнитофоне закончила крутиться кассета.

– Ну, посидела? – Мать вышла, опёрлась о стену. В руках у неё была поварешка, блинное тесто стекало на доски.

– Можно ещё немного?

– Не успеешь пыль смахнуть и помыть полы. Вечереет. Вот-вот Лёнька приедет.

Солнце стояло высоко, но Маша не хотела портить хрупкое настроение матери, она была весёлая. Увидеть огоньки радости в её глазах – всегда к лучшему. И девушка поднялась, прошла к умывальнику в сенках отмываться.

Солнце из восточных и южных окон ушло, в западном ещё не появилось, и это радовало. Делать уборку в косых лучах, пробивавшихся в дом утром и вечером, Маше не нравилось, днём обычно было много других хлопот. Но приезд брата всё менял в их стройной жизни. И то, что час уборки выпал на такое время в доме, когда ни один лучик не выхватывал золотую пыль, клубившуюся независимо от уборки, делал Машу чуточку счастливее.

Мать всё ходила и ходила, от плиты в сенках в комнату, присматривала:

– Щели-то светятся от пыли, мочи сильнее! Учишь, учишь, без толку!

У Маши кипела кровь. Она просто не добралась ещё до щелей.

– На трельяже-то всё переставила, ничего опять не найду!

Маша сжимала зубы. Она просила маму убираться тут самой, если не нравится, но мама словно назло, твердила, чтобы Маша сама ставила бутылочки и вазочки в нужной последовательности.

– КружкИ-то убери, да подмети, прежде чем мыть!

Маша, направлявшаяся за веником, белела. Она бы не стала мыть только между половиками.

– Губы-то чего мне тут поджала, как баба Наташа? Ну-ка, успокойся!

Маша, изображая смирение, выносила вязаные кружки, заворачивала ковры, выметала грязь, тёрла крашенные полы, заливала водой многолетнюю пыль в щелях.

Разогнувшись и наконец-то разложив обратно половики и развернув паласы, Маша выбежала на крыльцо мимо мамы, сунула ноги в тапки и выкатила велосипед за упрямую калитку, имевшую силы большие, чем её худые девичьи руки.

– Рэм, Рэм, Рэм! – Позвала она. Подождала немного. Едва уловимый топот из переулка нарастал, и через минуту показался пёс.

Больше ничего так сильно не хотелось, как мчаться на велосипеде, выжимая все силы, словно пыталась убежать от дурного настроения.

Она села на велосипед, толкнулась ногой, и помчалась на юг, к расходящимся горам. Пёс рванул в сторону, но, когда Маша перетаскивала велик через перегороженную дорогу, поделённую попалам длинными воротами и препятствием для животных и проезда машин, Рэм появился.

Снова оседлав велосипед, Маша взглянула на сидящего перед ней пса. Хвост Рэма стучал в нетерпении.

– Погнали? – Спросила она. И Рэм едва склонил голову, скульнул, раскрыв пасть.

– Хорошо! Догоняй! – Крикнула, она отталкиваясь. И понеслась по ровной, пыльной и мягкой дороге, едва заметно поднимавшейся в горы.

Зато какой будет спуск! Ещё быстрее, чем вверх. Девочка и Рэм неслись наперегонки, колёса и лапы вязли в пыли, облако медленно рассеивалось позади. Солнце искрилось в катафотах, и тень человека на велосипеде летела рядом с тенью пса.

Лёнька

КамАЗ остановился за мостом через речку. Лёнька спрыгнул с подножки грузовика в пыль, полупустая дорожная сумка хлопнула по спине. Водитель поднял руку в прощальном жесте и дал гудок. Парень задрал голову, махнул властно: езжай, мол.

Сплюнул. Посмотрел вокруг, вдохнул этот особый воздух, когда вся Уймонская долина розовая от заката. Сладко и радостно защемило сердце.
– Ах, как хочется вернуться, ах, как хочется ворваться! В городок! – Запел он, вполголоса, вынимая сигареты и зажигалку из нагрудного кармана джинсовки. – На нашу улицу в три дома, где всё просто и знакомо.

Сигарета затрещала, легкие наполнились дымом, душу свела тоска.

– На денёк. – произнес он на выдохе.

И пошагал направо, к дому, угол которого, вернее, черёмуховые кусты, виднелся с главной дороги.

Когда он уже сворачивал на полянку у ворот, то заметил на дороге женщину. У дальнего угла ограды, через болотный мостик, опустив голову, медленно шла скромно одетая баба Наташа.

Лёнька увидел её раньше и мог бы пройти быстро в ворота, но настроение у него было хорошее, накануне он не пил.
Городская бабушка, Елена Фёдоровна, предложила переночевать у неё. Она накормила его картошкой с грибами и налила перед сном, когда её дед уже уснул, бокал дорогого сладкого вина. Бабушка знала толк в хорошем алкоголе, и у неё всегда в тайниках лежала бутылка. Это густое тёмное вино только согревало тело, после него хотелось спать. И сон был крепкий и сладкий, словно он снова восьмиклассник, и нет забот. У бабы Лены давно бессонница, и бокал вина был лучшим снотворным. Наутро, бабушка накормила его глазуньей, собрала еды в дорогу, и он отправился на вокзал. И, несмотря на двенадцатичасовую поездку, на приключения с попутками из райцентра, Лёнька чувствовал себя хорошо. И даже радостно было встретить в первую очередь бабу Наташу.

– Ну, вот и помощник приехал, можно и покосы убирать! – Проговорила бабушка приближаясь.

Лёнька, почувствовав свою значимость, раздулся от гордости, обнял бабу Наташу. Она похлопала его по плечу.

Завязался разговор. Баба Наташа спросила, как доехал, Лёнька рассказал. Потом он спросил, зайдёт ли она вместе с ним домой, бабушка ответила, что идёт за хлебом, успеть нужно, да и была уже сегодня. На голоса из ворот выскочила мама. Она повисла на сыне, прослезилась.

– Дай хоть поцелую тебя! – Лёнька подставил лоб с залысинами, на котором справа розовел огромный круглый шрам, кривые швы, как лучи, расходились в разные стороны.

– Ой, что это у тебя! – Мать всплеснула руками. Баба Наташа тоже заметила, прижала руки ко рту, покачала головой. Женщины смотрели на Лёньку испуганно.

– Мам, ну, чего ты, шрам, да и всё! – прикрывая раздражением чувство стыда ответил он. – На работе, пару месяцев назад… Не смотри так, да, не на работе, вечером гулял… Ладно, пил.

Мать ослабла, прикрыла лицо руками, а бабушка напряглась вся, стала твёрдая, как скала.
– Знатно ты приложился! – Покачала опять головой баба Наташа.
Долго и с укором она посмотрела на внука, а потом посмотрела вдаль, в сторону, откуда пришла. Её лицо резко изменилось. Такую её Лёнька боялся и неотрывно следил за эмоциями на лице бабушки. Когда она отвернулась, он повернулся тоже и увидел на дороге женскую фигуру в белой кофте. Женщина шла медленно, немного кособоко. Он узнал её сразу – это была Ленка.

– Пойду я, успею, поди, за хлебом-то, как бы не разобрали. – Проговорила бабушка и, не прощаясь, пошла.

Лёнька посмотрел вслед бабушке, мама тянула его за руку в ограду, в дом:

– Пошли, пошли, пока нас Ленка не заметила! Устал с дороги?

– Нет, я у бабы Лены так выспался, да и приехал легко в этот раз.

– Она хоть кормила тебя? Она ведь жадная. – Заводя сына в ограду, прикрывая калитку, спрашивала мать.

– Ну мам, я не умер же у неё, жил три года до армии.

– Молчу, молчу.

На круглом блюде стопкой возвышались тонкие, румяные блины. Никто не умел так их печь, как мама.

Лёнька помыл руки под умывальником, предварительно проверив ведро. Конечно, оно было пустое, мать ждала гостя. Сел на своё место, в уголок между холодильником и столом.

На столе появлялось всё «к чаю»: салат из свежих огурцов и лука со сметаной, солёные грибочки, квашеная капуста, домашний хлеб, нарезанный ломтями. Варенье из дикой смородины, горько-кислое, независимо от количества сахара. Отдельно пиала со сметаной, макать блины.

– Тебе борщ налить или картошки с мясом? – Мама замерла с тарелкой посреди кухни, стараясь не смотреть на его уродливый шрам. Румяная, старательно-весёлая. Есть почти не хотелось, но как отказать, когда она так счастлива?

– Борщ буду! – Ответил Лёнька.

Поужинали в тишине. Мама не зажигала свет в такое время, когда закат озарял кухню. Складывалось ощущение, что не было трёх лет в шараге в далёком городе, потом двух лет армии, этого года, прожитого в городе самостоятельно. Словно никуда он не уезжал надолго, приезжая лишь летом, помочь с покосами, да на новый год. И ещё, будто сбылась мечта, и Машка не родилась 16 лет назад. И мама не вышла второй раз замуж, в год Лёнькиного выпуска из школы. И они так и жили всю жизнь вдвоём, как он и мечтал в 5 лет, когда мама ходила красивая и с большим животом. Тогда им приходилось прятаться от пьяного злого отца. Маленькому Лёне казалось, что никто им с мамой не нужен.
Но он вспомнил, как Машка, сама того не понимая, спасла мать от смертельной хватки отца, и чувство благодарности заполнило душу. Если бы не Машка. А потом дядя Вася появился. У мамы пошла нормальная жизнь.

Затем он вспомнил, как было весело мучить или смешить сестру, которая всё ему прощала и во все небылицы верила. Как она любила его безропотно, как терпела любую боль. И стало тоскливо, захотелось поскорее увидеть Машу.

– Темнеет. Где Машка? – Сказал он хрипло, но как можно спокойнее.

– Не знаю, мотается где-то на велике с Рэмом. Савраска, никак не повзрослеет.

– Ладно, пусть растёт. В мире так много злых и страшных людей, мама, ты бы знала.

– Пусть, пусть. Я-то знаю. Как не знать.

Мать в хорошую погоду снимала с гвоздя на крыльце остатки фуфайки, бросала её на завалинку, садилась провожать солнце. Сегодня туда сел Лёнька, смотреть на стремительно темнеющее небо, неровно обрезанное по краям горами.

Закурил одну, вторую. Машки не было. Всё внутри натянулось. Догорал закат. По улицам пошла молодёжь на вечерние встречи у моста и клуба, у границы села зажглись костры, туда тоже стягивались группы молодых людей. Четверг, день без дискотеки, но не повод оставаться дома. Зубы начали сжиматься от непонятного предчувствия, но встать и караулить у ворот – стыдно.

Мать подоила коров и управлялась в сенках. Гудел сепаратор.

Вдруг в ворота что-то стукнулось.

– Ну, подожди, сейчас, сейчас. – Машка открыла ворота, кое-как их придерживая, а Рэм лез между ногами и великом.

– О, Лёня! Ты приехал! – Радостно закричала она, продолжая бороться с воротами, псом и велосипедом.

Пёс рванул с места, бросился со щенячьим писком на стоящего у крыльца хозяина, поставил ему лапы на грудь, пытался лизнуть, но Лёнька уворачивался, пытаясь прижать его:

– Ох, старикан, какой же ты ещё крепкий! Молодец!

Машка протащилась с великом через «куриный порог». Бросила велосипед на землю, побежала, кинулась на шею, повисла, обвивая ногами его ноги. Она была тонкая, но тяжелая, Ленька пошатывался и смеялся. Рэм продолжал радостно скулить и крутиться вокруг.

– Ух, ну ты и выросла, кобылка!

– Я теперь ещё и выпускница, вот! – засмеялась она.

– Тебя ждёт ещё пара лет в школе!

– Но я пока свободна!

– Ага, как птица в полёте! В конце августа!

Лёнька кружил Машку, они смеялись. Он забыл свой страх за неё и желание надавать сестре подзатыльников.

– Ну, поставь девчонку на место! Машка, иди поешь! – Закричала мама с крыльца. И Лёнька послушно отпустил сестру.

Машка быстро поела, надела штаны, куртку и вышла на завалинку, к маме и брату.

Они долго сидели в темноте, разговаривали, грызли кедровые орехи.

Рэм, наевшись обрата и хлеба, растянулся у их ног. В честь приезда решили не привязывать пса. Да и набегался он с Машкой, дурь вся вышла.

Вдруг тихий свист раздался в темноте у ворот. Ни шагов, ни голосов они не слышали.

– Машка, это тебя? – Спросил Лёнька.

– Нет.

Из темноты послышался тихий смех.

– Лёня, выходи! – Деланно тонким голосом, подражая девичьему, произнес кто-то.

– Вань, ты?

– Я. Здорова, иди сюда. - Произнес голос.

Лёнька ушёл в темноту, засветились огоньки сигарет.

– Ты как узнал, что я приехал?

– Сорока на хвосте принесла. – Усмехнулся Ваня. Это был двоюродный дядя, на пару лет старше Лёньки. Их детство прошло вместе.

Друг-родственник поймал его за шею, прижал к себе и зашептал:

«У меня дома никого, все поехали по гостям, сегодня гуляем. Пойдёшь?» Лёнька кивнул.

– Ванька пришёл, как бы не сбил с толку. – Выдохнула мать.

– Мам, пойду я. – Ленька услышал мамин недовольный шёпот, и поморщился, предстояло объясняться утром. Но до утра ещё далеко. – Мам? Не закрывайся в сенках.

– Я постелю тебе. – Еле сдерживаясь произнесла мать.

– Ага. Я приду! – уверенный, что вернётся не раньше рассвета, радостный, от предстоящей пьянки, ответил в темноту Лёнька.
От дома отошли торопливо, проседая в сухие ямки луж, а как только пересекли мостик над болотцем, закурили снова и пошли в развалочку, обсуждая новости.

Маша

Иногда Маша просыпалась с чувством, что вот-вот всё узнает и поймёт. Это было приятно, словно больше не нужно вглядываться в туман будущего. Как будто теперь от собственных поступков не требуется разгребать то, что называется «последствиями». Или, пока она спала, там, наверху, всё за неё решили и определили наконец судьбу.

Часы показывали 10:15 спать больше не хотелось.

Дома было тихо.

Маша встала, и в трусиках и майке, пошла на улицу, в туалет. На огороде мамы не оказалось. Кроссовок брата она не увидела, и даже немного ёкнуло сердце: а вдруг вчерашний приезд ей приснился. Как будто и правда, пока она спала, мир изменился, и теперь у неё нет брата?

– Ерунда в голову лезет. Ночевал, наверное, у Ваньки. – пробормотала девушка, стоя на крыльце.
Безоблачное высокое небо слепило голубым, солнце было ещё ласковое, августовское. Но от северной стороны дома тянуло осенью. Осталось два дня до школы в соседнем селе, у любимой тёти. Сладко щемило сердце от предчувствия нового и хотелось, чтобы эта жизнь была непременно счастливой.

– Мам! Мама! - Не выдержала она и крикнула, чуть охрипшим от сна голосом. Вдруг захотелось позвать маму, как в детстве, когда приходишь домой, и никого нет.

Никто не отозвался.

Маша села «голышом», как сказала бы баба Наташа, на вымытое крыльцо. Мама, видно встала рано, психанув на брата, и отмыла его до блеска. Рэм десять лет топтал это крыльцо, не обращая внимания на то, что здесь ему было запрещено лежать. Девушка сидела, глядя на увядающие мамины цветы, на забор, на тяжёлые ворота с вывернутыми столбами, на ближние горы, у подножия которых растёт полевая ароматная клубника, а склоны покрыты непроходимым кустарником, на горные хребты, поднимающиеся всё дальше и выше, в сияющее небо.

Радуясь, что день будет ясный, она вернулась в дом. Под полотенцем стоял завтрак: вчерашние блины, молодая картошка, сваренная в кожуре, яички.

Рядом лежала записка, написанная маминым красивым почерком: «Маша, меня взяли в Дурь по грибы Кузнецовы. Бабу Наташу тоже взяли. Лёнька пришёл под утро, поспал два часа и уехал ещё раньше меня с Лёхой Рыжим, хотел договориться нам выкосить покосы, а Лёха потребовал помочь ему в Совхозе. Уехали они вроде в сторону Косогора. Если всё нормально будет, Лёнька ему поможет, а Лёха нам выкосит потом. Собаку не теряй, он увязался за Лёнькой. Поешь, грязь не разводи, приедем вечером, Лёнька может быть на обед приедет, как обычно, взял только воду и кусок хлеба».

– Эх, меня опять не взяли в горы. Ну, ещё немного, и сама буду ездить. Может быть.

Маша надела шорты, включила чайник, накрыла себе завтрак. К блинам добавилась сметана, к картошке и яичкам соль. Отрезала ломоть хлеба и села напротив окна, на своё место. Никогда не надоест смотреть на горный хребет за окном, прикрытой тюлем, и жевать картошку, запивая горячим чаем. Особенно в моменты, когда остаёшься одна.

Дел дома как будто было немного. Убрала со стола, прошлась по грядкам, но прикасаться не стала, мама опять ругаться будет. Считалось, что Маша не умеет полоть, поэтому она только подёргала «солдатиков», торчавших в картошке.

Погладила кошку, но она быстро убежала. Посидела в пустоте, глядя на воробьёв.

Взяла велосипед и поехала кататься по селу. Велик мама купила только этой весной, и тогда Маша научилась ездить. Теперь не проходило и дня, чтобы она не каталась.

В селе было пусто, светло и ярко от выжженой травы, покрытых пылью домов. В конце августа все или на шишках и орехах, высоко в горах, или в Дури, поближе, где собирали ягоды и грибы, или на покосах. Время, когда нужно приготовиться к зиме. В вымершем селе Маше казалось, что всё это её дом, у мира нет границ. Мир целиком её.

Сделав круг, Маша вернулась домой, взяла книгу, которую срочно нужно дочитать. Подруга Олька записала её в библиотеке на себя, прочитала и дала Маше, чтобы потом обсудить. Автор был неизвестный – какой-то Ник Перумов, причём куда ставить ударение в фамилии, девушки не поняли. Кошка зашла в дом и забралась на колени. Так и полетели часы, с книгой, кошкой, выходом на крыльцо, чтобы согреться, тихим вслушиванием в августовский день. Постепенно небо белело, начали появляться нити облаков, вдруг возникло осознание: будет гроза. Но это не вызвало протеста, мир легко перетекал из одного состояния в другое. Над вершиной «дождевой» горы собирались тучи. Тревожило только, что мама с тётей и зятем за той горой в лесу, с бабой Наташей. А Лёнька в железном тракторе. Тоже под горой, но с этой стороны. В грозу, говорят, лучше не сидеть в транспорте.

Чтобы разогреть суп, нужно было включить газовую плиту. Мама не разрешала, она страшно боялась газа, Маше можно было зажигать конфорку только под присмотром. Зажмурившись, она повернула ручку, голубой огонёк вспыхнул. В сенки уже задувало, но она разогрела борщ в маленькой кастрюльке, вскипятила чайник.
После обеда таки загрохотало, погода портилась быстро. Ветер, то равномерно, то порывисто, стучал в сенках дверью, и казалось, что кто-то пришел, но войти не решается. Как только защёлкали молнии, Маша торопливо отключила антенну от телевизора. Говорят, через неё может залететь шаровая молния. Побежала в сенки и закрылась на крючок, пугаясь и вздрагивая от стука в дверь.

Вскоре пошел сильный дождь. Окна залило водой, ветер швырял струи во все стороны, деревья пригибались. Маша отложила книгу, поджала ноги под себя. Наблюдала за стихией, сладко пугаясь вспышек и оглушительных раскатов грома. Хотелось так сидеть и сидеть, надеяться, что все-все, кто сейчас в лесу, нашли укрытие.

Ливень прошел быстро. Ветер не утих, он снова начал стучать дощатой дверью, закрытой на крючок. Стук перешел в треск, а потом голос брата прорезался через шум.

– Маша, Машка, ты дома?

Она побежала в сенки, откинула крючок. Лёнька резко открыл дверь. Лицо у него было испуганное, тревожное. Что-то детское проступало под чертами брата, повзрослевшего очень быстро. С коротких кудрявых волос капало, шрам на лбу покраснел. Одежда промокла почему-то только на плечах и коленях. Но джинсы снизу были измазаны черной землёй, а кроссовки совершенно мокрые, с них стекала жидкая грязь. Он натоптал на крыльце.

– Машка, что сидишь, закрылась? – Закричал брат. Он прятал руки за спиной. И не заходил в сенки.

– Ветер бил в дверь, страшно. – У неё застучали зубы от нехорошего предчувствия, в тонкой майке стало холодно стоять на свежем воздухе.

– Я это. – Начал Лёнька, переминаясь с ноги на ногу.

– Ну? – спросила сестра.

– Дай спичек, зажигалку потерял. – Его зубы почти не размыкались, но губы вдруг растянулись в улыбку. Он словно старался сохранить беспечное лицо.

– А сигареты-то сухие? – Маша зашла в кухню, накинула мамин халат, взяла с приступка спички.

– Повезло, представляешь. Успел положить за пазуху. – Он взял спички через порог, стоя всё там же, и Маша увидела на манжетах джинсовки темные пятна, длинные коричневые волоски прилипли к рукавам. Да и вся брата одежда была в таких тёмных разводах.

– Где Рэм. – Едва выдавила она из себя, холодея от предчувствия.

Ленька закурил, молча снял кроссовки, прошёл в сенки и сел на диван.

– Мама тебе не разрешает курить здесь.

– Мамы тут нет. Маша. Сестренка. Смотрю на тебя, вижу совсем выросла.

– Лёня. Что случилось.

– Рэм. Того. – Он затянулся и замолчал.

Маша стояла над братом, не в силах пошевелиться. Она словно затянулась вместе с ним, но из носа Лёньки тихо выходил дымок, а Маша так и стояла, расслабившись снаружи и напрягаясь внутри.

– Ну говори же.

– Он бегал перед косилкой. Ну, Лёха его не заметил в траве. Отрубил ему лапу. – Нога брата вдруг начала подпрыгивать, руки затряслись, он взял сигарету в кулак. – Заднюю.

Маша шумно выдохнула. Она не поверила брату. С Рэмом что-то похуже лапы, но вдруг он наконец-то не врёт?

– Как, как ты ему помог? Где Рэм сейчас? Ему же можно было забинтовать?

– Я отнёс его в кусты, положил там. У дороги. Но он, может быть, уполз в низинку. А лапы у него теперь нет, болталась на коже. Я оторвал. Складнем.

– Поняла. Косили Косогор? Но он ведь на трёх лапах может жить, мало ли хромых собак?

– Да. Но что теперь. Пока рану залижет, пока приползёт.

– Я поеду его искать.

– Ты чего? Дороги раскисли! Да и знаешь ли, под каким кустом он лежит?

– Ты мне всё расскажешь! Так, нужно надеть носки, штаны, ветровку. Платок! Где мой платок! – Маша начала суетиться. Платок нашёлся, но на пушистую чёлку он ложился криво, пришлось искать заколки, чтобы убрать чёлку. Сердце билось так, словно это были последние мгновения жизни, а она ищет дурацкие заколки.

Вернувшись в сенки, Маша увидела, как Ленька переменился в лице, сквозь дым сигарет блеснули зубы.

– Вот скажи честно, тебе это надо? Это же собака. Выживет – вернется. Хоть на трех лапах. Не выживет, ну, погрустишь, и нового щенка возьмём.

– Лёня, опиши мне место, где бросил Рэма? – Не обращая внимания на слова, спросила Маша, натягивая прямо поверх шорт спортивные штаны.

– Ты реально поедешь?

– Давай, Лёнь, сколько времени прошло?

– Часа два. До ливня мы, это.

– Рассказывай, где были, как ехать. Я заберу его оттуда.

Лёнька посмотрел на выкуренную до фильтра сигарету, потушил её пальцами.

– Запомнишь?

– Да я окрестности не знаю, что ли? Говори!

Маша ищет след

Она пролетела через паскотину, как никогда бы не сделала раньше. У Ольки это получалось давно, а Маша боялась застрять. Теперь же, хорошо разогнавшись на шоссейной дороге, спускавшейся с холма, она легко проскочила по гладким железным трубам, заложенным в дорогу, чтобы скот не мог выходить из села самостоятельно.
Не останавливаясь она помчалась к следующему холму, уже возвышавшемуся перед ней. Пыль на дороге прибилась, земля напиталась влагой и ехать тут было легко. Она знала, что в поле дорогу развезло, но сейчас, на грунтовке, нужно было выложится. Потеряно много времени, ведь верить Лёньке было нельзя, Рэм мог пострадать ещё утром, а теперь, ближе к пяти часам, да после дождя, могло случится всякое.

Взлетев на холм, Маша понеслась в сторону сопок, два километра по прямой. Стало немного не по себе, казалось, что сопки не приближаются.
Но там, между горами, дорога делилась на три. Прямая уводила через лес в ближайшее село, налево вела к Катуни и в бескрайнюю забоку вокруг реки, правая вела в поля, покосы к и большим горам. Маше нужна была левая дорога. Она шла горой и была твердая, плотная. На ней было много выбоин и луж от тракторов, приходилось объезжать препятствия. Здесь не было полей, так как от горы ложилась рано тень, зерно не созревало. Но тут были частные покосы и в изобилии росли Марьины коренья.

Весь июнь Маша собирала стебли этого растения, грузила на велосипед и возила сушить. Велик, как маленький зелёный ослик, с огромными снопами травы на багажнике, едва приезжал домой. Маша чувствовала себя сильной и настоящей, когда снимала стебли, потом перевязывала их на пучки поменьше и затаскивала на дом, под крышу. Всё это было не легко. Мама ворчала, но Маше хотелось заработать денег.В конце июня, когда закончился урожай, мама взвесила последний сырой сбор, оказалось, девушка привозила домой по 40 килограмм. Потом они с мамой сдали всё на пункте сбора маме одноклассника. Это были первые Машины деньги.

Сейчас она неслась вдоль сопки, был час смены ветра. В этот краткий период ветер будто отсутствует в природе. Маша думала только об одном: весит ли Рэм 40 килограмм? Сможет ли она его привязать так, чтобы он не свалился. И даст ли он себя примотать к багажнику. Эти мысли крутились в голове, пока она крутила педали, пока стремительно крутились колёса.

Дорогу пересекала речка. Мутный поток, разбухший после дождя, с шумом уносил с собой куски веток, плыли и тонули куски почвы с травой. Где-то размыло берег. Маша слезла с велика, не размышляя, вошла в воду. Дно, давно и прочно укатанное колёсами, было неровным, то и дело попадались камни. Намочила штаны по колено, споткнулась и чуть не выронила велосипед. Но вылезла, не отряхиваясь взгромоздилась в седло, оттолкнулась правой ногой и помчалась. Уклон вверх был ещё небольшой, однако Косогор уже виднелся вдали.

Дорога становилась всё мягче. Заднее колесо то и дело шло юзом.

– Ещё минут десять, и я на месте, Рэм, только дождись. – Шептала Маша сквозь зубы. Это придавало сил.

Небо прояснилось, стрёкот кузнечиков наполнил воздух, солнце перекатывалось по хребтам с юга к западу и жгло нещадно. Оказалось, не так близко горы, маячившие перед ней. Проснулся ветер, подул с горы навстречу. Маша сразу продрогла.
От земли шёл пар. Травы тут, за речкой, стояли зрелые. Попадались участки свежевыкошенных лугов, кое-где уже торчали стога.

Она крутила педали что было сил, и, теряя надежду, твердила:

– Это бессмысленно, Лёнька точно меня обманул, назвал мне не то место. Не найду Рэма, я не найду Рэма, я не найду его.

Горы, поросшие древним хвойным лесом, медленно обступали Машу со всех сторон, а она ползла и ползла к их подножию. Ветер невидимой прохладной ладонью будто останавливал её. И сердце часто-часто билось, а потом пропускало удар.

– Что я делаю, я же не найду его.

Так девушка доехала до ещё одного поворота направо, где начиналась колея, по которой ездили на тракторах и телегах. Колея уходила довольно круто вверх, на косогор. Предстояло преодолеть по раскисшей тропинке, шедшей вдоль колеи, несколько десятков метров. Это была конная тропа, для верховых. И Маше ничего не оставалось, как тащить велосипед всё выше и выше, оскальзываясь и обливаясь потом.

Пока всё было так, как говорил Лёнька. Может быть, он и сказал правду, ведь бывал же и он добр к ней.
След трактора, спустившегося тут недавно, был свежий. Значит, нужно подняться вверх и найти там след, идущий направо, в угловое урочище Косогор. Слева тогда будет горный хребет, а справа склон косогора, с островками кустарников. Там, ориентируясь по скошенному полю, она должна найти тот островок, куда Лёня положил Рэма.

Маша поднялась наверх, встала прямо, посмотрела в урочище, приложив руку ко лбу. Сердце гулко билось, заглушая звуки.
Слева тянулась горная гряда.
Девушка стояла как великанской ступеньке и видела справа почти всю Уймонскую Долину как на ладони. Где-то внутри берёзовой забоки неторопливо текла Катунь. Вдали, у противоположного края, под синим хребтом виднелось ещё одно село. Долина была по-осеннему золотистая, теплая.
Она вернулась взглядом на место, увидела скошенную траву, конца которой не было видно ни слева, ни справа; грязную дорогу и на ней тракторные следы, проходящие по всей дороге. Приглядевшись, она увидела вдалеке трактор. И сердце у неё упало, резко перестало стучать в висках. Где теперь искать тот куст, под которым, возможно, лежит Рэм? Получается, тот ориентир, данный братом, больше не существует.

Маша повернулась спиной к солнцу, и почувствовала, как одежда прилипает к коже. Словно она стояла очень близко к большому костру. Если не принять решения, что делать дальше и куда двигаться, можно выгореть дотла на закате. А ветер становился всё холоднее, от хиуса сводило колени под мокрыми штанами.

В этот миг ей хотелось, чтобы кто-то сильный и большой помог. Но милосердные небеса смотрели на Машу равнодушно. И горы тоже молча глядели на очередную пылинку, пролетающую мимо. Казалось, всё уже предрешено.

Она смотрела себе под ноги, на брошенный велосипед.

– А что, если сейчас я опущу руки, а Рэм под ближайшим кустом, ждёт меня?

Она оглянулась ещё раз, выдохнула и пошла направо. Идти приходилось по самому краю дороги. Шагать по стерне было страшнее, чем по грязи. Пока она добралась до ближайшего островка, кроссовки стали тяжелыми от налипшей земли. Маша вошла в кусты по узкой тропинке, неизвестно кем тут проторенной. Тихо свистнула. Тишина.

В кустах пряно пахло осенью: костяникой, сыростью, землёй. Куда-то ещё ниже спускались тропки, наверняка тут жили сурки и барсуки, и это их следы к норам. Но каждый такой след казался Маше именно следом Рэма, отползавшего от дороги. Она заходила в чащи-островки тихо, стараясь найти необычно помятую траву или капли крови, или услышать хотя бы звук, который наверняка издаёт раненый зверь. Тихонько посвистывала, складывая губы трубочкой.

И ей мерещилась кровь на траве, но она оказывалась влагой на тронутых красным и коричневым листьях. Ей казалось, что она слышит поскуливание или подвывание, когда тихо звала его:

– Рэм, Рэм, ты здесь? – Но стрёкот трактора и косилки становился громче и заглушал все другие звуки.

Она бродила и бродила по чащам, где-то порвала штаны, где-то схватилась за ветку шиповника, и теперь ладонь саднила от шипов. Маша не разбирала пути, внутренний озноб бил её. Губы уже не складывались для свиста.

Выбравшись из очередного островка чащи, она поняла, что зашла совсем в урочище. Здесь было даже не скошено.

– Нет, его тут нет. Нужно идти домой, солнце село почти. – Маша стояла покачиваясь. Ей казалось, что она такая же старая, как горы. Но горы, наверное, не были несчастными, а её душа болела так, что хотелось лечь прямо тут. Перезимовать и превратиться в куст шиповника.

Она кое-как собралась с силами и, развернувшись, пошла вниз, к велосипеду. Шаг, ещё шаг, нога поскользнулась на комке, но Маша удержала равновесие. Шаг, вдох, выдох. Ещё десять шагов, ещё двадцать. И вдруг, даже не почувствовав, она упала.
Земля просто приблизилась, тракторный след мелькнул перед глазами. Она успела выставить ладони, и лицо едва не коснулось лужи между следов протекторов. Маша перевернулась на спину, и увидела, что небо поменяло цвет. В груди ломило. Ноги дрожали. Глаза заболели от слёз, и она повернула голову в сторону. Слеза стекла по щеке, и впиталась в почву. Там, в кустах, что-то копошилось. Быстро встав на четвереньки, Маша поползла туда. Большое и коричневое выпорхнуло и улетело в сторону долины. Девушка упала в траву.

Где-то ещё тарахтели трактора.

– Рэм, Рэм. Прости меня, я не смогла тебя отыскать. - Промычала она, и хлынули слезы.

С косогора велосипед ехал боком, стаскивая Машу за собой, как дурной конь, которого ведут в поводу туда, куда ему не хочется. У подножия она смогла его оседлать и, с трудом проворачивая педали, поехала в сторону села в неверном свете заката. Кузнечики уже притихли. Птицы уселись на сон. Смутно и тревожно пахло предстоящей ночью, туманом, разлукой. Маша, едва пересиливая тягость в душе и тяжесть налипшей грязи на кроссовки, кое-как доехала до речки, которая стала снова мелкой, прозрачной и спокойной. Залезла в воду с велосипедом и немного отмыла колёса. Ледяная вода освобождала от мыслей и приносила утешение. Грязь на кроссовках размокла, потекла двумя мутными струями.

Маша так и стояла бы в воде по щиколотки вечно, держась за руль велосипеда, но из-за леса выехал трактор. Косилка у него сверкала в лучах заходящего солнца, как крылья. Девушка выбралась на берег, отошла подальше с дороги, пропустила транспорт. Огромные колёса с шипением забирали воду протекторами, поднимая её до кабины. Лопасти косилки едва влезали в берега, она заметила по краям срубленные берёзы, чтобы прицепы любого размера проезжали здесь без проблем. В кабине сидел Димка Трёшка, старше Маши на три года, сумевший отучиться лишь три класса. В школе не было спецкласса, а обычную программу он не тянул, вот Димку и отпустили на волю. На самом деле он был красивый, добрый и талантливый. В чём заключалось его слабоумие, было не ясно. Увидев девушку, Димка засветился улыбкой и, покачиваясь в тракторе, помахал ей свободной рукой. Но Маша, возможно, впервые в жизни, не смогла ответить на его приветствие.

Она долго шла, ведя велосипед. У села она попробовала поехать, чтобы побыстрее оказаться дома. И потихоньку, потихоньку, раскручивая педали, поплыла над землёй.

В селе было светло: у многих висели фонари над воротами или на сенях и верандах. Луна, к тому же, уже вышла из-за горы и освещала всё синим светом. На улицах было пусто. Щемило в душе, и не хотелось домой, в ярко освещенный дом, к расспросам матери, к разговору с братом.
– К бабушке, переночую там. Ну, хватятся, так придут к ней. – проговорила Маша и подумала: «Лучше бы не хватились никогда, провалиться бы сквозь землю».

Она вела велосипед онемевшими руками. Сил ехать, казалось, уже нет. Оставалось только пройти переулок и закатить велосипед в ограду бабы Наташи.
В переулке стоял кто-то в белой кофте. Маша замедлила шаг и, хоть и видела человека и предполагала, что это женщина, всё равно испугалась, когда человек подскочил к ней.
– Ой! Это ты, что ли, Маша! А я думаю, кто это идёт, шаркает ногами! – Ленка, тётя Лена для Маши, схватила её крепко за запястья сухими руками и всё сжимала их, приближая подслеповатое лицо в толстых очках всё ближе. Тётя Лена ещё старалась развернуть Машу лицом к свету, чтобы разглядеть девушку. – Откуда идёшь? Куда собралась? Домой? Домой, да?

Стараясь не поворачиваться и не поддаваться усилиям тёти Лены, Маша едва разжимала зубы, произнося слова:

–Домой, домой я.
Она не поняла, почему сказала, что идёт домой, но теперь путь к бабушке был отрезан. Все знали, что Машка честная девочка. Как можно было испортить репутацию одним движением, Машке тоже было известно. «Сейчас бы только о чести и думать. Грёбаная Ленка, как чёрт из табакерки!» – злобно подумала Маша, выворачивая по одному запястью из хватки тётки, пока та путано и эмоционально рассказывала, как провела сегодняшний вечер, да что вот Димка не едет домой, напился, наверное, и в поле спит, а может, по бабам побежал прямо в робе, пропитанной маслом и топливом.
– Димка наш с полоумным Димкой Трешкой работал на одном поле. Видела его? – тётя Лена наклоняла голову то вправо, то влево, и её подвижная прическа смещалась. Это было видно даже в сумерках.
– Нет, не видела. – Путаясь, какого именно Димку она должна сдать: дядю или бессловесного парня. – Я пойду.
– Иди, Машенька, иди. – Улыбка тётки казалась угрожающей, разноцветные металлические зубы поблескивали во рту, и на линзах очков мерцали огоньки, похожие на отблески огня. И хотя Маша понимала, что Ленка вкладывает в неё другой смысл, весь накопленный за день ужас наконец-то охватил девушку.
Маша сделала несколько шагов назад, потом направилась по своему пути, иногда оглядываясь. Ленка всё стояла на дороге и следила за тем, как идёт Маша.
Через плотный бабушкин забор было видно, что у неё горит свет, значит, она не спит. Так захотелось к ней, в уютный вязаный мир, где столько труда, от салфеток из тонких белых ниток до грубых тканых ковриков. И всегда пахнет похлёбкой, томящейся на горячей печке. Маша оглянулась. Ленка стояла там, на перекрёстке, высоко подняв светлую ладонь, и махала вслед.

Вспомнилось, как мама запрещала оглядываться, если сзади перекрёсток, особенно если там кто-то стоит. Можно накликать беду.

Маша катила велосипед и говорила себе:
– С этих пор какая разница, куда смотреть. И беда, и перекрёсток, и безумные женщины. Всё внутри меня.

Ленька

Он неторопливо мылся в старой маминой баньке, поплёскивая воду на каменку, похлопывая себя по бокам березовым веником. Иногда он даже подрёмывал на верхнем полке. Париться с похмелья ему очень нравилось. О том, что Рэм остался под горой, старался не думать.

Ленька вышел из бани в сумерках, съел тарелку борща в тишине. Мать сердилась на него, что не ночевал дома. Она молча разогрела ему суп, накрыла на стол и пошла в баню. Лёньке всегда было не по себе от маминого бойкота. В детстве они с сестрой вот так могли провести неделю, не получая от мамы ни звука.

Машки всё не было. Как так вышло, что она поверила в ложь снова? Эта девчонка всё продолжает верить в него. Он недостоин её веры. Он не мог не соврать, что-то заставляло говорить неправду. Это сродни жажде выпить или покурить, как будто, когда врешь и пьёшь, словно чувствуешь жизнь.

Немного переживая, каждый раз, когда она так безоговорочно ему верила, он вышел на крыльцо. Сел на ватник. Темнота сгущалась быстро, и в голове уже промелькнули мысли, что же он скажет матери, если Машка вообще не вернётся.

Вот уже и мама, исходя паром, с малиновым лицом, едва шевеля ногами, прошла и рухнула на диван в сенях.

– Чего ты голый-то сидишь на крыльце, сквозняк же.

– Ой, мам. Всё. – И, чтобы занять себя, прикурил следующую сигарету.

По синему небу тянулись фиолетовые облака, ветер едва шевелил верхушки деревьев.

– Ей завтра вещи собирать, к Тамаре переезжать, в школу. А она вон. – Сказала негромко мать.

Залаяли собаки. Что-то зашуршало на дороге. Через минуту стукнуло и упало с той стороны ворот.

«Кажется, приехала», чуть обмирая, подумал он, затягиваясь поглубже. Машка открыла калитку, упершись спиной, втащила велосипед в ограду и, едва не прижатая воротами, протащилась через «куриный порог», тут же сползая со всхлипами под ворота. Он видел её силуэт, лицо под белым платком кривилось, рот расширялся, расширялся… но миг – и сестра выпрямилась. Отёрла лицо ладонями. Кажется, она заметила его сигарету. Рот закрылся, и лицо теперь светилось под линией платка. Она, как пружинка, вскочила на ноги. Подняла велосипед и подошла по тротуару к крыльцу.

– Нашла пса? – Хрипло выдавил Лёнька, задыхаясь дымом, застрявшим в горле. Запрыгало предательское колено.

– Нет. – Спокойным голосом ответила она. Ледяная, пугающая, словно перед ним стояла не сестра, а древний дух, забравший её тело там, в потёмках полей. Прислонила велосипед к завалинке и встала перед ним, поджав губы.

Лёнька знал эти поджатые губы, и на него нахлынуло родное злорадство, сестра снова проиграла, как в детстве. И ничем она не скроет своей потери.

– Ну и где ты болталась? Баня остывает, я два ведра ягод и грибов перебрала, коров подоила, тебя всё нет. Совесть-то имей! Ох, а чистая-то какая, откуда тебя принесло? – Мать в своём стареньком фланелевом халате, с красным лицом, со сверкающими глазами, появилась на крыльце как та, что всегда выступала на стороне брата. И сейчас она снова встала за его спиной.

И Маша, сдерживая порыв всё рассказать, коротко ответила, глядя на брата:

– Что-то я укаталась сегодня.

– Иди в баню, грязная как чучело! Где была-то хоть?

– Дай мне полотенце и бельё, пожалуйста. У меня обувь грязная. – Не отвечая, попросила Маша.

Мать ушла в дом. Лёнька смотрел на сестру, горло изнутри щекотал смех.

– Скажи, ты же знаешь, что с ним. Скажи, я выдержу. Лучше правда.

– Так это и есть правда, я тебе всё сказал. – Странное чувство: и радостно, и остро наблюдать за её попытками не расплакаться, но он выдержал, не подал виду. Только попросил, сдерживая дрожь в голосе:
– Не смотри на меня так, сестрёнка.

– Ладно, братец. – Прошептала она едва слышно и отвела глаза. Посмотрела на вернувшуюся мать.

– Вот, держи, – сказала она строго и подала сверток, не спускаясь с крыльца. – Да быстро, там выстудилось уже всё!

Маша приняла полотенце, качнула головой и побрела в баню.

Мать дождалась, когда хлопнула дверь предбанника. Спустилась с крыльца, накинула на голую спину сына куртку.

– Чо случилось-то, знаешь? – Спросила она.

– Да чо, нет у нас больше Рэма. – Ответил Лёнька на выдохе.

– Как так, что случилось? Ничего не пойму, а Машка откуда такая грязная?

– Так с многолетки она приехала, искала пса.

– Ты что ли ей не сказал?

– Да как я ей скажу, я пришел, она кровь увидела, глазищи выпучила, побегу, поеду, говорит, найду! Ну не смог я признаться!

– Ох, что ж…

– Как признаться-то, ведь это я его. Того.

– Как ты? Какой-то кошмар, Лёня!

– Лёха мне говорит, порули, мол, покоси, а то не дам трактор на личный покос. Сам-то он не хочет косить. Ну, а Рэм всё крутился там кругом, я не заметил, как это получилось, слышу, что-то стукнуло в косилку. Лёха заорал на меня, мол, технику угробил. Я выпрыгнул, смотрю, Рэм валяется на траве. И кровь. Подошёл я к нему, а он всё, даже не пошевелился. Шкура содрана, вся правая сторона башки в хлам, зубы видать. Ну, готовый сразу. Даже не мучился.

– И где ж ты его бросил? Ведь нашла бы.

– Мам, я чо, дурак? Конечно же, я Рэма ближе к горе унёс, под лиственницу положил. Чтобы звери не повадились к покосу спускаться, ведь почуют падаль. А Машке я сказал наоборот, мол, в кусты отнёс. Думал, не побежит даже. Ну, подстраховался, соврал.

– А сейчас-то, правду сказал?

– Нет.

– Почему?

– Что ей эта правда даст? – Слукавил Лёнька, глядя перед собой.

– Да и правда. Чего уж, поплачет, да забудет. В дом-то пойдешь?
– Да, сейчас, мам. Иди.

Лёнька положил в банку очередной окурок. Ночной воздух вдруг щекотнул ноздри, и он почувствовал не запах отсыревшей земли и увядающих цветов, а запах крови Рэма. Горло сжалось, подкатила дурнота. Ладони резко вспотели, и всплыло, как стараясь поднять тело пса он боялся запачкать одежду. Громыхало уже близко, и он понимал, что времени мало, вот-вот пойдет дождь. Кое-как взвалив на себя Рэма, на трясущихся ногах он побежал в горку, к лиственнице. Там, где справа корни поднялись, вылезли из сухой земли, словно под крышей, рыжие муравьи построили огромный муравейник. Рэма он уложил на вершину муравейника. А потом, под надвигающимся ветром, загребал ладонями сухую землю с рыжей хвоёй и бросал, бросал поверх пса.
И неотрывно, пока он тащил Рэма, пока сыпал на него землю, перед глазами мелькали воспоминания. От первого, когда он принёс Рэма домой и, чтобы мама не узнала, прятал его неделю в сене. И как щенка нашла Машка и уговорила маму оставить. Через зимнюю охоту, Лёньке было 14 лет, он ставил петли на диких козлов, а пёс ловил зайцев, которых они ели потом запеченными. К последнему, где Рэм радостно бросается на него, а потом Машка падает в его объятья.
Домой он шел под ливнем и вспышками молний, поскальзываясь на размытой дороге, размазывал грязь и кровь по лицу и орал.

Лёнька, достал оставленную на утро сигарету. Закурил, чтобы перебить запах и чувства, подкатывающие к горлу.

Маша

Руки по локоть, шея, ноги – всё в красную полоску. Пальцы на ногах разъела вода, они побелели.

Пока не похолодало в бане, Маша не хотела выходить. Ей казалось, что за дверью не существует мира. Как теперь жить, ведь ни один пёс не заменит Рэма.
«Дело наживное», скажет завтра баба Наташа.

Маша всё сидела на прохладном скользком полке. Волосы прилипли к лицу, кожа становилась холоднее. Но время шло, старая баня выстужалась, вонючий туман от воды под досками начал подниматься вверх.

Дома спали или делали вид, что спят. Она легла, с головой, завёрнутой в полотенце. Под тяжелым одеялом стало немного легче. Сон, как обезболивающее, навалился сразу.

Ей приснился Рэм. Маша держала ворота и ждала, когда выйдет пёс, а он, как обычно, не торопился. Сидел на досках тротуара. А кругом клубился туман, скрывая крыльцо, завалинку, цветы.

– Рэм, иди сюда. – позвала девушка. И пёс пошёл к воротам, покачиваясь. Он тащил хвост по земле. Выйдя из ворот, Рэм взглянул хозяйке в глаза и растаял. А Маша оказалась уже внутри ограды, на тротуаре, среди тумана и увядающих цветов.

– Прости, мой друг. Прощай. Мой милый.

Она проснулась в темноте в слезах.