Выше такта

Ледяной осенний ливень, не прекращавшийся третий день подряд, превратил сумеречный город в хаотичный калейдоскоп размытых огней и мокрых, дрожащих отблесков. Дождь хлестал по асфальту Кленовой авеню с упорством, достойным лучшего применения, иглами впиваясь в кожу прохожих, сгибавших спины под его натиском. Вода потоком стекала с раструбов водосточных труб, с крыш, с вывесок, наполняя мир монотонным, оглушающим шумом, под который уже не слышалось собственное неровное дыхание.

Джейк Райдер бежал. Не от кого-то, а к чему-то. К тренировке, опоздание на которую было сродни смертному греху в его нынешней жизни. Поздняя смена в автосервисе «Гараж №7» затянулась — «Форд» старика Хендерсона преподнес сюрприз в виде закисших гаек и сорванной резьбы, а капитан баскетбольной команды колледжа Сандерленда, Крис Мэлоун, был беспощаден к прогульщикам. Ему было глубоко плевать, что ты отрабатывал на проклятой замене масла, откручивая десятилетнюю ржавчину и стирая в кровь пальцы. Правила были святы: команда — это семья, а семья не подводит. Или не семья.

Его потрепанные, некогда белые кроссовки, которые он отчаянно пытался отмыть от машинного масла, теперь шлепали по лужам, ритмично отбивая такт его мыслей. Этот внутренний барабанный бой был знаком до боли: долги за общежитие, завтрашняя контрольная по матану, к которой он не успел подготовиться, завтрашняя же подработка выгрузкой товара на складе, мольба тренера «не облажаться на предстоящем турнире, парни, скауты из штата будут смотреть!». Каждый удар сердца, каждый шлепок подошвы по мокрому асфальту был напоминанием — ты на тонкой грани. Одно неверное движение, одно пропущенное занятие, одна неуплата — и все рухнет в тартарары.

Его мир не пах дорогими духами и свежесваренным латте. Его мир густо и основательно пах потом, машинным маслом, резиной и дешевым стиральным порошком, которым он отчаянно пытался вывести пятна с униформы. Это был мир скорости, конкретных, сиюминутных целей и постоянного, изматывающего движения вперед, пусть и по этой неровной, скользкой, непредсказуемой дороге.

Совсем в другом конце города, точнее, в параллельной вселенной, которая существовала всего в паре десятков кварталов, но световых лет по духу, из длинного черного лимузина с тонированными стеклами вышла Эмили Картер. Она поморщилась, ощутив порыв ледяного ветра, смешанного с колючим, предательским дождем. Водитель, зонтик в руках которого появился мгновенно, был тут же отстранен легким, почти невесомым жестом. Эмили ненавидела, когда над ней суетились.

Галерея «Вернисаж» сияла перед ней, как идеально ограненный драгоценный камень в серой, потрепанной оправе вечера. Высокие стеклянные двери, за которыми мерцал теплый золотистый свет, казались порталом в иное измерение — измерение сухости, тепла и приглушенных голосов. Открытие выставки нового, молодого, но уже невероятно модного и скандального художника — обязательный, отмеченный в ее цифровом календаре пункт. Отец, Ричард Картер, глава империи «Картер Индастриз», считал подобные мероприятия «стратегическими инвестициями в социальный капитал и формирование правильного круга общения».

Эмили вздохнула, поправив бежевый плащ от Valentino, тонкая шерсть которого уже начинала покрываться мельчайшими каплями влаги. Ее пальцы автоматически проверили идеальную линию воротника, мысленно составляя список необходимых, заученных как мантра комплиментов куратору, самому виновнику торжества (если он окажется вменяемым и не слишком пьяным) и нескольким ключевым фигурам из списка Forbes, которые наверняка заглянут на коктейль. Искренность в этом мире была редкой, почти подозрительной, валютой, которую тратили с большой осторожностью, а чаще — приберегали для очень узкого круга избранных.

Ее мир был миром безупречных геометрических линий, холодного полированного мрамора, тихих, многослойных переговоров за бокалом слишком сухого шампанского, бесконечных ожиданий и тонкой, но прочной, как стальная проволока, клетки условностей престижного Университета Клеймор.

Они двигались по траектории, заданной не прихотью судьбы или высшими силами, а банальной невнимательностью уставшего водителя такси, спешившего закончить смену и выруливающего из-за угла на уже мигающий красный свет. Эмили, погруженная в мысли о предстоящем трехчасовом марафоне светскости, шагнула с высокого бордюра на проезжую часть, не глядя налево. Она доставала телефон, чтобы проверить, не прислала ли сообщение ее подруга София, которая должна была составить ей компанию в этом веселье.

Резкий, раздирающий уши, животный визг тормозов, слишком поздний, бесполезный, разорвал сырой, наполненный гулом города воздух. Свет фар, слепящий, неумолимый, абсолютно безразличный, заполнил все ее поле зрения, выжег сетчатку, стер все мысли, оставив только чистый, нефильтрованный ужас.

Время не просто замедлилось — оно сплющилось, сжалось в один единственный леденящий душу кадр: мокрый, покрытый масляными разводами асфальт под ногами, искаженное гримасой паники и раздражения лицо водителя за мокрым, заляпанным грязью стеклом, бессмысленная, первобытная яркость приближающейся смерти. Мысль промелькнула короткой, холодной искрой, без эмоций, просто как констатация факта: «Вот и всё? Серьезно? Из-за шага?»

Но «всё» по какой-то невероятной, непредвиденной причине не случилось.

Удар. Грубый, сбивающий с ног, лишающий дара речи и воздуха в легких. Не боль — сначала пришло полное, оглушающее, ватное ощущение шока. Не страх — страх придет позже, секундой позже, а сейчас была полная, ледяная потеря ориентации в пространстве. Небо, асфальт, слепящий свет фар, желтый глаз уличного фонаря — все смешалось в мокром, хаотичном вихре. Ее потащило, кувыркнуло вперед с неожиданной силой, она больно ударилась коленом, потом локтем о твердую, неумолимую мостовую. И наконец приземлилась. Но не на холодный асфальт. Она приземлилась на что-то твердое, упругое, дышащее, пахнущее дождем, мужским потом и тем самым дешевым стиральным порошком, который она узнала бы из тысячи.

Такси, так и не остановившись до конца, с шиной, ползущей юзом, пронеслось мимо, в сантиметрах от ее ног, забрызгав грязной жижей с асфальта ее бежевые брюки и изящные лаковые туфли от Jimmy Choo. Визг тормозов растворился в потоке невнятной, гневной ругани водителя, удаляющейся вместе с машиной, которая даже не остановилась, чтобы узнать, жива ли она.

Эмили лежала на спине, на холодном камне, задыхаясь, как рыба, выброшенная на берег. Дождь хлестал ей прямо в лицо, смешиваясь со слезами шока, застилая зрение. Она беспомощно моргала, пытаясь понять, где верх, а где низ. И тогда над ней, перекрывая желтый, размытый свет фонаря, склонилось чужое лицо.

Незнакомец. Молодой. Очень молодой. Мокрые темные пряди волос липли ко лбу и резким скулам, капли воды стекали по вискам, как слезы. Глаза, широко раскрытые от выброса адреналина, цвета темного шоколада, смотрели на нее не с испугом, а с такой яростной, животной концентрацией, что ей стало физически неловко, будто он видел ее насквозь, видел всю ее суетность и глупость. Он тяжело, прерывисто дышал, его грудь вздымалась, пар от дыхания вырывался клубами в холодный воздух. Его рука, в мокром рукаве темного худи, все еще сжимала ее предплечье с такой силой, что обещало внушительный синяк. Грубая, мозолистая ладонь.

— Ты в порядке? — его голос был хриплым, сдавленным, без тени светской вежливости или подобострастия. В нем была только грубая, искренняя тревога. — Говори! Ты цела? Дышишь?

Эмили попыталась кивнуть, но вместо этого закашлялась, пытаясь вдохнуть влажный, пропитанный бензином и грязью воздух. Кашель рвал горло, но помогал вернуться в реальность.

— Я… я думаю, да, — выдавила она, и ее собственный голос показался ей чужим, тонким и срывающимся, как у испуганного ребенка. Колено горело огнем, ладони, содранные при падении, пылали. Она медленно села, все еще опираясь на его руку. — Ты… ты меня спас? — Звучало нелепо, пафосно, как реплика из плохого фильма, но ее мозг, еще не оправившийся от шока, отказывался складывать картину происшедшего во что-то логичное.

Джейк оторвал взгляд от ее лица, быстро, почти профессионально пробежав глазами по ее фигуре — искал кровь, открытые раны, неестественный изгиб конечностей. Ничего критического. Только дорогой, вероятно, безумно дорогой костюм, превращенный грязью и водой в жалкое тряпье, и глубокой, неподдельный шок в слишком ясных, широко распахнутых глазах цвета морской волны. Он отпустил ее руку, резко, как будто обжегся о раскаленный металл, и отпрянул назад.

— Да ну, — буркнул он, отводя взгляд куда-то в сторону проезжающих машин, словно ему было неловко за свой поступок. — Просто повезло оказаться рядом. Рефлексы.

Он вскочил на ноги с легкой, отработанной ловкостью спортсмена и, наклонившись, одним движением поднял ее. Ее пальцы были холодными, удивительно тонкими и хрупкими в его грубой, натруженной ладони. Он почувствовал подушечками пальцев идеально гладкую кожу, отсутствие каких-либо мозолей. Рука принцессы.

— Тебе точно не надо в больницу? — спросил он резко, уже отстраняясь, дистанцируясь. Его взгляд снова стал острым, оценивающим. — Вызвать кого? Полицию? Твоего… водителя? — Он кивнул в сторону лимузина, который все так же стоял у тротуара, не подавая признаков жизни.

Эмили встала, покачиваясь, но инстинктивно выпрямила спину и подняла подбородок с видом королевы, случайно упавшей в лужу, но не потерявшей своего достоинства. Боль в колене была острой, но терпимой.

— Нет, нет, спасибо. Я… в порядке. Просто шок, — она повторила это как заклинание, пытаясь убедить в первую очередь себя. Она отряхнула ладони, содрав при этом остатки кожи, и посмотрела на него внимательнее.

Он был высоким, на голову выше ее, с атлетичным, мощным телосложением, которое читалось даже сквозь мокрую, бесформенную одежду. Плечи широкие, спина прямая. Лицо — не классически красивое, не с обложки глянца, но сильное, с резковатыми, угловатыми чертами, прямым носом и упрямым, четко очерченным подбородком. Одежда — дешевый масс-маркет, поношенные джинсы и темный худи, кроссовки потрепанные, но чистые и надежные. Совершенно чужой. Из параллельной, реальной вселенной, которая лишь изредка сталкивалась с ее рафинированным миром.

— Я… я Эмили. Эмили Картер, — сказала она, чувствуя, как это звучит нелепо в данной ситуации. — Я в неоплатном долгу. Ты… ты ринулся под машину! Это было чистое безумие! — Голос ее дрогнул не только от страха за себя, но и от осознания того невероятного риска, на который пошел этот незнакомец.

Джейк фыркнул, скорее нервно, чем презрительно, и провел рукой по мокрым волосам.

— Джейк. Джейк Райдер. Не ринулся, просто среагировал. Баскетбол. Прыгучесть, боковое перемещение — отрабатываем на каждой тренировке, — отрезал он, и в его тоне сквозьшала усталость, будто он уже тысячу раз объяснял это. Он снова посмотрел на нее, и теперь во взгляде появилась та самая холодная, отстраненная оценка, которую она знала с детства. Он видел не ее, а ее атрибуты. Идеальную стрижку, уложенную даже под дождем, испачканный, но кричаще дорогой крой и ткань ее одежды, безупречный, теперь подпорченный грязью маникюр. Растерянность, которую она пыталась скрыть за привычной, отточенной годами властной осанкой. Пропасть. Бездну.

И тогда фамилия ударила его, как обухом по голове. «Картер». Она прозвучала и отозвалась эхом в нем, задев ту самую натянутую, болезненную струну. Он знал этот мир. Не понаслышке. Он видел его по заголовкам Forbes, в ток-шоу, в соцсетях, которые он иногда листал в перерывах между сменами. Мир, куда ему вход был заказан с самого рождения. Знакомое, едкое, обжигающее жжение — чувство недостаточности, своей неправильности в этом месте — сжало ему горло, а затем грудь. Старая, гноящаяся рана, которая, казалось, только ждала повода, чтобы вскрыться.

— Картер? — он произнес фамилию скорее для себя, глухо, без интонации. — Ну, ладно. Главное, что жива. Осторожнее надо, смотрите под ноги, — его тон стал резким, почти грубым. Дело сделано. Миссия выполнена. Пора уходить, бежать дальше, в свою жизнь, где его ждали реальные проблемы. Он сделал резкий шаг назад, дистанцируясь всем телом, всем видом. — Удачи.

Но Эмили, к собственному удивлению, не собиралась его отпускать. Шок отступал, затопляемый новой, незнакомой волной — благодарности, да, но еще и острого, щемящего, почти детского любопытства. Этот парень, этот Джейк, только что совершил нечто немыслимое, самоубийственное, и теперь вел себя так, будто вынес мусор или отогнал назойливую собаку. В ее мире за такой поступок полагалась овация, пресса, награда. А он просто хотел уйти.

— Подожди! Джейк! — Она шагнула вперед, игнорируя пронзительную боль в колене, хватая его за мокрый рукав. Материал был грубым и холодным под пальцами. — Ты не можешь просто уйти! Я обязана тебя отблагодарить! Пожалуйста! — Ее мозг лихорадочно искал варианты, единственные возможные в ее вселенной. — Ужин? Или… — она запнулась, понимая, как это прозвучит, но не зная иного способа, — Любая сумма? Просто назови!

Ошибка. Фатальная ошибка. Он увидел это мгновенно в ее глазах — не злой умысел, а глубинное, врожденное желание заплатить, откупиться, закрыть неудобный, выпадающий из картины мира вопрос, как закрывают неудобный счет в ресторане. И его гордость, острая, жгучая, как удар током, вскипела в нем с такой силой, что он едва не задохнулся. Его лицо стало каменным, глаза сузились до щелочек, в которых вспыхнул холодный огонь.

— Не надо, — голос его стал низким, резким, металлическим, как удар ножом по стеклу. — Никаких ужинов. Никаких денег. Мне не нужно ничего от вас. Просто смотрите под ноги в следующий раз, окей? — Он круто, почти грубо дернул рукав, высвобождаясь из ее слабых пальцев, и отвернулся, намереваясь исчезнуть в серой, безликой пелене ливня так же внезапно, как и появился.

— Джейк, подожди! — в ее голосе прорвалась настоящая, почти детская паника, которую она уже не могла контролировать. Она не могла объяснить почему, но мысль, что он просто растворится в этом дожде и она никогда его больше не увидит, была вдруг невыносима. Это было сильнее ее, сильнее логики, сильнее всех условностей. — Как я найду тебя? Хотя бы телефон! Дай мне хоть что-то!

Он обернулся на мгновение, всего на одно. Дождь стекал по его лицу ручьями, скрывая все, кроме глаза. В его темных глазах горел странный, дикий огонь — смесь досады, усталости, ярости и чего-то глубокого, непонятного и раненого, похожего на боль. Боль, которую она причинила своим предложением.

— Не ищи, — бросил он сквозь нарастающий гул дождя и городского шума, и его голос сорвался, выдавая напряжение. — Лучше забудь. Забудь, что это вообще было.

И он побежал. Не к сияющей галерее, не к лимузину, который наконец-то подал признаки жизни — замигали фары, из него выскочил наконец перепуганный охранник, — а в противоположную сторону. В темноту, в узкие переулки, в промозглую промзону, в свой мир скорости, боли и труда, где не было и не могло быть места Эмили Картер и ее деньгам.

Эмили стояла под навесом, который ей поспешил предоставить подбежавший, запыхавшийся охранник, бормоча что-то извиняющееся о пробках и поломке связи. Она не слушала его. Она смотрела в ту сторону, где растворился его силуэт. Дождь заливал следы его кроссовок на мокром асфальте почти мгновенно. На бежевой шерсти ее пальто, чуть ниже плеча, лежал отчетливый, грязный отпечаток его ладони — шрам на безупречной, дорогой ткани.

Сердце ее все еще бешено колотилось, но уже не только от страха и адреналина выброшенного на обочину смерти. Оно колотилось от чего-то другого. От адреналина этой странной, raw, грубой встречи. От невероятности случившегося. От того невыразимого, щемящего чего-то, что мелькнуло в его глазах перед тем, как он убежал. От смутного, тревожного ощущения, что земля под ее ногами, такой прочной и предсказуемой, только что сдвинулась с орбиты.

Она машинально сжала содранную, пылающую ладонь, и острая боль пронзила ее. Но физическая боль была ничто по сравнению с тем странным жаром, который пылал у нее на щеке — там, где на секунду прикоснулась мокрая ткань его рукава, когда он тянул ее из-под колес.

Джейк Райдер.
Имя врезалось в сознание, как тот грязный след в дорогую шерсть — навязчиво, неотвязно, вызывающе.
Забудь? Нет. Ни за что.

Джейк бежал, не разбирая дороги, пока в боку не впилась острая, знакомая спица, а легкие не загорелись огнем, вырывающимся клубами пара в ледяной воздух. Он свернул в знакомый грязный, плохо пахнущий переулок за закусочной «Тони пицца», прислонился лбом к холодной, шершавой, обшарпанной кирпичной стене, пытаясь отдышаться.

Руки его дрожали. Но не от того, что он едва не попал под машину. Нет. От ее взгляда. От безупречной, испачканной дороговизны, которая, казалось, витала вокруг нее облаком. От фамилии «Картер», прозвучавшей как приговор. От ее «любая сумма». Он сжал кулаки так, что коротко остриженные ногти впились в загрубевшие ладони, оставляя красные полумесяцы. Он был мокрый до нитки, грязный, смертельно опаздывал на тренировку, и ему было чертовски, до тошноты стыдно. Стыдно за свою вспыхнувшую злость, стыдно за грязь на его дешевых ботинках, стыдно за то, что такой, как он, вообще осмелился прикоснуться к этой принцессе из башни из слоновой кости, и еще более стыдно за то, что это прикосновение, эта хрупкость ее запястья, запах ее дорогих духов, смешавшийся с запахом страха и дождя, на секунду заставили его забыть, кто он есть на самом деле.

Он выругался сквозь стиснутые зубы, с силой пнул ближайший переполненный мусорный бак, который издал глухой, недовольный лязг. «Забудь,» — прошипел он в пустоту переулка, повторяя свои же слова ей, пытаясь втолковать это самому себе. Но глубоко под ребром, в самом нутре, засело, как осколок стекла, заноза: образ ее широких, испуганных глаз цвета морской волны и почти невесомое ощущение хрупкости ее костей в его грубой, испачканной мазутом руке.

Он с силой вытер лицо мокрым рукавом, вытащил из кармана старый, потрескавшийся по углам, но все еще работающий смартфон. Экран мигал: 5 пропущенных вызовов от «Крис». Он открыл мессенджер. Там уже было несколько сообщений, каждое кричащее громче предыдущего:
«ГДЕ ТЫ, РАЙДЕР???»
«ТРЕНЬКА НАЧАЛАСЬ 15 МИНУТ НАЗАД!»
«ТЫ ЧТО, УМЕР??? ОТВЕЧАЙ!»

Джейк стиснул зубы до хруста. Его мир. Его реальность. Жесткая, требовательная, без скидок на геройские поступки и спасенных социалисток. Туда ему и дорога. Он с силой оттолкнулся от холодной, безразличной стены и побежал снова, пытаясь убежать не только от промозглого осеннего дождя, но и от этого навязчивого, щемящего, совершенно непотребного ощущения, что его жизнь, такая предсказуемая и выстроенная по графику, только что резко, с визгом шин, дернула руль на полном ходу и понеслась в неизвестном направлении.

А где-то в сияющей, залитой мягким светом галерее «Вернисаж», Эмили Картер, отряхиваясь от невидимой грязи и натягивая на лицо привычную, отрепетированную маску светской непринужденности, ловила на себе волны любопытных, сочувствующих и сплетничающих взглядов. Аромат шампанского, дорогих духов и канапе с трюфелями казался ей вдруг приторным, удушающим и невероятно фальшивым.

Она взяла бокал, но не пила. Ее пальцы, будто сами по себе, снова и снова касались того самого грязного отпечатка на рукаве дорогого пальто. Шерсть была грубой под подушечками пальцев, напоминая о грубости его руки.

Она не слышала льстивых речей куратора, не видела скандальных инсталляций. Перед ее глазами стояло одно: мокрое, яростное, незнакомое лицо с глазами, полными чего-то настоящего.

Джейк Райдер.
Как его найти?
И, что более важно… зачем?