Вышка. Лес. Туман.

«ТРЕБУЕТСЯ. ДОЗОРНЫЙ. ПОЖАРНАЯ ВЫШКА “ВЕХА”. СЕЗОН. ОПЛАТА ПОСЛЕ ЗАВЕРШЕНИЯ КОНТРАКТА.»

Я прокрутил страницу. Ни логотипа компании, ни реквизитов. Только этот текст, скупые координаты в Ленинградской области и номер телефона, набранный каким-то устаревшим шрифтом. Вся остальная сеть пестрела вежливыми отказами, требованиями опыта, которые у меня отняли последние три года безработицы, и обещаниями «конкурентной зарплаты», которой не хватило бы даже на проценты по кредиту.

А тут — сумма. Цифра, от которой свело скулы. Та самая сумма. Точная до рубля. Та, что нужна, чтобы погасить долг за мамину квартиру до того, как судебные приставы придут с пломбиратором. Та, что не светила мне ни в одном другом месте этой жестокой, перегретой вселенной.

Я позвонил. Трубку сняли после первого гудка.

— Алло, — мой голос прозвучал хрипло, будто я не говорил целый день. Что, в общем-то, было правдой.
— Вы по поводу вышки, — сказал на том конце. Не спросил. Констатировал. Голос был плоским, металлическим, лишенным интонации, как голос автоответчика, читающего длинное число.
— Да. Меня зовут…
— Неважно. Завтра. Координаты в объявлении. Будете на месте к 16:00. Инструктирование на месте. Контракт подпишете на месте.
— А что нужно делать? — спросил я, чувствуя, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с сквозняком из открытого окна.
— Смотреть. В архиве есть карты местности. Следить за метками. Сообщать, если увидите дым. Или огонь. Или… движение.
Он сделал паузу. В трубке послышался слабый, едва уловимый шум — не гудение проводов, а что-то иное. Похожее на далекий, приглушенный вой.
— Какое движение? — не удержался я.
— Любое, — отрезал голос. — В лесу, в вашу смену, никого не должно быть. Никого. Вас снабдят. Четыре месяца. Без связи. Безвыходный контракт. Если сорветесь — оплаты не будет. Понятно?

Я сглотнул. Ком в горле был размером с мой будущий, вероятный, гроб. За окном мигал неон вывески ломбарда, куда я снес последнее, что имело хоть какую-то ценность, кроме памяти.
— Понятно.
— Ждите транспорта в девять утра на остановке «162-й километр». Он будет один.

Щелчок. Тишина.

Я сидел и смотрел на экран, где зеленые буквы медленно таяли в черноте. «Движение». Это слово повисло в душном воздухе комнаты, став тяжелее, чем все мои долги. Но что у меня был за выбор? Ипотечная тюрьма здесь, в этом рассыпающемся гнезде воспоминаний, или — четыре месяца в тишине леса. Смотреть на деревья и слушать ветер. Казалось, тишина и одиночество были той самой валютой, которую у меня еще не отняли. Я был готов их заплатить.

На следующий день ржавый «УАЗик» цвета грязи, действительно, ждал меня в условленном месте. Водитель, мужик в промасленной телогрейке с глубоко запавшими, невидящими глазами, не произнес ни слова. Просто кивнул на заднее сиденье. Мы ехали пять часов. Асфальт сменился булыжником, булыжник — разбитой грунтовкой, а та — лесной колеей, уходящей в чащу, такую густую, что свет казался зеленым и подводным.

Вышка.

Она возникла внезапно — черный, почерневший от времени и непогодий железный скелет, вонзившийся в низкое, свинцовое небо. Вокруг на многие километры — только волнующееся море хвойных вершин, монотонное, безбрежное. У ее подножия стояла крошечная, покосившаяся будка. Из «УАЗика» мне вынесли два мешка с провизией в сублиматах, ящик с батареями для фонаря и рации, пачку пожелтевших топографических карт и толстую папку, подписанную «ИНСТРУКЦИЯ. АРХИВ. ДОЗОР».

Водитель сунул мне в руки ручку и единственный лист бумаги — контракт. Пункты мелким шрифтом сливались в серую массу. Я подписал, не читая. Он забрал листок, бросил на землю связку ржавых ключей, забрался в машину и уехал, не оглянувшись. Звук мотора быстро растворился в шелестящей тишине леса.

Я остался один. С ветром, поющим в расчалках вышки. Со стуком моего сердца в ушах. С той самой суммой впереди, маячившей как мираж.

Ключ скрипнул в замке будки. Внутри пахло затхлостью, пылью и слабым запахом старого железа. Ничего сладковатого, ничего мистического — обычный запах заброшенного служебного помещения. На столе, покрытом слоем тонкой пыли, лежала рация. Рядом — старая, но крепкая кожаная оболочка бинокля. И блокнот учета, перетянутый резинкой.

Я открыл его. Аккуратный, даже скучный почерк. Сухие, будничные записи.

«День 98. Ветер северо-западный, умеренный. Видимость отличная. Ничего не обнаружено. Связь в 12:00 – норма.
День 99. Обход периметра. Всё спокойно. Запасы пополнил. Связь в 12:00 – норма.
День 100. Тишина. Туман с утра, рассеялся к полудню. Сегодня он показался… неестественным. Слишком густым у земли. Будто стелился по контуру старой просеки. Ничего необычного не зафиксировано. Связь в 12:00 – норма.
День 101. Последний день смены. Всё в порядке. Проверил оборудование, составил отчет для сменщика. Запас дров сложил у северной стены. Ключи на месте. Связь в 12:00 – норма. Заступающему – удачи. Конец дежурства. Иванов.»

Под записью — ровная, неспешная подпись. Никаких дрожащих линий, никаких прорывов бумаги. Просто отчет профессионала, выполнившего работу и уходящего домой. Я перелистал страницы назад. Месяцы таких же скучных записей: «ветер», «ясно», «ничего не обнаружено». Только одна-единственная строчка выделялась из этого монотонного ряда, как крошечная соринка в глазу: «Туман сегодня неестественный».

Почему это было записано? Что такого мог увидеть этот Иванов, что заставило его отклониться от шаблона? Он не написал «странный» или «жуткий». Он написал «неестественный». Словно не эмоцию фиксировал, а нарушение какого-то закона. Нарушение, которое он, как опытный наблюдатель, не мог игнорировать, но и объяснить не мог. И потому втиснул эту фразу между бытовыми заметками, как незначительную деталь, которую всё равно обязан отметить.

Я закрыл блокнот. Всё было нормально. Слишком нормально. Именно эта нормальность, нарушенная одной единственной, почти стёршейся строчкой, и заставляла сердце биться чуть чаще. Я посмотрел в запылённое окно будки. Лестница на вышку уходила в серый, предвечерний свет. Лес стоял недвижимо. Никакого неестественного тумана.

Вздохнув, я взял бинокль и связку ключей. Пора было подниматься наверх, осматриваться. Моя смена начиналась сейчас. И где-то в глубине сознания, тише шелеста страниц в блокноте, зазвучал вопрос: а что именно я должен считать «неестественным»?

Подъем на вышку оказался не таким страшным, как я ожидал. Железные ступени звенели под ногами уверенно, расчалки пели на ветру низкую, успокаивающую ноту. И вот я наверху.

Вид сбавил с меня всё напряжение одним махом. Бескрайнее море хвойных вершин, уходящее к горизонту, где его встречало бледное, осеннее небо. Воздух, холодный, чистый, пахнущий смолой и свободой. Тишина — не давящая, а величественная. Я прислонился к холодному поручню и просто смотрел, пока легкий ветер не начал пробирать меня насквозь. «Четыре месяца тут? — подумал я. — Да я заплатил бы им, чтобы остаться». Красота этого места была неописуемой, почти нереальной. Всё было не просто хорошо. Всё было идеально.

Комната на вышке оказалась крошечной — стеклянный куб, облепленный со всех сторон пыльными окнами, и минимум мебели: стул, стол, узкая койка, печка-буржуйка и шкафчик для приборов. Всё пропитано запахом старого дерева, железа и бесконечного одиночества. Я разложил свои скудные пожитки, повесил на спинку стула куртку. Первая ночь прошла в глубоком, непривычном сне, который дарит только полная тишина и усталость от свежего воздуха. Ни шумов, ни кошмаров. Только равномерное дыхание леса за стеклом.

Утро встретило меня ледяным воздухом в комнате. Я проснулся от холода и от одного неукротимого желания — сварить кофе. Это был мой якорь, ритуал, превращающий любое утро из череды хаотичных событий в нечто знакомое и управляемое. Газовая горелка и банка с растворимым были тут как тут. Но вода в чайнике на печке была ледяной. Нужно было растопить буржуйку.

Я осмотрелся. Ни полена. Ни щепки. Вчера, в сумерках и эйфории от вида, я не обратил на это внимания. В записках Иванова было: «Запас дров сложил у северной стены». Значит, они снаружи. Или в будке.

Спускаясь по звенящей лестнице, я чувствовал легкое раздражение. Мелочь, бытовая помеха в идиллической картине. Будка встретила меня тем же затхлым холодом. Я сразу направился к северной стене. Запас дров, аккуратно сложенный поленницей, действительно был там. Рядом — топор, воткнутый в толстый чурбак. Всё как у человека, который знает порядок.

Я уже нагнулся, чтобы взять несколько полешек, когда мой взгляд упал на пол под столом. Туда, видимо, от небрежности или от ветра, закатилась одна из топографических карт из той самой папки «Архив». Я поднял её, собираясь просто положить обратно, и вдруг заметил пометки.

Это была старая карта, копия, пожелтевшая по краям. На ней была обведена красным карандашом наша вышка и территория вокруг. Но это было не всё. Кто-то, явно не профессиональный картограф, нарисовал от руки тонкие, почти невидимые линии. Они расходились от вышки лучами, как спицы колеса, упираясь в разные точки леса. У каждой точки был свой номер: 7-А, 4-Г, 9-В… Возле некоторых номеров стояли маленькие, аккуратные крестики. А возле одного сектора — 7-А, того самого, из записи Иванова — был нарисован не крестик, а крошечный, еле заметный вопросительный знак. И от него пунктирная линия вела к полям карты, где тем же красным карандашом, но уже дрогнувшей рукой, было выведено:

«С т р у и т с я. Не как дым. Не рассеивается. Держит форму. Зап. 1988, 2001, 2019. Цикл? Туман? Неестественно.»

И ниже, уже простым карандашом, чьим-то другим, более поздним почерком:
«Проверено. Ничего. Иванов, 06.10» — это была позавчерашняя дата.

Я замер, держа в одной руке полено, в другой — эту шепчущую бумагу. Вчерашний вид с вышки казался теперь обманчивым. Это был не просто лес. Это была карта с разметкой. Сектора. Номера. Крестики. И эта странная фраза — «струится». И даты… с почти равными промежутками. Цикл.

Кофе внезапно перестал быть нужен. Теперь мне нужно было обратно наверх. Взять бинокль. И посмотреть очень пристально на сектор 7-А. На то место, где, согласно этой карте, что-то неестественное… струилось.

Я впился в окуляры бинокля до рези в глазах. Сектор 7-А был четко виден: неглубокая лощина меж двух поросших елями склонов. И туман. Самый обычный утренний туман, молочно-белый, лениво стелящийся по земле, цепляющийся за нижние ветви пихт. Он медленно двигался, клубился, пропуская сквозь себя первые лучи солнца. Никаких «струящихся» колонн. Никакой «держащейся» формы. Ничего, что хоть как-то отличалось бы от того, что я видел в жизни десятки раз.

Я опустил бинокль, чувствуя странную пустоту — смесь облегчения и разочарования. «Чего такого «неестественного» я вообще ожидал увидеть? — с горькой усмешкой подумал я. — Призрачный паровоз? Танцующих фей?» Мой мозг, разогретый тревожными записями и одиночеством, начал за меня сочинять. Иванов, вероятно, просто соскучился. Или облако тумана странной формы показалось ему знамением. Любой, кто просидит четыре месяца в одиночестве, начнет видеть в узорах на обоях лица.

Кофе снова стал насущной необходимостью. Я спустился, нащепал лучины, разжег в буржуйке огонь. Треск поленьев и запах дыма были удивительно утешительными. Залив кипятком горький порошок, я сидел на стуле, смотрел на карту, разложенную на столе, и пил. Крестики, вопросики, даты… Теперь это выглядело не как архив аномалий, а как архив человеческого одиночества. Записи людей, которые сами засекли себе сектора, сами напугали себя циклами и теперь передавали эту эстафету неврозов по цепочке. «Неестественный туман». Может, он просто был очень густым в тот день? А Иванов, с его дотошностью, просто зафиксировал субъективное впечатление.

Я решил поступить как рациональный человек. После кофе я взял рацию. По графику связь была в 12:00, но я решил проверить её раньше.
— Вышка «Веха», вышка «Веха», прием. Проверка связи.
В динамике шипел только белый шум. Я подождал, повторил. Снова тишина. «Норма», — как писал Иванов. Видимо, канал открывали только в строго отведенное время. Я положил рацию на место. Всё по инструкции.

Весь день прошел в размеренной, почти медитативной работе. Я изучал карты, сверял ориентиры, привыкал к виду из каждого окна. Лес жил своей жизнью: пролетела стая птиц, вдали мелькнула белка. Всё было на своих местах. К вечеру я уже почти убедил себя, что история с «неестественным» — просто призрак, порожденный скукой и страхом предыдущих дежурных. Я даже начал составлять в уме свой первый отчет: «День первый. Ветер умеренный. Видимость хорошая. Ничего не обнаружено».

Перед закатом я снова поднялся на площадку. Воздух стал кристально чистым, холодным. Я обвел взглядом горизонт, наслаждаясь картиной. И почти машинально, по инерции, навел бинокль на сектор 7-А.

Туман рассеялся. Лощина была четко видна во всех деталях: поваленные деревья, валуны, темная зелень елей. Всё как на карте. Но… не совсем.

Мое дыхание замерло. Я медленно опустил бинокль, посмотрел невооруженным глазом. Потом снова поднес к глазам.

Геометрия была неправильной.

Не «сверхъестественно» неправильной. Не «пугающе». Просто… не так. Один из склонов лощины казался чуть более плоским, чем на карте. Линия леса на гребне образовывала не ту плавную дугу, а какой-то угловатый излом. Как если бы кто-то взял карандашный набросок местности и слегка сдвинул один лист бумаги относительно другого. Разница была микроскопической. Её можно было бы списать на ошибку картографа, на игру света и тени. Но я видел эту местность утром. И сейчас она выглядела иначе. Не другой. Изначальной.

И самое тихое, самое незаметное открытие пришло последним: в самой глубине лощины, там, где утром клубился туман, теперь стояло несколько темно-зеленых елей. Они были расположены строго по прямой линии. Слишком строго для дикого леса. И между ними, в наступающих сумерках, лежала длинная, идеально ровная полоса чего-то темного. Как тень. Но тени от деревьев падали в другую сторону.

Я стоял, чувствуя, как медленный, ледяной ужас, не имеющий ничего общего с паникой, начинает сочиться из самого моего позвоночника. Это не было «нечто». Это было несоответствие. Нарушение паттерна. Тихая поправка, внесенная в реальность.

И тут я вспомнил слово из старой записи, которое теперь обрело новый, леденящий смысл. Не «струится». Другое.
«Геометрия неправильная».

Я заставил себя отойти от окна. «Стресс, — твердо сказал я вслух. — Невыспался. Голова забита чужими бреднями. И этот чертов воздух — он же пьянит, как шампанское». Звук собственного голоса в тишине комнаты показался чужим, но успокаивающим.

Я действовал с преувеличенной, почти ритуальной тщательностью. Вскипятил воды на буржуйке, умылся ледяной струей. Вместо кофе заварил мятный чай из своих запасов — «для успокоения нервов». Перечитал скучнейшие параграфы инструкции по пользованию огнетушителем. Разложил на столе еду на завтра. Каждое действие было кирпичиком, из которого я выстраивал стену нормальности между собой и тем, что могло привидеться в сумерках у бинокля.

«Игра света, — думал я, забираясь в холодный спальник на койке. — Обман зрения. Карта старая, лес живой, деревья растут, ветер валит. И ты, дружок, просто не лесник, чтобы это понимать. А все эти Ивановы… Сто лет в четырех стенах с собой наедине. Конечно, крыша поехала. Не дай бог так».

Я выключил фонарь. Комната погрузилась во тьму, нарушаемую только слабым лунным светом, пробивавшимся сквозь пыльные стекла.

И началось.

Тишина, которая днем казалась величественной, ночью обрела плотность. Она не была пустой — она была насыщенной. Каждое движение дома, каждый ночной звук леса прокатывался по ней с утроенной громкостью. Сначала это был скрип металла — терпимо, вышка остывает после дня. Потом далекий треск сучка где-то в чаще — ясно, зверь. Но мой мозг, отравленный дневными находками, начал работать.

Скрип металла стал звучать ритмичнее. Не просто «остывает», а будто кто-то осторожно переносит вес с одной ноги на другую на нижней площадке. Треск сучка — не единичный, а будто шаги, удаляющиеся в сектор 7-А.

Я вцепился в края спальника. «Это паранойя, — шептал я себе. — Ты слушаешь и дорисовываешь. Прекрати. Дыши».

Я стал дышать глубже, как учили в тех немногих сеансах терапии, на которые хватало денег до того, как пришлось копить на долги. «Четыре секунды вдох, семь — задержка, восемь — выдох». Я считал. Концентрировался на цифрах. Но в паузах между циклами дыхания прокрадывались другие мысли. Не о лесе. О том, как в детстве я боялся темноты в коридоре и мне мерещилось, что из-за угла медленно вытягивается тень отца, который мог вернуться в любую минуту и в любом настроении. О том, как в последние месяцы перед этим контрактом я просыпался ночью от воображаемого стука в дверь — стука судебных приставов.

Мой страх здесь, в лесу, был не новым. Он был старым. Он приехал со мной в рюкзаке. Я просто развернул его и накинул на этот лес, как проектор на белую стену. Эти деревья стали тенями в коридоре детства. Эта тишина — зловещим ожиданием стука в дверь. А эта вышка… стала идеальной ловушкой, куда я сам себя загнал, спасаясь от других страхов.

От этой мысли стало не легче, а в тысячу раз тяжелее. Потому что если угроза не снаружи, то она внутри. И от себя не убежишь.

Я лежал и слушал, как мой собственный разум, мой травмированный, загнанный в угол ум, начинает мучить меня. Он брал реальные, объяснимые звуки и приправлял их давно забытыми кошмарами. Ветер в расчалках превращался в чье-то хриплое дыхание. Шуршание мыши (тут же должны быть мыши!) под полом будки внизу — в тихий, настойчивый скребок по двери.

Я не спал до рассвета. Каждая клетка тела была напряжена, но не из-за внешней угрозы, а из-за внутренней войны. Войны между остатками рациональности и нарастающей, липкой паникой, которая поднималась из самых потаенных, неуютных закоулков памяти.

Когда в окнах наконец показался первый серый свет, я был разбит сильнее, чем после любой бессонной ночи в городе. Я поднялся, подошел к окну. Лес был таким же, как вчера. Тихим, прекрасным, безмятежным.

И самым ужасным в этот момент было осознание: я не могу доверять своим глазам и ушам. Потому что я знал, что сегодня ночью я снова буду лежать здесь и слушать. И снова мой собственный мозг, этот предатель, будет превращать ветер в шаги, а скрип металла — в приближающуюся поступь.

Я был один. Не только в лесу. Я был один в собственной голове. И что-то в ней медленно, но верно ломалось. Не из-за леса. Из-за меня самого.

Я выпил кофе, но он не принес обычного утешения. Горечь осталась не только на языке. Вчерашние наблюдения, бессонная ночь и внутренняя тревога требовали действия. Мне нужно было убедиться, что я контролирую ситуацию. Нет — что я контролирую себя.

Я поднялся на площадку, намеренно не глядя в сторону сектора 7-А. Сначала осмотрел горизонт, как положено. Чисто. Потом, сделав паузу, медленно перевел бинокль в злополучную лощину.

Туман рассеялся. Лощина была залита утренним солнцем. И там, на краю видимости, между темно-зелеными елями, что-то двигалось.

Не «оно». Человек. Стройная фигура в светлой одежде. Девушка. Она неспешно ходила по небольшой поляне, описывая плавные круги, будто что-то напевая себе под нос или просто наслаждаясь утром. Расстояние было велико, черты лица невозможно было разобрать, но в движениях была странная, смутно знакомая грация.

Мысль ударила, как ток: турист? Здесь? Одна? Это же глупость, граничащая с безумием. До ближайшей деревни — десятки километров непроходимого леса. Но логика в тот момент проиграла простому, дикому человеческому любопытству и желанию увидеть другого человека. Чтобы доказать себе, что я не сошел с ума, что здесь есть кто-то, кроме меня и призраков моей головы.

Я почти бегом спустился по лестнице, схватил куртку и вышел из будки. Холодный воздух обжег легкие, но внутри горело. Я шел по лесу, спотыкаясь о корни, сбиваясь с намеченного пути, ориентируясь только по памяти и нарастающему адреналину. Мысль о том, что я нарушаю инструкцию («В лесу, в вашу смену, никого не должно быть»), казалась сейчас смешной.

Наконец, я вышел на опушку той самой поляны. Девушка была там. Она стояла ко мне спиной, все так же медленно раскачиваясь на месте. Светлые волосы, знакомый наклон головы…

— Эй! — крикнул я, и голос мой прозвучал хрипло и неестественно громко в лесной тишине. — Вы… что здесь делаете?

Она замерла. Потом, неспешно, повернулась.

И мир рухнул.

Сердце сжалось ледяной рукой, дыхание перехватило. Я отшатнулся, как от удара.

— Лиза?

Это было невозможно. Абсолютно, физически невозможно. Лиза, моя бывшая жена, за три тысячи километров отсюда, в теплой квартире своего нового мужа, с его деньгами и его жизнью. Но это были ее глаза. Ее губы, сложенные в ту полуулыбку, которая когда-то сводила меня с ума, а теперь вселяла чистый, животный ужас.

Я проснулся.

Резко сел на койке, весь в липком, холодному поту. Сердце колотилось, выпрыгивая из груди. В комнате вышки был серый предрассветный мрак, пахло остывшей золой и одиночеством. Не было ни поляны, ни леса. И, конечно, не было Лизы.

Только я. И воспоминания, которые я так старался похоронить.

Они вырвались наружу, как гной из старой раны. Лиза. Ее смех на кухне нашей маленькой квартиры. Ее слова: «Я ухожу. Он может дать мне больше». Хлопок двери, который отозвался во мне годами пустоты. Родной город, ставший тюрьмой. Бутылки, как единственные друзья, в которые я изливал свое отчаяние. И лицо лучшего друга, вытаскивающего меня из этого ада, говорящего: «Держись. Найди что угодно, уезжай, спасайся».

И я нашел. Я сбежал. Прямо сюда. В самую глушь, в самое одиночество, какое только можно найти. Я думал, что спасаюсь от долгов, от приставов, от прошлого. А на самом деле я просто запер себя наедине с собой. Со всеми своими демонами, травмами и невылеченной болью.

Эта вышка не была спасением. Это была самая изощренная ловушка. Не лес сводил меня с ума. Я сводил с ума сам себя. Каждый шорох, каждый силуэт в тумане, каждый скрип лестницы — это был просто холст, на который мое израненное сознание проецировало старые кошмары.

Я сидел, обхватив голову руками, и понимал страшную вещь: контракт и долги были наименьшей из моих проблем. Потому что если завтра приедет машина и заберет меня, я увезу отсюда не только деньги. Я увезу с собой сломанную, еще больше расшатанную психику. Или не увезу. Потому что четыре месяца в этой камере-одиночке под открытым небом могут закончиться не расчетным счетом в банке, а белой комнатой с мягкими стенами.

В окне показался первый луч солнца. Он упал на пыльный стол, на блокнот с записями Иванова. Надпись «Конец дежурства» теперь выглядела не как протокол, а как насмешка. Или как предупреждение.

Я глубоко, с трудом вдохнул. Нужно было что-то делать. Не с лесом. С собой. Но как? Рация молчала. До ближайшего человеческого голоса — недели, если не месяцы.

Я был один на один со своей треснувшей душой. И тикающие часы моего рассудка звучали теперь громче, чем любой скрип в лесу.

Запись в журнале оперативного дежурства лесного хозяйства:

Дата: 18.10.2023
Время: 14:30
Событие: Выход с дежурства сотрудника на вышке «Веха» (сменный работник, контрактник). Три дня отсутствия связи по установленному графику. Принято решение о выезде контрольной группы.

Протокол осмотра, составленный старшим группы:

…Прибыли на место в 11:45. Ворота периметра не заперты. Лестница на вышку свободна. На верхней наблюдательной площадке следов присутствия человека в последние дни не обнаружено. Постель не смята, продукты не тронуты. Рация на штатном месте, батареи разряжены.

При осмотре будки у основания вышки обнаружено тело мужчины (предположительно, сменного работника). Висит на ремне, прикрепленном к балке потолка. Признаков борьбы или присутствия третьих лиц нет.

На столе, рядом с пустой кружкой и банкой из-под растворимого кофе, найден журнал ежедневных записей дежурного. Большая часть записей носит стандартный, сухой характер («Ветер северный, видимость хорошая, ничего не обнаружено»). Однако в последние дни почерк становится неровным, записи — все более краткими и обрывистыми.

Последняя запись в журнале, датированная 15.10.2023:

«День четырнадцатый. (Далее несколько слов зачеркнуты).

Связь не отвечает. Или это я не слышу?

*Туман сегодня с утра. Весь день. Не в лощине. Не в секторе 7-А.*

Он прямо в моей голове. Густой, холодный, липкий. В нем все тонет: звуки, мысли, дни. Я пытался его развеять. Кофе, рутина, разговоры с собой. Не вышло. Он затягивает. Он струится из трещин. Из старых трещин.

Лиза здесь не ходила. Ее тут никогда не было. Здесь никого не было. Кроме меня. И его.

Я не сумел совладать с ним. Не сумел.

Прости, друг мой. Ты вытащил меня тогда, а я… я все равно утонул. Не в долгах. В тумане.

Конец дежурства.»

(Конец записи)

*Рядом с журналом лежала сложенная в несколько раз старая топографическая карта. В секторе 7-А кто-то (предположительно, погибший) аккуратно, тонким карандашом обвел небольшой участок леса и написал: «Ничего. Абсолютно ничего. И в этом всё.»*

Заключение: Самоубийство на почве острого психического расстройства, усугубленного длительной изоляцией. Рекомендация: пересмотреть регламент несения службы на удаленных объектах, ввести обязательное психологическое тестирование и регулярный телефонный контроль, не ограничивающийся проверкой рации.

Начальник, получивший доклад, долго смотрел в окно на городские крыши, потом тяжело вздохнул и поставил резолюцию на папке: «Утверждаю. Выделить средства на похороны. Контракт считать расторгнутым. Квартира… (он зачеркнул следующее слово) — долг подлежит взысканию в общем порядке.»

Снаружи пошел мелкий, осенний дождь. Почти как туман.

Конец.