Высоко / Глубоко

Морской воздух щекотал ноздри и манил к себе. Ослепительный свет, что райским лучом бил через неведомо кем распахнутый люк, лишь едва разоглнял тьму и небесным столпом щекотал внутренности издыхающего зверя.

Кто здесь!?

Скрежет собственного голоса, хранившего молчание долгие недели ... а может быть и месяцы, не стал для меня облегчением, лишь пуще напоминая о неизбежном. Кто-то смог отворить люк и дать мне подышать, наполнить гниющие лёгкие свежим морским бризом, а не этим сбитым и таким душным смрадом, обитавшим в каждой комнатушке этой ржавеющей тюрьмы.

Человек шёл вперёд, еле волоча ноги, стремясь к сиянию перед ним, что расплывалось огромным пятном в его глазах, отвыкших от чего-то кроме мрачных коридоров. Однако, даже так, его крючковатые пальцы уверенной хваткой вцепились в трап, а иссохшее тело сумело собрать крупицы сил, чтобы помочь ему выбраться наверх.

— Наконец-то, дорогой, мы так долго тебя ждали ... — весь мир был серой массой пред взором, но эти три голоса, что говорили в унисон, были так ему знакомы, что от трепета челюсть забилась в припадке, а глаза наполнились влагой. Она же и смыла прочь всю пелену, открыв взгляду бесконечный океан и корпус древней подводной лодки. Словно в тело неугомонного кита, в борта её впились три огромных гарпуна, от которых в воду протянулись серебристые цепи. Возле каждой расположился один из старых друзей.

— А мы уже и не надеялись, что услышим тебя вновь, Каспар, — мужчину охватила судорога и он рухнул на колени. Троица беспокойно переглянулась, но осталась на своих местах.

«Каспар, иди-ка кушай, хватит заниматься своими поделками!» — голос мамы зазывал меня на кухню, но она и понять не могла, как же важно мне было оставаться здесь и продолжать своё дело. Я ёрзал по полу на красных как свёкла коленках, а вокруг меня были разбросаны десятки пустых сигаретных пачек самых причудливых цветов, от простенького белого, до бархатного синего, что веял океанской глубиной. Аккуратно орудуя канцелярским ножом, клеем, изолентой и вырезанными из бумаги фигурами, заранее покрытыми различными узорами, я из пахнущих отвратительным табаком коробочек собирал модели космических кораблей. Различные отсеки, массивные крылья, командный мостик занял своё место, обретя исполинские смотровые окна, и вот передо мной сложился еще один звездолёт. «ВЖУМ-ЖУМ-ЖУМ-ЖУМ ... ВЖ-Ж-Ж ...» — корабль оказался в моей руке и взмыл вверх, постепенно отдаляясь от земли. Внизу плакали мужья и жёны тех, кто надолго покидал родные местах в поисках неизвестного. Двигатели оставляли за собой следы из белой ваты и уносили бравых космонавтов всё выше в космос, всё ближе к уровню потолка, и скоро достигли финальной точки на вершине шкафа — самого дальнего места, до которого мог я дотянуться в свои восемь лет стоя на стуле. Там звездолёт оказался в компании других своих собратьев, пестревших яркими эмблемами сигаретных брендов на блестящих обшивках.

— Каспар, давай бегом на кухню! Папа пришёл, покушайте вместе!

— Ура! — с радостным воплем я выбежал из комнаты. На пороге дома с широченной улыбкой стоял отец, облачённый в прекрасную форму.

Поднялся ветер. На крылах своих жестоких порывов он принёс холодные ледяные иглы с далёкого севера. Походя на крохотные хрустальные пули, они прошивали мужчину насквозь, заставляя корчиться от боли, проникая в каждую клетку страдающего тела, и пропадали где-то вдали, появившись из ниоткуда, да исчезнув в никуда. Еле оторвав от земли мокрый взгляд, Каспар улыбнулся, ведь друзья его стояли всё там же, тверды как прежде.

— А вы всё также хороши, ни капли вас года не меняют, — мужчина поднялся, отряхнул старенькую офицерскую форму и гордо выпрямил спину, продемонстрировав хвалёную стать. Когда боль уходит, то после неё приходит облегчение, и улыбка на его лице теперь цвела пуще прежнего. — А меня, допотопную развалюху, они совсем не жалеют.

— Взвали бы мы хоть половину того груза на свои плечи, что вынёс ты, нас бы и не так скрутило! — сказали они вновь в унисон и рассмеялись, да так заразительно, что даже Каспар хохотнул, хотя это и далось ему через боль в лёгких и животе.

Солнечный день в начале века скрылся за тучей внезапного горя, провалившегося в моё детское тело металлическим ежом, что ранил внутренности каждым движением. Пришла весть о том, что отца не стало из-за аварии на субмарине, которой он посвятил, как оказалось, целую половину жизни. Проект был своего рода экспериментом, как я узнал позже, а поиски на такой глубине были скорее безумием. Поэтому и могила с гробом, на который я с каменным лицом и прокушенными до крови губами бросал ледяные комья, были пустыми. Океан был сродни бескрайнему космосу — нескончаемое чёрное пространство, где ты терялся навсегда, восковой фигурой застывая в людской памяти.

— Странно, что я выбрал именно этот путь по жизни, с такой-то детской травмой, не считаете?

Друзья, моя любимая троица, дружно закивали, будто знали обо всём потоке мыслей в моей больной голове, смогли прочувствовать его, понять и пропустить через себя.

— Извечный дуализм, Каспар. Судьба отца на одной чаше весов, а на другой — стремление к совершенству и законченности, такое свойственное нашему виду, — даже в моменты, подобные этому, товарищи не вели приземлённых разговоров и не посвящали себя простым речам, но искали извечного спора. Не того спора, в котором превалировал крик и по окончании все оставались там же, где и были прежде, но истинного диспута, полного уважения и неподдельного интереса к мыслям другого человека.

Может быть истина в тех спорах порой и не рождалась, но уважение расцветало буйным цветом, за многие годы превратившись из семян в руках юных садовников, в огромные и намертво переплетённые растения взаимной любви.

— Не дуализм, но поиск баланса между избегаемым и желаемым, — Каспар хотел было по привычке во время размышлений задумчиво провести рукою по своим щекам и подбородку, поскоблив морщинистую кожу об кошачий язык его щетины, но в руке не нашлось сил. Однако, в тот же момент, как он с досадою выдохнул, по запястью раздалось тепло и потянуло вверх, дабы осуществить привычный обычай. На лице друга, стоявшего справа, расплылась широченная улыбка.

Я буду смотреть на твои губы, пухлые и такие добрые, дорогой Альберт. Но я не посмею заглянуть в твои глаза, ведь знаю, что они врут ... хоть и пытаются это скрыть. Дорогой мой Альберт ... надеюсь память не совсем покинула меня и тебя зовут именно так ... как же много ты сделал для меня. В те дни, когда жизнь казалась лишённой смысла, ты подошёл ко мне и обхватил своими руками мою вечно опущенную голову, да заставил устремить взгляд наверх. Так, без единого слова, я понял, что нет нужны искать смыслы в прошлом и стремиться на дно океана, где был обречён на вечность мой "старик", теперь в два раза младше меня нынешнего. Тьма любимого земного океана пугала меня трупом отца на дне, но наверху был другой "океан", в миллиарды раз больше ... и он был также близок моему сердцу.

— Кто же знал, что сигаретный звездолёт был началом великого пути? — прозвучал голос друга слева.

— Вначале была фантазия, всё верно! — по щеке Каспара пробежала выцветшая слезинка ностальгии. — Как же я рад, что ты помнишь, Ивар.

— Разве ж можно забыть, как в яростном запале ты срывал со своих моделей крылья и прочие украшения, превращая невинную детскую игрушку в то, что скоро станет прототипом первого звездолёта в истории? — и вновь в триедином унисоне зашлись товарищи наивным искренним смехом, а небо над ними вдруг потемнело да покрылось россыпью звёздных мириад.

Субмарина под их ногами отряхнулась, будто пёс после дождя, сбросила ржавчину и обернулась величавым кораблём сигарообразной формы, что нёс свой экипаж через притягательную ночь космоса навстречу давно знакомой планете красного цвета.

Если океан — это космос, то дабы погрузиться в него, нам нужна была подводная лодка, но для межпланетных путешествий. До идиотизма простая мысль, родившаяся в юном уме, должна была сгинуть еще в пучине пубертатных штормов подросткового возраста, буйного студенчества или поры великих любовных похождений, но ярко напоминала о себе силуэтом в офицерской форме.

«Сбой в реакторе!» — сигнальные экраны размазали кровавый свет по прежде чёрным коридорам звездолёта. В командной рубке, казалось, царил хаос, но движение каждого члена экипажа было выверенным и твёрдым, просто ускоренным в несколько раз, так как ситуация требовала решительных действий. Среди всех возвышался могучий стан капитана Марка — третьего друга Каспара, что всегда был в центре событий.

Помню, как будто было это вчера. Тогда я еще не знал той дикой боли, что будет преследовать на протяжении всей жизни. Жизни, которой никак не разрешат завершиться, чёрт бы их побрал!

— Если не устранить неполадку, не возобновить подачу энергии, то мы не сможем посадить корабль! Я должен отправиться в реактор и починить его, — вытирая испарину со лба, Каспар докладывал всё, что было известно, своему капитану.

— Эвакуировать все ближайшие отсеки, исключить радиационное заражение, — сталью голоса Марк разрубал густое напряжение в рубке. — Я лично отправлюсь устранять неполадку! На время отсутствия капитаном становится Ивар, а ты, Каспар, будешь координировать мои действия на расстоянии.

— Это безумие! Весь этот корабль и его сердце — моё детище. Мне за него отвечать!

— Любой идиот сможет командовать, а тут у меня как минимум три капитана на борту, — Марк бросил довольный взгляд на Альберта, Ивара и Каспара, к которому обратил свой взгляд и слова перед уходом. — Капитанов три, а гениальный учёный — всего один, так что я буду беречь того, на чьих плечах лежит задача не только привести нас на Красную планету, но и вернуть домой.

Знал бы я тогда, чего мне будет стоить этот поганый статус народного «гения и достояния планеты», коим меня наградили еще до того, как мы покинули Землю — я бы от этих научных изысканий ... нет-нет-нет ... о чём я только думаю? Работал бы анонимно и продвигал свои идеи через учёных поменьше, но своего дела я бы не бросил. Однако — результатом стала стоэтажная тюремная башня больничного крыла, где меня всеми силами пытались удержать от смерти. Мой мозг отказывался умирать, а также отказывался понять то, как мог соседствовать непреклонный взлёт науки со свистящим падением общества в пучину глупости.

Капитан удалился из рубки, направившись прямиком к сердцу звездолёта, которое было необходимо реанимировать. Невозмутимые члены команды даже не стали провожать их лидера взглядами, зная своё место и задачу. Сантименты были лишними, когда от работы каждого крохотного человеческого винтика зависела судьба всей экспедиции. Корабль был рядом с Красной планетой и должен был быть готовым к посадке, даже несмотря на то, что неисправный реактор не позволил бы активировать антигравитацию при попадании в атмосферу Марса. Рассматривался даже вариант жёсткой посадки в случае неудачи капитана — экипаж знал, что необходимо сделать так, чтобы хотя бы часть корабля осталась невредима, как и небольшая группа людей на борту.

Посреди этой доведённой до идеала машины непреклонной дисциплины никто не заметил того, что я выскочил прочь из рубки и поспешил за капитаном. Никто не знал того, что знал я, посему и согласиться с решением Марка было невозможным — гул ответственности бешеными импульсами метался в голове, стуча о стенки черепной коробки и подталкивал меня к честной, но такой наивной глупости.

«Даже не смей!» — с небывалой наглостью сократив расстояние в десяток метров за пару шагов, я оттолкнул Марка с порога в машинное отделение, влетел внутрь и закрыл за собой дверь. Внутри меня ожидало моё дитя — реактор дикой грозовой мощи и необузданной энергии природы, которую я когда-то приручил и взял с собой. Никто и не догадывался, что на звездолёте было на одного землянина больше. Я не был гениальным учёным — скорее умелым переговорщиком. Начался долгий разговор.

Мир вокруг космического судна заметался, закрутился, сменяя картинки внутри калейдоскопа. Алые коридоры вновь стали чёрными, а затем воссияли лампами идеально белого света, мимо которых летела медицинская капсула с прозрачным стеклом, за которым страдало обгорелое тело с едва вздымающейся от дыхания грудью. Космическая темень сменилась мутным днём и ржавым ветром, который облепил корабль. Звездолёт аккуратно спланировал на поверхность топлёного моря Красной планеты, вновь обретя форму подводной лодки. Каспар и троица всё также стояли на своих местах среди поднявшегося багрового шторма, который, казалось, не трогал друзей, но доставлял жуткую боль учёному, впиваясь в голову стаями гнилых гвоздей.

— А-а-а! Когда уже всё это уже закончится! — взвыл он.

— Твоя нынешняя боль предназначалась мне, дорогой друг, — молвил Марк и, как могло показаться, обронил слезу.

— Если ты думаешь, что я хоть о чём-то жалею — зря надеешься! — Каспар стал рвать волосы на голове, но вновь почувствовал тепло на запястьях и перестал, хотя боль и была невыносимой.

— Твой нрав всегда был непокорным, — голоса друзей зазвучали в унисон.

— И таким останется до самого конца!

— Всегда ты делал то, что ты и только ты считал нужным, — в словах друзей была лишь констатация факта и ни капли осуждения.

— Так дайте же мне в последний раз поступить так, как хочется именно мне ... дайте мне У-МЕ-РЕ-ТЬ!

Внезапно духота Красной планеты сменилась вполне земной прохладой, какая бывает снежной зимой при открытом окне. Океан вокруг субмарины потянулся белой коркой, а паутинка разрушающего льда стала подниматься вверх по металлу цепей, глубоко в них впиваясь. Каспара пробрала лёгкая дрожь — она возымела эффект и его боль стихла на время.

— Не в наших силах даровать тебе смерть, дорогой друг, ты ведь знаешь это, — говорили друзья. — Ты можешь быть где угодно, когда странствуешь по закоулкам своего разума и памяти, но телом ты всё там же, где и все предыдущие два года.

— Я там, где мою волю и свободу сначала попрали, а потом и вовсе уничтожили, превратив в жалкого раба постели, — Каспар пылал яростью, но успокаивал себя, боясь спровоцировать новый приступ.

— «Гений и достояние планеты» — таков твой удел. Эта самая планета считает, что она не имеет ни малейшего права отпустить тебя ... по крайней мере, пока тут есть мы.

— В глубинах космоса мы вершили историю, были пионерами нового поколения и стали частью величайших научных свершений, пока земляне занимались продажей свободы ... своей и общественной, — Каспар горько усмехнулся и зашёлся кашлем.

— Может быть, нам и не следовало возвращаться вовсе?

— Порою кажется, что отец тогда и не покинул тонущую посудину лишь потому, что не захотел возвращаться туда, где миром правят мелочность и серость, — мужчина прислонился лбом к ледяному корпусу лодки, закрыл глаза и замолк, стараясь сдержать рыдания.

Так он просидел, как ему казалось, несколько часов кряду, но затем внезапный звон побудил его подняться. Его друзья стояли там же, на своих местах, но теперь держали в руках цепи. Рванув их на себя, они вырвали гарпуны из тела субмарины, и она будто бы вздохнула с облегчением.

— Ну что, отправимся в последний поход? — молвил триединый друг. — Дай нам шанс вернуть тебе долг.

— Что бы вы не удумали, но я за вами, а вы за мной ... всегда, — сказал Каспар и крепко сжал кулаки.

Поднялся ледяной ветер, но в этот раз он принёс не иглы боли, но небывалую ясность ума. Вся троица — Альберт, Ивар и Марк, с улыбкой кивнули ему и, схватив гарпуны да цепи посильнее, прыгнули навстречу океанской синеве.

Распахнув глаза, я покрутил головой и осмотрелся — стерильная палата, огромная постель, кресла для посетителей и три высоких окна, распахнутых настежь, отчего внутри разгулялся сквозняк. Мои руки нащупали десятки проводков, что впились в моё тело, насыщая питательными веществами, которые не давали мне умереть, по сути лишь оттягивая неизбежное и продлевая агонию страдания. Слева от меня распахнулась дверь и внутрь вкатился медицинский бот, который представлял собой подобие холодильника на колёсиках с кучей выдвижных ящиков и экраном, имевшим функцию лица, чтобы человек знал куда смотреть при разговоре.

— Рад приветствовать вас, мистер Расс. Мои сканеры засвидетельствовали то, что вы наконец-то пришли в сознание, — робот очень старался походить на человека, но фальшь этого спектакля наводила на меня тоску. — Сообщаю вам, что сегодняшняя дата — 25 января 2076 года.

— Как там успехи в развитии медицины? — я не скрывал издёвки и сарказма, ведь жестянка всё равно меня не поняла бы.

— К сожалению, мы не можем похвастаться результатами по вашему случаю, но нынешние системы поддержания жизни позволят вам прожить еще около трёх лет — за это время, без сомнений, мы сможем найти средство для вашего лечения. — После этого машина врубила запись уже осточертевшей речёвки, которая мучила меня в редкие минуты ясного ума. — Земля не стояла на месте все те 15 лет вашей космической экскурсии. Мы научились по-настоящему ценить каждую жизнь и бороться в каждом уникальном случае.

— Похвально-похвально, но разве ж можно назвать это жизнью?

— Не забывайте — вы принадлежите не только себе. Ваше счастье является счастьем для ваших близких и наоборот. Повторюсь — три года и всё, несомненно, наладится! — торжественно-фальшиво продекламировал робот.

— У меня в мозгу метастазы, глупая ты железяка ... от меня через три года останется только оболочка, разума в ней уже не будет, — робот тактично промолчал, не имея заготовленного шаблона для реакции на подобные суждения.

— Меня навещали сегодня?

— Ваши друзья, как и каждый день прежде, — безучастно ответила машина.

— А где они сейчас? — от моего вопроса жестянка зависла на минуту с лишним.

— Судя по всему, ушли домой, — за окном, где-то далеко внизу, раздался шум и вой сирен, какими пользовались медслужбы. Лицо робота на экране стало задумчивым, словно у школьника с задачкой по математике. — Обновление по вашей истории болезни и социальному статусу. Теперь, в силу отсутствия у вас лиц, имеющих с вами высокий уровень эмоциональной связи, вам открылись новые опции: возможность отправиться домой или мгновенная эвтаназия. Вас что-нибудь интересует?

— Вы нас хоть в рабские ошейники закуйте, а мы всё равно выкрутимся, — мне хотелось и смеяться и плакать одновременно. — Давай второй вариант, да побыстрее.

— Ваш ответ принят. Вы уверены в своём выборе?

— Запускай аппарат! — крикнул я на всю палату.

Морской воздух щекотал ноздри и манил к себе. Прохаживаясь по корпусу субмарины, я заглянул в распахнутый люк. Внутренности металлического зверя вновь сияли жёлтым светом. Бросив взгляд на океан, мои глаза впервые за многие годы не убоялись той бесконечной синевы, простиравшейся на километры вниз. Теперь она меня манила, ведь именно туда теперь лежал путь моего завершающего путешествия. Размяв руки, спину да сбросив, по ощущениям, лет тридцать с плеч своих, я юркнул внутрь, подготовился к плаванию, и лодка, оставляя на воде ржавые следы, смело исчезла из виду.