Высокомерие в низинах

Высокомерие в низинах

Ну что ж. Рассказ. Ситуация.

Есть человек. Интеллектуал.

Ну, вы понимаете.

Не просто читает, а осмысливает.
Не просто смотрит, а анализирует.
Не просто живёт, а как бы комментирует собственное существование внутренним критиком с учёной степенью.

Он идёт по жизни, бережно неся свою высокую культуру, как хрустальную вазу, наполненную дистиллированной водой. Медленно. Осторожно. Чуть приподняв подбородок, чтобы не задеть окружающую реальность.

А вокруг...
Компот.
Кипяток.
Бульон.
Общий человеческий супчик с фрикадельками из ток-шоу и лавровым листом из сериалов.

Бр-р-р.

Зовут его Евгений Львович.

Должность: культуролог.
Призвание: спасатель.

Спасатель утопающих в этом самом бульоне.

Он не груб. Нет. Он деликатен. Как хирург, который режет без анестезии, но очень аккуратно.

Его оружие - ирония.
Его щит - брезгливость.
Его крепость - кабинет.

Кабинет, где на полках стоят не просто книги, а нотариально заверенные алиби его интеллектуального превосходства:

Кафка.
Борхес.
Кто-нибудь обязательно трудночитаемый.
И обязательно диск с поздним Годаром, который он не пересматривал, но знает, что мог бы.

Всё сложное.
Всё туманное.
Всё такое, что удобно любить, потому что никто не проверит.

Работа у него, по сути, одна: оберегать.

Оберегать пространство от вторжения пошлости.

Вот заходит коллега.

- А я вчера в сериальчике одном...

И всё.

Лицо Евгения Львовича меняется.

Не резко.
Плавно.
Как у человека, которому только что положили в чай ложку соли.

Он смотрит так, будто ему наступили на ботинок.
Не со зла.
Скорее по глупости.

Он даже не злится. Он сочувствует.
Как врач сочувствует пациенту, который лечится подорожником от рака.

Мол: плыви, дружок. Сам.
У меня миссия.
У меня суша.

Но.

Вот это великое "но".

Человек, как известно, устроен сложнее любой философской системы.

Он как коммунальная квартира.

В больших комнатах у него высокая культура, паркет, лепнина, запах старых книг и лёгкая сырость от вечной духовности.

А на кухне...
Керосинка.
Тараканы.
Селёдка на газете.
Чай в гранёном стакане с трещиной.
И табуретка, на которой удобно сидеть в трусах.

И главное: эта кухня твоя.

Твоя, зараза.

И вот вечер.

Семья уснула.
Дом затих.
Тишина такая, что слышно, как старый холодильник в коридоре философствует о бренности бытия.

Лампа под зелёным абажуром отбрасывает круг света на стол.

В этом круге...
Нет, не томик стихов.
Не дневники Кьеркегора.

Экран.

А на экране - оно.

Бояре.
Страсти.
Лакированные сапоги, которые исторически не лакировались.
Царевны с губами, накачанными так, будто их крестили в косметологическом салоне.
Диалоги, написанные человеком, который однажды видел русский язык в маршрутке.

Полная, тотальная, оглушительная...
Прекрасная, чёрт побери, чепуха.

И он смотрит.

Евгений Львович.
Спасатель.
Культуролог.

Смотрит, затаив дыхание.

Потому что на кухне своей души он не Евгений Львович.

Он Ваня.

Просто Ваня.

Которому нравится, когда:

чтобы любили,
чтобы предавали,
чтобы страдали красиво,
чтобы в конце свадьба или хотя бы пожар,
и чтобы сапоги блестели.

Он не смотрит.

Он подглядывает за собой.

Как взрослый человек подглядывает за ребёнком, который всё ещё в нём живёт и жрёт сгущёнку из банки.

Ему стыдно.

Сладко.

Как за пряник, украденный у самого себя.

Но Ване мало.

Ваня творец.

Ваня смотрит на экран и думает:

"Ну не могли же они так. Ну не сказала же царевна Ульяна боярину Ермолаю вот это. Не тем тоном. Не в той сцене. Не с таким лицом".

Надо помочь.

Надо дописать.

Надо спасти.

И он пишет.

Под псевдонимом.

"Старый_Сокол".

Гениально.

Сокол - высоко летает.
Старый - значит мудрый.
И никто не заподозрит культуролога в халате.

Он пишет фанфики.

То есть, простите, "нарративные расширения вселенной".

С историческими справками.
С философскими подтекстами.
С полуироническими монологами второстепенных персонажей о смысле власти.

Он не фанат.

Он консультант.

Бесплатный.
Нелегальный.
Анонимный.

Как порок.

А порок, как известно, всегда находит своего священника.

Однажды он не выдерживает.

На экране происходит такая дичь, такие диалоги, что у него дергается глаз, печень и остатки веры в гуманизм.

И он пишет разбор.

Публичную порку.

От лица боярина Ермолая.

Гениально.

Это не он унижается.

Это боярин недоволен собственной драматургией жизни.

Остро.
Зло.
С цитатами.
С примерами.
С грамматическими замечаниями.

И тут происходит ужас.

Его слышат.

Но не те, кто тонет.

А те, кто варит бульон.

Сценаристы.

Письмо.

От пользователя "Ольга_Сценарист":

"Мы в шоке.
От вашей глубины.
От вашей эрудиции.
От того, как точно вы чувствуете эпоху и внутренний конфликт персонажа.

Помогите нам.

У нас полная тоска.
Диалоги как из консервной банки.
Редактор плачет.
Режиссёр пьёт.

Станьте консультантом.

Гонорар обсудим".

Евгения Львовича бросает в жар.

Потом в холод.

Потом в ипотеку.

Крах.

Разоблачение.

Он стоит над пропастью собственного лицемерия и видит внизу:

деньги,
стабильность,
и возможность официально делать то, что он делает тайно.

Возглавить лодку, которая топит.

И слегка повернуть руль.

Звонок.

- Назовите имя для договора.

Пауза.

В голове апокалипсис.

В душе кухня.

Тараканы замирают.

И Ваня говорит:

- Франц Кафка.

Тишина.

Потом смех:

- Офигенно. Псевдоним. Берём.

Он кладёт трубку.

Сидит в кабинете.

На полке стоит Кафка.

Человек, который боялся жизни, отцов и собственного дыхания.

А он только что сделал его сценаристом мыльной оперы.

Это не падение.

Это высший пилотаж.

Это инфильтрация.

Диверсия.

Теперь он агент влияния.

Он будет подмешивать философию в диалоги, как витамины в колбасу.

Подтачивать пошлость изнутри.

Как термит.

Он открывает два файла:

В одном статья:
"О вырождении визуальных нарративов в эпоху клипового сознания".

В другом сцена:

Боярин Ермолай целует царевну Ульяну и шепчет ей:

"Мы отчуждены даже в близости..."

Он пишет.

И там.
И там.

Одинаково уверенно.

Большие комнаты и кухня в его душе подписали пакт о ненападении.

Теперь, когда коллега говорит:

- А я вчера в "Соколиной Башне"...

Он не морщится.

Он улыбается.

Тихо.

Заговорщически.

- Да... сюжет, конечно, спорный. Но в диалогах появилась... новая интонация. Вы не находите?

И уходит в кабинет.

Он больше не спасатель.

Он капитан.

Капитан корабля, который захватил изнутри.

И ведёт в туман.

С огромным удовольствием.

Вот и весь рассказ.

О том, как высокомерие нашло практическое применение.

И стало профессией.

А совесть...
Совесть согласилась. За процент. Как обычно.