Вытрезвитель

Кипягин рассказывал:

Захожу к художнику Буйновичу занять десятку до получки. Вижу, рисует с натуры картину "Распятие Христа". Причем все у него в мастерской по-настоящему. Крест, привязанный к нему натурщик Василий. Этот Василий был у Буйновича почти на всех его картинах. Включая "Ленин в Польше" и "Взятие крепости Измаил Суворовым". На первой Василий изображал Вождя. На второй Генералиссимуса.

- Привет, - говорю я Буйновичу. - Займи червонец до получки.

Но тот качает головой. Нету мол. И предлагает выпить. Буйнович трезвым почти никогда не рисовал. Говорил, что нет вдохновения.

Короче, достает он бутылку "Агдама" и два стакана. Тут Василий подает голос:

- А мне?

- Тебе нельзя, - говорит Буйнович. - Ты на работе.

Мы выпиваем.

- Какие новости в свете, - спрашивает художник, начиная рисовать страдальческое лицо Василия.

- Брежнев умер, - говорю.

- Давно? - интересуется Буйнович.

- Только что передали по радио.

- Надо помянуть дорогого Леонида Ильича, - решает Буйнович и мы, не чокаясь, выпиваем.

- Ты только погляди, какое у Василия лицо, - говорит мне Буйнович. - Одно удовольствие рисовать.

- Кто тебе заказал запрещенный в СССР библейский сюжет, - тихонько интересуюсь я.

- Тс-сс, - прикладывает палец ко рту Буйнович. - Один известный писатель. Ударился в богоискательство после своих романов о строителях Коммунизма. Теперь находится в поисках Истины. Душу хочет спасти, душу.

Василий тем временем с креста начинает издавать какие-то нечленораздельные звуки.

- Может отвяжем? - предлагаю я. - Сообразим со Спасителем на троих. Если что, я и сбегать могу.

- Бежать никуда не надо, - отвечает Буйнович. - У настоящего художника всегда есть запас портвейна. А натурщику наливать во время работы - себя не уважать.

И достает вторую бутылку. Василий начинает умирать уже по-настоящему. Мы снова выпиваем.

- Жалко Леонида Ильича, - говорит Буйнович, закусывая портвейн ириской "Золотой ключик". - Скучно нам без его "сисек-масисек" будет.

Берет кисть в руки и рисует глаза Василия.

- Нет, ты только глянь. Сколько в них страдания. Кажется, мы с тобой нащупали новый метод соцреализма. За эту картину рассчитываю получить столько, что позволит рассчитаться со всеми долгами.

Василий уже хрипит и закатывает глаза. Буйнович вздыхает, наливает полстакана портвейна и подносит его натурщику. Тот с жадностью выпивает.

- Вот что такое истинное, непоказное христианство, - говорит Буйнович, доставая очередную бутылку. - Только настоящий советский человек может его понять и принять.

- В туалет хочу, - говорит Василий и пытается отвязаться.

- Терпи, - советует ему Буйнович. - Ты же кандидат в члены партии. И ты на работе. Вернись в образ. Скоро обед, тогда и отпущу.

Василий хрипит, Буйнович смеется, я выпиваю "на посошок", прощаюсь и выхожу на улицу.

Серый ноябрьский день. Мрачные лица прохожих. А я иду, покачиваюсь и чему-то глупо улыбаюсь. Так впервые в жизни попадаю в вытрезвитель. Но это была уже совсем другая история.

Дмитрий Зотиков

Из книжки "Из жизни эмигрантов"