Вьюга наступает на хвост!

Вот и зима наступила. Вот и дождались! Теперь лапы мёрзнуть будут, крыши льдом покроются, мыши вылезать из нор не будут!

Сидеть нынче весь день в доме старухи? Можно-можно. Она и покормит и с клубком поиграть разрешит. А какая-же у неё удобная подушка! Когда представляю, как на этой подушке можно вытянуться, даже настроение поднимается.

Главное, не расплыться от такой сладкой жизни жиром. Такую чудесную, грациозную форму надо поддерживать регулярными дразнилками блохастого пса и ловлей мышей на чердаке.

Нет, зима сказочной жизни не помеха, когда под шикарной шубой голубая кровь течёт. Я не то, что эти все… дворовые, драные кошаки! Я британской породы! Мои предки королям служили!

Только я совсем не на королевском замке высиживаю. Крыша старухиного дома уже совсем гнилая вся. А как оглянуться – так у всех гнильё над головами! В этой глуши из порядочных хозяев разве что две семьи, как мне от сюда видно. Остальные либо старики со старухами, либо бездельники последние, которым даже покосить траву в тягость. У некоторых, вон, даже забор вот-вот упадёт.

Да уж. Вот бы прыгнуть в сумочку какой-нибудь богатенькой даме, пусть увозит меня отсюда, да подальше. Сил моих нет терпеть эту умирающую деревню. Нет сил!

Вот, как ветер с полей подует, голые деревья задрожат, веточки гнутся, опасаясь сломаться, питухи недовольно восклицают, забираясь повыше, кто-то, одиноко идя по дороге, натянет себе на нос красный вязаный шарф, заранее рукавом вытерев сопли. В городе бы такого не было. Там всегда теплее, даже на улице. Я там всего один раз бывал, когда меня внучка старухи к ветеринару возила. У него мне не понравилось, а вот разглядывать высокие, каменные дома ещё как! С тех пор и посещают меня грёзы о жизни там. Ведь в городах столько людей! А где людей много, там и вредителей не мало. Мыши, крысы, хомяки. Последние особенно вкусны, прям лапы облизать можно!

Пёс этот нахальный, Шиша, опять тихо сидеть себе в будке не может! Сбил меня с мечтаний, опять заладил лаять. Вот надерут ему его большие уши, точно знаю. Носится по двору, под забор заглядывает, на каждого прохожего кидается, ненормальный! А как других собак увидит, или, того хуже, кота незнакомого, так вообще чуть пасть не рвёт. Машины, которые по полям осенью ездили, того тише были, хотя пыль поднимали так, что солнца видно не было.

Вот, опять он уставился на кого-то. Запрыгнул на будку и пялится на соседский двор. Да так пристально смотрит, что и мне любопытно стало. Забрался я повыше, насколько позволяла крыша, уселся так, чтобы меня самого видно не было, и гляжу.

Что-то толстое и рыжее под домом соседей ползёт. Только не этот толстяк! Его я знаю. Это Пухляш. Наглый, вредный, беспородный кот, который хвост родной отдаст взамен на миску ряженки. Хотя тот хвост у него совсем короткий, особенно по сравнению с остальной тушей. Он настолько упитан, что у него даже шеи не видно! Ползёт еле-еле мохнатая рыжая бочка, медленно ногами перебирая, к нашему двору направляется. Чего ему к нам приспичило? Ну-ка Шиша, покажи, что от тебя толк есть, прогони это чудовище всеядное!

А тот блохастый, как на зло, чует, что бедой от Пухляша не пахнет, только посмеивается над ним, пока тот, в сугробах утопая, ковыляет к нам. Пойти, что-ль, самому прогнать его? Раз избирательный охранник не справляется, придётся мне его работу делать. Всё сам! Ну, как всегда…

Спустился я, как можно, элегантнее. Сначала скатился с крыши, словно на санях с горы, затем прыг на соседний навес! А с него на ветку, да так, чтоб снег с неё прям на морду псу упал. С ветки на будку, шикнул на него, чтоб свои лапы не распускал, а с будки на сугроб.

Мои мягкие лапки с снегом дружат. Могу ходить и не проваливаться, потому, как талия моя тонка, да походка легка. Никому со мной зимой не сравниться в этом деле.

–Ты куда это, Крамол? – разинул пасть блохастый, головой своей вертя.

–Тебе какое дело? – гордо фыркнул я на него, даже не обернувшись, - пойду к гостю нашему, покажу, что ему здесь не рады.

–А-а-а… Ну давай-давай. А то он весь снег у нас съест, хе-хе.

–Лучше бы он тебя, бездельника, съел.

Шиш что-то проскулил сзади меня, даже гавкнул разок! Вот хам! Я ему нос-то расцарапаю, если повторится.

Пухляш уже пробрался к нам. Как-то перелез через забор, в кусты свалился, вылез, глубоко дыша. И идёт себе, делает вид, что не замечает меня. Ну-ка понаблюдаю, куда эта туша путь держит. В сарай не пущу, на огород тоже. Если идёт мимо, то пусть идёт себе, ещё силы на него тратить… тоже мне. А если он к нам, то милости просим подальше, мы не гостеприимные.

Сел Пухляш на место, где снега поменьше, прям рядом с открытым окном дома, в котором моя бабка что-то готовила, стал нюхать. Тут я уже почуял неладное, встал перед ним, выпрямился, чтобы повыше казаться, спросил:

–И что твоя жирная морда забыла на моей территории?

–Тише, Крамол, тише, - прошептал тот, водя носом по воздуху, - спугнёшь нам обед.

–Какой обед? – присмотрелся я, да прищурился.

Как бы не обманывал меня этот хитрый кошак. Он на всё готов, лишь бы поесть. И врага, и друга обманет, да хоть сам себя.

–А ты принюхайся. Чуешь, пахнет чем? Смета-а-ана, - протянул он с таким аппетитом и вожделением, что даже у меня в животе забурлило.

–Нюх у тебя хороший. Только ты не там нюхаешь. Иди к себе, пока по загривку не получил!

Но тот как будто и не слышал меня. Мысли о еде заполонили его непросторный разум. Пухляш ехидно смотрел на открытое окно, принюхиваясь и облизываясь.

–Смятаа-а-ана…, - едва не утопая в слюнях, выл он предвкушавши.

А сметаной правда вкусно пахнет. Я у бабки любимчик, мне она самые вкусности даёт! Пока Шиш глодает кости, я ем мясо! Но даже мне почти никогда не перепадает шанс полакомиться кисленькой, домашней сметанкой…

Я ведь не абы кто, не дворовый кошак, а кот гордой британской породы! Имею право на сметану! Бабка оставила глиняный горшочек, доверху наполненный белым счастьем, отдыхать у открытого окна, дабы свежий воздух придал сметанке ещё более насыщенный вкус. Я видел этот горшочек, как видел и Пухляш, уже приготовившийся к прыжку.

–Тебе бы похудеть сначала, - гордо взмахнул я хвостом и мощным рывком запрыгнул в открытое окно, за миг оказавшись рядом с горшочком.

А тот бабка попыталась запрятать от меня среди двух цветов, посаженных в точно такие-же горшочки, наполненные землёй из соседнего леса.

Сама она бегала по кухне туда-сюда, не замечая меня. Пекла какие-то лепёшки, их запах не сравним с кисловатым запахом сметаны. Опустил я свою лапку в горшок, макнул разок, затем слизал. Словами не передать, как это вкусно! Хочется мурчать, как тигр, нет, как ирбис!

А Пухляш всё пытается залезть. Уже третья попытка пошла и всё никак! Истратил силы на то, чтобы через наш забор перелезть. Вот потому-то надо знать всему меру. Не наедаться до отвала, а делать, как я: всего пару раз лапку макнул, слизал – и сытый. Голодным не остался, а старуха и не заметит, что я её опять надурил.

Жирный рыжий кошак, взяв короткую паузу, через минуту снова попробовал запрыгнуть, когда я уже думал возвращаться. Схватился кривыми когтями за деревянные ставни окна, да как начал орать, как ошпаренный! Лапой махал, чуть меня не стукнул. Я повалился на спину, уронил и сметану, и цветы, а как на ноги встал, так этот проклятый дворняга уже смываться был намерен. Гляжу – окно в дребезги. Разломал толстяк его всё своим весом, пока подняться пытался.

И тут, как на зло, услышавшая грохот бабка прибежала, схватила меня за шкирку, да так, что я аж замер, не успев понять, что происходит.

–Ты чего натворил, негодник! – вопила старая, носом тыкала меня в сметану, на пол упавшую, да с землёй из-под цветов смешавшуюся, - ах ты дрянь! Я думала, ты хороший кот! А ты разбойник! Пошёл на улицу!

Старуха пинком отправила меня мордой в снег, да ещё и веником огрела. Что за безобразие?! За что так со мной?!

Я запрыгнул на забор, уклоняясь от веника и шипя со страху, с забора сиганул на деревянный столб, тянущий провода от соседа к соседу, да на нём и засел, пока старая своей метлой поганой махала и вопила, что есть мочи:

–Пошёл вон, негодник! Убирайся со двора! Кыш! Кыш!

Да за что ты так со мной, старая карга?! Опомнись же, меня трусливый толстяк подставил! Того и след простыл! Негодяй, вот бы до его шеи добраться!

Бабка притихла. Кинула в меня пару снежков, да не попала, косая. Я вцепился в деревянный старый столб, что было сил, залез на метров пять, побитый, обиженный. Никогда она со мной так не поступала! Никогда не била, не кричала. А тут… вспоминать страшно, через что прожить пришлось…

Вот старуха… я такого отношения к себе не потерплю. Всё! Ухожу. Найду хозяев получше. Прыгну в машину к проезжающим богатеем и уеду в лучшую жизнь. Надоела мне эта проклятая глушь!

Спрыгнув в сугроб, я пошёл, куда глаза глядят. Только куда-ж мне теперь идти? А, неважно! Главное – подальше от этого места! Деревня у нас хоть и маленькая, да разгуляться есть где. Найду себе пристанище получше. Тоже мне! Я не пёс, меня на цепь не сажают, куда захочу – туда пойду.

Ночь пока далеко, морозы не лютуют. Можно никуда не торопиться. По снегу идти не очень-то комфортно. Запрыгну-ка я на ближайший забор. Такому грациозному коту, как я, даже по рыболовной леске идти не труд! Пойду по заборам, поскачу по веткам, по крышам. Отыщу Пухляша, да повыдёргиваю ему усы! Он ещё успеет пожалеть, что сунулся в наш двор.

Всё-таки старуха успела попасть по мне один раз веником. Ещё и нос весь в сметане и земле измазала! Сам себе удивляюсь, как такое унижение пережил. Хоть-бы заикой теперь не остаться.

Иду я по забору, осматриваюсь, прислушиваюсь, нюхаю. Я же хищник как-никак. Найду любого, от меня не спрячешься! Судя по следам на снегу, словно по нему кабан пробежался, рыжий толстяк удирал прям через чужие дворы к соседней улице. Значит, и мне туда.

Надо преодолеть двор жирной противной губастой тётки, имя которой я даже запоминать не хочу. Она-то никого не жалует. Хоть кого-то у себя увидит – сразу кидается. Слыхал от бродяг, что в одного даже кирпичом зашвырнула, да только не попала. А охраняет она свои владения так потому что цыплят на продажу разводит. А они вкусные, пока молодые. Может, правильно делает, что гоняет всех. Вот я не прогнал Пухляша и что со мной стало? Нет, я ему не только усы, но и хвост вырву!

В общем, решил я, дабы не быть побитым снова, залезть на крышу жирной губастой щекастой тётки, а с крыши на ближайшее дерево, да так в огороде и окажусь. А там пробежать до конца двора, в соседний запрыгнуть – и дело сделано. В соседнем дворе никто не живёт, он заброшен раньше, чем я родился. Только вот незадача. Залез я на крышу, с крыши на дерево, гляжу, а эта жирная глупая жадная тётка в огороде с лопатой копается. Разгребает себе тропинку до уличного туалета и двух курятников. Вот же не вовремя… Как бы мне пройти мимо неё, да не получить по спине лопатой?.. А ждать нельзя. Она такая не поворотливая, глядишь, на бок завалится. Что-то бухтит себе под нос, пот с красного лба вытирает, носом шмыгает. Тут смотрю, а к ней Пухляш подбегает! Мяукает, об ноги трётся, подлизывается. Вот негодяй, сейчас он без хвоста останется! Оттяпает страшная тётка ему лопатой хвост, мне лапы пачкать не придётся.

Но тут жирная тётка вонзает свою лопату в снег и берёт его на руки. Да так нежно, прижимая к груди, чухая левую упитанную щёку. Так она его хозяйка… Сколько лет знакомы мы с этим толстяком, а где он живёт, не знал я. Хотя, можно было догадаться. Они ведь отличаются только количеством шерсти на пузе и длинной усов. Подумать бы не мог, что эта страшная жирная глупая тётка может заботиться о ком-то кроме цыплят. Она утащила Пухляша в дом, что-то ласково бормоча ему. Я же смотрел на них налитыми кровью глазами. Из-за этой рыжей бочки у меня теперь дома нет, хозяйка избила, а сам он в масле катается! Паразит…

Дверь в дом захлопнулась с такой силой, что с крыши скатился снег, а дерево, на котором я засел, затряслось и закачалось так, что пришлось вцепиться в него когтями и прижаться к ветке, чтобы не свалиться.

Ничего, я ещё доберусь до Пухляша. Это дело чести!

А сейчас убираться от сюда надо. На ветках холодно. Найду-ка я себе местечко потеплее. Пока был наверху, посмотрел, из каких труб дым идёт. Дворовые коты часто забираются на чердаки и греются там, возле этих самых труб. Поищу и я такое место. Нет, конечно-же, я не дворняга какая-то. Однако, подаренными ими знаниями брезговать не буду. Придётся выживать, пока найду себе богатых новых хозяев.

Приметил я один домик на окраине. Там, кажется, молодая семья живёт. Топят хорошо, дым из их трубы аж чёрный исходит, как из паровоза! Вот там-то должно быть тепло... Только туда добраться надо.

Холодает как-то. Ветер поднимается, с полей идёт. Воет что-то, похожее на песню. Или не на песню. Больше на вой собак похоже. Или гудение старой машины. Да только всё громче это гудение… как бы вьюга не прибежала. Эта дама со сложным характером, с ней лучше не пересекаться. Пошёл я возле дороги, где снегу поменьше. Впереди меня что-то тёмное, горбатое, низенькое, как для человека, но всё равно большое. Это дед. Кажется, тот самый дед, о котором я много раз слышал… Отойду-ка я с его глаз подальше…

Запрыгнул я в ближайший сугроб так, чтобы даже уши видно не было. Для верности, прижал их к голове и стал ждать, пока дед мимо пройдёт. О нём легенды ходят среди нас. Даже нет, не легенды... Страшные истории, если быть точным! Его зовут дед Дивий. Страшная фигура, неприятная, как рассказывают. Говорят, живёт он один на самом краю, там, где у него даже соседей нет – все померли или разъехались по городам, везунчики. Старик этот настолько беден и одинок, что не брезгует поймать кота или маленькую собаку и сварить из них похлёбку. Помню, сидел я летом на заборе, слушал, о чём птицы на проводах разговаривают. Их сплетни всегда полезны, ибо им всё видно с высоты своего полёта. Рассказывали они, как орёл поймал змею, а Дивий выстрелил в них, когда орёл взлетел. Из него он сделал суп, а змею зажарил на сковородке. Ещё у него были три собаки. Он грозился и их сожрать, так они убежали от него. Я даже видел их, снующих по улицам. Такая-же мрачная троица, как и их хозяин, которого я увидел впервые в жизни. Лучше-б мои глаза его не знали. Зрелище и жуткое, и жалкое – всё вместе. Идёт он мимо меня, под ноги себе смотрит серыми глазами, кривой, как рыболовный крючок, и нос у него тоже острый, как у крючка. Ногти чёрные, словно он руками землю копал, ноги тяжёлые, обутые в старые валенки из, кажется, собачей шерсти. Голова лысая, даже шапка этого позора не скроет, а вот борода, наоборот, густая, седая и колючая, как хвоя мёртвой сосны.

Прошёл дед мимо, даже не глянул в мою сторону. Вот, что значит маскировка настоящего охотника! Даже тёмная шерсть цвета дыма от растопленного еловыми брёвнами костра меня не выдала! А ведь меня зимой хорошо на светлом снегу видно, если не прячусь. У меня, вот, только три лапы белые, кроме задней левой, и грудинка.

А, между тем, мой поход на встречу лучшей жизни продолжался. Никого я по пути не встречал, пока не заметил, как кто-то раскидал семечки прям на обочине дороги. Возле этого места уже скопилась стайка воробьёв, позабывших об опасности. Лёгкая добыча для такого охотника, как я.

Я прижался поближе к земле, стал медленно подбираться, уже предвкушая, как полакомлюсь тёплой добычей. Мой взгляд упал на самого большого воробья, что глотал семечки целиком, не расклёвывая. Съем такого – до конца дня сытым буду! Ещё чуть-чуть… ещё ближе… я уже почти подобрался на расстояние одного смертоносного прыжка, как вдруг услышал лай позади себя. Знакомый лай, из-за которого все воробьи взлетели и ускользнули от меня. Я даже зацепить коготком никого не успел, а затем и сам дал дёру, прыгнув на ближайшую молодую берёзку, спящую возле дороги.

Ко мне подбежал Шиш, виляя своим коротким хвостом. Этот блохастый негодник постоянно сбегает из дома, пока бабка не видит, и бродит по деревне кругами, дурак, охоту всем портит!

–Крамол! Крамол, я нашёл тебя! – гавкал он, подпрыгивая на месте и смотря на меня щенячьими чёрными глазами.

–Ты мне всю добычу разогнал, недотёпа! – зашипел я на него в ответ, - кто тебя учил постоянно лаять?

–Да зачем тебе эти воробьи? Пошли домой, пока холодно не стало!

–Домой? Нет у меня больше дома. Я туда ни за что не вернусь!

–Да брось ты, горделивый кот! Хозяйка уже, наверное, простила тебя. Ну, если нет, принесёшь ей мышь на порог или что вы там делаете, когда прощения просите? – плевался своей оптимистичностью Шиш, вставая на задние лапы и пытаясь ухватиться зубами за и без того чахлую белую ветвь, на которой я засел. Она так пугающе гнётся подо мной, что и свалиться могу.

–За что мне просить прощения? Меня избили и выгнали ни за что! Это Пухляш всё натворил и сбежал, как трус! И ты тоже уходи!

–Крамол!.., - гавкнул звонко дурацкий пёс мне в след, когда я стал убегать от него.

Не хочу видеть и, уж тем более, слышать его! Пусть идёт в ноги к своей любимой хозяйке! А я ей прощать ничего не намерен. Это ещё и я должен перед ней извиняться?! Делать мне нечего!

Чтобы назойливый пёс не донимал мою голову, я перепрыгнул через первый попавшийся забор и оказался в чужом дворе, где было тихо и спокойно. Шиш ещё бегал, разнюхивал что-то, звал меня, но уж нет, пусть идёт, куда шёл.

Я же пойду дальше, искать, чем подкрепиться. Голод-то уже успел разыграться, пока на воробьёв охотился. Как нельзя кстати мне на глаза попался с виду приличный курятник. Большой, высокий, свет внутри горит, чтоб птица грелась. Взрослым курам да петухам свет не оставляют, а вот цыплятам…

Нет, конечно нет! Я не собираюсь брать и так просто отнимать жизнь у новорождённого цыплёнка! А вот яичко свежее утащил бы с радостью. Там ведь ещё нет жизни, под скорлупой. И под моей шубой скоро не будет, если я не поем и не погреюсь.

Почти в каждый курятник есть лаз. Обычно их оставляют ласки, хорьки. Те тоже любители полакомиться, только вот далеко не яйцами. Они и взрослую курицу порвать могут! Это я не выдумал, а сам видел.

В общем, нашёл я один такой лаз между забором и курятником. Хозяева, наверное, и не знают о его существовании. Снег раскопан, на нём лежит свежая земля, словно этому лазу и недели нет. Как бы не нарваться там ни на кого…

Была – ни была! Просунул сначала усы. Если усы пролезли, значит, и я пролезу. Просовываю голову, которую сразу обняла приятная теплота. Хорошо тут у пернатых! Высиживают себе яйца в тепле, даже не знают, что зима на улице.

Только вот никто ничего не высиживал. Лиса там была. Большая, пушистая, тоненькая. Чем тоньше лиса, тем она совестливее. Сидела рыжая злодейка в окружении пернатых, кости на пол кидала. Те на деревянные грязные доски падали, бились друг об друга, числа разные показывали. А птицы смотрели на них, гадали, что выпадет, кудахтали громко, когда выигрывали, ещё громче, когда проигрывали.

Лиса меня сразу учуяла, глянула хитрым взглядом, пушистым хвостом поближе подойти заманивая. Надо бы быть поосторожнее с этой персоной…

–Заходи, котофей, гостем будешь, - тоненьким, шепелявым голосом сказала она, так невинно улыбнувшись, будто и не мухлюет вовсе.

Курицы попятились от меня подальше, одна даже в хвост клюнуть хотела, но я своей барской походкой горного ирбиса сразу даю понять таким глупцам их место. При виде меня они будто чего-то испугались. Ну, вот и правильно. Пока на меня смотрят, я смотрю на яйца в гнезде. Хотя на гнездо это совсем не похоже. Маленькая бочка, в которую доверху набили соломы люди.

–Чего пришёл? – не отставала от меня лиса, следя за каждым моим шагом, словно хозяйка здесь, - желтком лакомиться хочешь?

–Да нет. Просто греться забежал.

Ещё бы я ей правду говорил! Бей врага его же оружием, как говорится. Я никогда никому не ведаю свои планы! Плохая примета. Однако, рыжая хитрюга, видно, догадалась, за чем я тут. Улыбается так игриво, манит своим шаловливым взглядом, злодейка. Лапами, на которых ещё не успел оттаять весь снег, она собрала все разбросанные кости, начав мешать их под маленьким жёлтым стаканчиком, который, видно, где-то в лесу нашла. Затем снова бросила кости. Выпало 12. Вздохнувшая беленькая курочка побрела к рукодельному гнезду, взяв из него два яйца и отдав их лисе. Ах, какие-же они чистенькие, большие, белые. Мне одного такого на долго хватит…

–На яйца играете? – спросил я, подойдя ближе и сев в круг, подобрав свой хвост, чтобы в него никто не клюнул.

–Нет. На будущее, котофей, на будущее, - хитро ответила лиса, подобрав кости и засунув их под стаканчик, - ты играть будешь? Есть у тебя какое-то будущее?

–Моё будущее слишком славно для этих мест, рыжая. Но, чтобы оно свершилось, мне бы поесть сначала.

–Поесть? Поесть у нас найдётся, - протянула лиса, показав пальцем на курочку, что сидела от всех поодаль в углу, в который даже свет не попадал.

Та не обращала ни на кого внимание, тихо лежа и изредка делая глубокие вдохи, словно только проснулась от какого-то жуткого сна, затем скромно смотрела в разные стороны, вертя головой, и снова прижималась поближе к тёплому полу.

–Ножку сломала, - объяснила лиса, - завтра её – чик! Хозяева двора все потроха обычно через забор выкидывают к соседям, которые только по лету приезжают. Можешь забирать потроха себе. Иди, спроси у больной, можно-ли будет-ли скушать сердечко или животик. Без разрешения тебе не вкусно будет.

–Ещё бы я ел потроха, лиса! – возмутился я, выпятив грудь и рыкнув так, что все куры отскочили на один шаг назад, - тем более, что будет это только завтра, а есть я хочу сегодня. Давай, я выиграю у тебя одно яйцо. Ставлю правое ухо Шиша, моей личной собаки!

–А нет, котофей, зачем мне собачье ухо? С собаками дружить лучше, - опять заулыбалась лиса.

Её улыбка так сверкает, хотя запашок из зубастой пасти исходит неприятный, я бы даже сказал, омерзительный, как и у всех диких животных, привыкших питаться потрохами и всем, что попало.

–Ты рыбку ловить умеешь? – спросила вдруг она, взмахнув хвостом.

–Умею-умею. Но для тебя ловить не стану. Знал я историю про одного волка, что без хвоста остался! – ухмыльнулся в ответ ей я.

Пернатые вокруг захихикали, стали повторять мою речь друг другу разными голосами и только больше смеялись от этого. Люблю, когда с моих шуток смеются. Но те терплю, когда смеются надо мной.

–Котя, ты подумал, что я хочу тебя надурить? – выронила свои кости рыжая воровка, одним глазком посматривая на выпавшие цифры, а другим мне на нос, - я ведь не из сказки пришла, а из лесу. Там озерцо замершее есть, в нём деревенщины дырочки сделали. Можно лапкой рыбку манить и ловить. Очень вкусная там рыбка! Хочешь, я тебе дорогу покажу? Мне от тебя за это ничего не надо, я ведь уже себе два яйца выиграла.

–Знаю я вас, лисиц, вы просто так никому не помогаете! – ответил я, смотря на неё так внимательно, чтобы даже шерсть на белёсом лбу слегка закоптилась.

–Просто так никто никому не помогает, даже дураки! – сказала та, забрав жёлтый стаканчик с костями и спрятав его в своей тёплой шубке, - я помогаю тебе, чтобы у меня друг был. У меня есть друзья среди собак, есть среди курей и даже одна знакомая корова! А с котами пока не ладилось. Вот я и пытаюсь тебя, усатого, к себе расположить.

Хитра лиса… также хитра, как холодна зима в этом году.

Рыбка — это хорошо, конечно, да только не привык я доверять таким хитрюгам. С ними только знай дело иметь, обдурят-надурят, а сам ничего и заметить не успею. С другой стороны, голод не тётка. Если эта лиса только дорогу покажет, то не сможет надурить.

–Хорошо, воровка, пошли к твоему озеру, - наконец, решился дать я согласие, да только лиса остановила меня, усевшись поудобнее рядом с курами.

–Куда спешить, котофей? Там сейчас ветер поднимется, нас снегом заметёт, если пойдём. Иди-уж сюда, я тебе одно яйцо дам.

Не соврала. Только заполучил я заветную пищу в хрупкой, как ложь, скорлупке, сразу курятник задрожал, закачались его стены. Ветер стал кружить свой хоровод, стучать лбом от стены, по крыше прыгать, хохотать. Даже больная курица еле-еле отползла от угла, упав на бок, но, взмахнув крыльями, уселась снова. Больно ей жить, по глазам вижу, что больно. Вот, если бы у меня была богатая хозяйка и сломал бы я ногу при ней, меня бы по докторам возить начали, вылечили бы в два счёта! А ей-то уже жизнь не светит. У неё нет ни богатых хозяев, ни такой обаятельности, как у меня. Надо было рождаться кошкой, а не курицей. Все остальные к ней не подходят, словно боятся. Забавно, что лиса их не так пугает, глупцов. А ведь эта курица даже не заразная. Глупый народ, пернатые, глупый.

Когда полакомился я за углом яйцом, чтобы куры не видели и не рыдали, стало теплее. Не только телу, но и душе. Уже и идти никуда не охота. Хотя на озеро всё равно с лисой пойду. Если я смогу сам себе рыбу добывать, то мне никакие хозяева и не нужны будут! Буду по-настоящему свободный кот! Но не бродяга, не бездомный, драный кошак, а независимый, как всегда красивый!

Вдруг лиса, что прежде сопела, свернувшись в клубочек и накрыв морду хвостом, вскочила, как будто на неё кипяток облили, кинулась к лазу, да так, что все куры подпрыгнули, закудахтали. Чуя, что что-то неладно, я за ней побежал. Мы выскочили на улицу, где меня сразу чуть не сдул ветер, едва не пнув прямо в нос. И снег шёл, пусть и не сильный, но на усах оставался, мешал смотреть по сторонам, на макушку ложится.

–Ты чего, лиса, сбежать собралась? – догнав и даже обогнав рыжую, спросил я, склонившись над ней.

–Да что ты, если бы хотела сбежать – сбежала уже три раза бы. А ты, котенька, шаги не слышал разве? Хозяин шёл курятник проведывать, я уже приноровились его слышать заранее.

Действительно. Не смотря на ветер, я услышал, как тяжёлая дверь открылась, кто-то большой зашёл к курам в гости, став причитать по поводу того, что те снесли мало яиц, а одна так и вовсе больная. Глядишь, не только её зарубят, но и тех, что лисе проиграли в кости. Теперь из их костей будет бульон.

–Идём, котенька, я покажу тебе дорогу, - выйдя на заранее вытоптанную тропинку, пошла лиса.

Я прыгнул за ней, прижав уши и хвост, чтобы нас не заметили. Видно, рыжая тут гость не редкий. Весь двор как свои четыре лапы знает! Шмыг за угол, затем сзади будки с собакой прошла, я за нею. Затем мы подошли к забору, что разделял нас и задворье. Там дальше только поля, дороги, по которым летами и осенью тракторы ездят, лесополосы и, конечно-же, небольшой лесок, в котором заветное озеро меня дожидается.

Нюхала что-то лиса, нюхала, прислушивалась к шагам людей, зачем-то решивших выйти на улицу только тогда, когда погода попортилась, затем носиком одну тоску оттянула, зубками за неё ухватилась и ещё сильнее оттянула так, чтобы проход образовался. Я же в этот проход и пролез, оказавшись там, где раньше никогда не был. Вот оно какое, задворье… Ничего нигде нет, всё везде пусто и бело кругом, что даже немного слепит. Дорога одна, на поля ведущая, и та снегом завалена, парочка деревьев возле неё спит, качается, а дальше только сугробы… сугробы… и сугробы, что спрятали под собой поля, окутали лесополосы, сохранили на себе различные следы разного размера и формы. Были тут следы и собак, и моей рыжей знакомой, даже волчьи. Но не было среди них ни одного человеческого или кошачьего. Зато были такие, что так и не поймёшь, хромой волк это прошёл, птица какая-то странная или трёхногий медведь с двумя пальцами.

Но вот что я заметил в последнюю очередь, так это силуэт. Он стоял тут ещё до того, как мы с лисой пришли. Большой, ростом с метра два, в чёрной одежде и с чёрной шляпой, которая закрывала собою лицо. Незнакомец повис надо мной, его не пугал сильный ветер. Поэтому напугать его решил я, выгнув спину, оскалившись, зашипев и уже готовясь к броску, как вдруг лиса сзади меня захохотала.

–Котя, ты чего, пугал никогда не видел?! – сквозь слёзы смеха, спросила она, чуть не упав на спину.

Тут я пригляделся. Да, и правда пугало. Да такое натуральное, такое правдоподобное и… пугающее! Моя похвала тем, кто его сделал, но можно было бы, конечно, сотворить не такое ужасающее зрелище. Деревяшка, которую кто-то снарядил в старую одежду, скрипела и шевелилась из-за ветра. Оттого мне и казалось, что она смотрит прям на меня.

Лиса ещё немного похихикала, а затем пошла впереди по следам, что сама же и оставила, когда шла сюда. Я за нею. Мы шли, а пугало, казалось, что будто следит за нами. Как ни гляну, так оно постоянно в нашу сторону повёрнуто. Жуткая штука. Такая не только птиц, да лис прогонит, но и медведя! Только, видимо, лиса его давно не боится. Она даже не обращает внимание на то, что снаряжённая в чёрную одежду деревяшка всё никак не отдаляется, сколько бы мы от неё не отходили…

Лисе не буду говорить про странного преследователя, а то опять засмеёт. Тот, вроде отстал, когда мы далеко от деревни отходить начали. А вот мороз, наоборот, догонял. Как схватит меня за холку, что я даже забыл, как идти. Холодно – жуть! Прошли мы всего-ничего, а казалось, что пол мира обошли. Не могу больше…

Рыжая только фырчит себе под нос, песенку насвистывает, ей зима не по чём. А вот я не привык к таким заморозкам. Всегда дома сидел, в окно на снегопады смотрел, теплом наслаждался. Куда меня жизнь привела…

–Всё, я дальше не пойду, - окончательно потеряв всё желание идти к озеру, встал я, дрожа, как осенний лист на ветру.

–Пошли, котофей, не далеко осталось. В норке у меня погреешься, я пущу тебя, так уж и быть, - настаивала лиса, шевеля большими ушами и смахивая с шёрстки снег.

–Не пойду я сказал. Если пойду – не вернусь уже. Меня тут моя лучшая жизнь дожидается, не там. Там только смерть!

Лиса смотрела на меня своими чёрными, непонимающими глазами, словно я говорю какую-то чушь. Нет, я с ней больше никуда не пойду! Хоть бы вернуться теперь обратно в деревню… не помереть по дороге. Лапы уже еле идут, тяжело им, когда ветер на встречу дует.

Развернулся я, пошёл обратно. И лиса пошла, только уже в другую от меня сторону. Я не оборачивался, не смотрел, как рыжее пушистое пятно всё уменьшается и уменьшается в размерах, пока оно вовсе не растворилось в белом снегу, который стал не так сильно падать.

Несмотря на то, что ветер притих, мне уже было очень холодно. Даже великолепная шуба не спасала. Скоро вечер наступит, чувствую, если до этого времени не найду тёплое местечко, утро больше никогда встречать не буду.

На встречу мне снова вышло то самое пугало. Да, оно точно стояло в другом месте, когда мы впервые встретились. Следило за мной, но ничего более не делало. Однако, всё равно страшно мне рядом с ним. Наверное, ему просто любопытно, куда я иду, совсем один, помирающий с холоду. Могло бы мне своё чёрное пальто отдать, а не просто смотреть!

Ещё и вьюга по пятам идёт, протыкает сугробы своими хрустальными каблуками. Она с полей пришла, почуяала мой запах или просто приметила на фоне белоснежной равнины. Догоняет, кажется. Нагонит – не поздоровится мне.

Наконец, пришёл я к двору, из которого мы с лисой вышли, пролез через забор, прошёл мимо будки, подошёл к курятнику. Вот же проклятие! Лаз закопали! Вот внимательные хозяева, нашли потайной ход! Куда-ж мне теперь? Домой? Да кто меня впустит в дом? Я там теперь чужой, меня не любят. Этой старой бабке глиняный горшок, сметана и два цветка дороже меня. А ведь я был хорошим котом, мышей ловил, хомяков в огороде. Предали меня. Все предали…

Вьюга, не боясь ничего и никого, по-хозяйски, самовольно подошла к курятнику, возле которого я переводил дух, взяла меня за шкирку своими длинными голубыми ногтями, стала глядеть, оценивать. Её белые волосы развивались по ветру, а худое лицо было серое, как у мертвеца. Смотрела она на меня, как капризный ребёнок на плюшевую игрушку. Казалось, сейчас выкинет в ближайший сугроб, а того хуже, собаке отдаст, в будке спавшей, чтоб поглядеть, смогу-ли я, бедный и обессиленный, убежать от неё.

Ну уж нет, так просто я не дамся. Я королевской породы! Мои когти остры, а тело ловкое, как у гадюки! Махнул я лапой, ударил вьюгу прям по голубому глазу, чтоб знала, как котов обижать! Та выронила меня, завыла так, что чуть гром не ударил по небу, а я побежал со всех сил. Тех у меня больше стало, будто второе дыхание от страха открылось! Выбежал на улицу и побежал мимо всех и всего. На встречу мне попался Шиш, возвращающийся с своей прогулки, трое детей, один из мальчиков вёз санки на верёвочке, попытавшись кинуть в меня снежок, но не попал.

Я остановился только в конце улицы, когда понял, что вьюга отстала. Она ведь меня теперь так просто не отпустит. Я ей славно лицо расцарапал, как ещё никогда и никого не царапал! Не зря когти об деревянные столбы и старухин диван точил, не зря! Даже веселее на душе стало. Не делась никуда моя гордость, и сам я не пропаду! Не дождётесь! Надо бы только местечко потеплее найти, а то от мороза убежать не так легко, как от вьюги. Та не каблуках, а этот на лыжах! Как раз кстати я очутился в том углу этой дрянной деревеньки, где уже никто, кажется, давно не живёт. Каждый дом тут худее и печальней предыдущего. Некоторые так и вовсе крышу свою сняли, поставили рядом с собой или разломали, раскидав обломки, которые завалило снегом. Забора, ограждающего брошенные людьми дворы, почти нигде нет. Там, где он ещё каким-то только чудом сохранился, от него больше названия, чем толку. Покосившийся, низкий, гнилой, деревянный. Сейчас такие заборы никто не делает. У всех они каменные, железные, один другого выше. Раньше были низенькие, с полтора метра, деревянные, чтоб соседей было видно и общаться друг с другом ничего не мешало. А как удобно перелезать через такие заборы! Но, они проверку временем проходят плохо.

Из всех четырёх безлюдных домов, что были в моём самопровозглашённом владении, я выбрал один, что был подальше всех, прям на самой краюшке деревни, ещё держал на себе крышу и даже какая-никакая ограда у него сохранилась! Буду сидеть на чердаке или в летней кухне, что стояла на против основного жилища и была сделана не из камня, а из глины. А как все знают – глина хорошо тепло сохраняет. Своим теплом я и растоплю кухоньку, ибо нет у меня больше никого, кто смог бы натопить печь.

Залез я туда через пустое окно. Внутри сохранилась вся мебель. Гляди, даже икона висела! Только немного криво… Когда я уже попал внутрь и лениво развалился прям на деревянном столе, на котором когда-то ели люди, на улице уже сильно стемнело. Из окошка было видно вьюгу, бродящую по улицам и злобно оглядывающую округу. Кажется, она меня ищет. Ну-ну, удачи, чертовка! Можешь не нести за собой на волосах метели, не протыкать каблуками сугробы – не найдёшь меня!

Надеюсь, что найду здесь что-то съедобное. Мыши точно есть, я их чую. Даже вон, мышеловка в углу стоит, только без сыра и уже захлопнутая. Давно она, наверное, пылится тут.

В воздухе веет запахом какой-то крупы. Но это не для меня точно. Та крупа, наверное, отсырела уже вся, да пропала, поеденная насекомыми. Немного пахнет каким-то странным мясом, но не могу понять, с какой стороны. Наверное, мне просто мерещится с голоду… Что-ж, придётся охотиться… Перед этим вылижусь весь, дабы запаха не было. Буду делать это прям на столе! Всем котам во все времена запрещали залезать на столы. Даже мне бабка не позволяла. Поэтому я делал это по ночам, когда она уже спала. А сейчас я могу лежать на столе столько, сколько сам захочу! Не жизнь, а самая настоящая сказка! Я в этой сказке принц, наверное. Принцы должны быть ухоженными. Надо почистить лапы от скопившихся комков снега, шубку от пыли, которая напала на меня в курятнике. Даже вон, на конце хвоста остался след от сметаны. Наверное, когда Пухляш всё валил, я обляпался. Не порядок! Этого жирного кошака ещё ждёт несчастливая судьба!

Я уже почти закончил, когда увидел в окне промелькнувшую чёрную тень. Шла она медленно, шаркая ногами по снегу. Большая, ростом с среднего человека, горбатая и, на вид, тяжёлая. Некто спокойно вошёл во двор, став приближаться, пиная снег. Чутьё подсказало спрыгнуть со стола и залезть под него, потому что уже отчётливо было слышно шаги. Я слышал, как кто-то давит снег своей обувью, прям на ногах расклеивающейся. А затем послышался громкий скрип двери, после протяжные вздохи, болезненный кашель, шмыганья сопливым носом.

Видно, всё-таки место это кем-то обетованное. С виду не скажешь. Кто может жить в такой рухляди, если, разве что, не преданный всеми, желающий лучшей жизни кот?! Надо бежать от сюда, а то, мало-ли, хозяин дома не добряк. Вот, сейчас дождусь удобного момента, когда он подальше от открытого окна отойдёт и выпрыгну оттуда, чтоб он только мои сверкающие пятки видел!

Но тут неизвестный, словно почуяв мои мысли, закрыл окно, что-то бубня себе под нос сердитым низким и дряхлым, как гнилой пень, голосом. Вот неудача! Осталась дверь, что не закрылась до конца, а продолжала скрипеть какую-то мелодию. Надо только разогнаться посильнее, чтобы толкнуть её и выбежать. Вот же угораздило… нигде покоя нет!

Я приготовился, встал в позу, в которой максимально удобно было начать резкий побег, но вдруг два больших толстых пальца схватили меня за холку и вытащили из-под стола. Я увидел худое бледное лица старика Дивия! Сердце моё, признаюсь, ушло в кончик хвоста, когда я заглянул в его чёрные очи. Тот смотрел на меня, облизывался, уже думал, наверное, какой вкусный суп из кота британской королевской породы получится! Ну уж нет! От вьюги ушёл, и от тебя уйду, дед проклятый! Я выпустил когти, заорал так угрожающе, как только мог, но дотянуться не мог – дед не подносил меня близко к лицу, а держал над полом на вытянутой руке и лишь ухмылялся.

–Ишь! Какой свирепый! – скалился он, расплываясь в оценивающей меня улыбке, - и куда ты собрался? Там мороз такой, что глаза стекленеют!

А ну отпускай меня, котоядный! Я на сковородку добровольно не лягу, даже не надейся!

Старик, видя, что так просто я не дамся, усадил меня на старый, дрожащий толи от холода, толи от моего веса стул, отойдя в сторону и начав копаться в своих пустых полках. Когда я снова попытался удрать, он стукнул по двери ногой, и та захлопнулась. Мой последний шанс на спасение со скрипом и хлопком бросил меня, предал, как старуха, и оставил один на один с дедом Дивиев, наверное, думающим, какая приправа подошла бы ко мне больше!

–Даже не думай. Утром отпущу, а то околеешь, - внезапно произнёс он, вытащив кусок вяленного мяса, которое замёрзло в неотапливаемом помещении, да ещё и было не первой свежести. Он разрубил его на несколько частей большим ножом и кусочек кинул мне на пол, усевшись за стол и достав себе сухого хлебу, - жуй. Вкуснее ничего нету.

Я даже немного опешил. Решил откормить меня перед супом? Что значит «утром отпущу»? Не в плену я, значит? Если так подумать, на улицу не очень-то хочется. Вьюга как-то всё же нашла меня. Её наполненные ночными звёздами глаза смотрели сквозь окошко на мою шубу с единственным желанием – заживо создать весь чудесный мех с меня своими длинными голубыми ногтями, которыми холодная барышня противно скрипела по стеклу.

Я принюхался к неуважительно кинутому мне куску старого вяленного, скорее даже, сырокопчёного мяса. Надеюсь, это не кот и не пёс, а курочка какая-нибудь. Только вот я не видел в поблизости курятника… Из-за запаха копчения, который перекрыл собой запах мяса, не поймёшь, что передо мной. Дед свои куски ел так безжизненно и устало, что казалось, будто он с большим аппетитом съел бы лучше камень. На свой страх и риск я попробовал кусок, надеясь, что не стану каннибалом. На вкус как типичное противное сырокопчёное мясо с запахом тряпки. Да уж, до каких низов я опустился… А чего ещё остаётся? Времена, когда меня кормили нежнейшим паштетом и куриными сердечками, позади. Теперь вот, где я оказался… по велению судьбы-злодейки. Ем невесть что в компании деда котоеда под вот-вот готовой упасть крышей на вид заброшенной летней кухни, в которой не то, что зимой, да даже летом, уверен, было бы не уютно и попросту мерзко находиться.

Дивий, чавкая и причмокивания, скрипел гнутой вилкой по тарелке, косо приглядывая за мной, забившимся в ближайший угол и смотрящим в ответ на него, как на страшного хищника. Как же неприятно видеть свою жизнь в руках постороннего. Он ведь со мной всё, что захочет, сделать может. Так почему-же вместо того, чтобы сделать из меня королевские колбасы, он поделился со мной последним куском мяса? Почему сейчас подошёл ко мне, взял на руки и потащил в свой дом, прикрывая, чтобы ни мороз, ни бесящаяся вьюга не смогли задеть меня? Зачем он кладёт меня на ковёр рядом с старой кроватью, поглаживая по спине? Как-то это… неожиданно… неправильно всё. Я ожидал, что уже буду бурлить в кипятке с чесноком и лавровым листом, а оказался в доме, что внутри выглядел хоть и до неприличного бедно, но намного уютнее и теплее, чем снаружи.

Пока я пытался понять, не вижу-ли какой-то странный и даже слегка глупый сон, Дивий стал растапливать печь, кидая в жадный огонь полено за поленом, пока по полу не стало пробегать первое тепло, залезая по стенам к потолку, падая на мебель и оседая там. Старик перестал казаться мне страшным. Конечно, я продолжал не пускать его близко к себе, отказываясь от чесаний за ухом, решив улечься поближе к камину и, наконец, впервые за день, согреться. Дивий сел на край кровати, задумчиво уставившись в окно, в котором ничего, кроме ночи, видно не было. Чего он там пытается увидеть? Вьюгу, которая поняла, что меня ей не взять, и обижено ушла обратно в поля? Или луну, нависшую над почти умершей деревней? Той, наверное, печально каждую ночь слышать, как дыхание улиц и домов становится всё тише, а света в окнах всё меньше и меньше.

Я замурчал, слушая, как дед стал рассказывать какие-то истории, которые уже долго не мог никому рассказать, страдая от скуки и одиночества в этом гнилом доме.

–Вот так я и живу, котофей, - оглядев свои владения почти без мебели, обоев и хоть небольшого убранства, сказал он, с раздражением посмотрев на кирпичи, выглядывающие из стен, по соседству с которыми растянулись и трещины, - не богато… не богато. Но, большего не прошу. Крыша есть – уже хорошо.

М-да. Не высокие хотения у старикана. Разве кому-то нравится жить в таких условиях? Не знаю никого, кто был бы рад оказаться здесь по собственной воле.

–А я тебя знаю, кот. Тебя Крамол зовут, да? Вы живёте на другой улице, - пригляделся ко мне дед, - ты чего, заблудился?

Можно было бы и так сказать. Но заблудиться может только тот, у кого есть цель и дорога, по которой он идёт. Утром у меня была цель выгнать Пухляша, чего я не сделал. Затем мне хотелось найти какого-нибудь богатея, чудом оказавшегося в нашей тихой деревне, а сейчас… сейчас я хочу не умереть с голоду и холоду, да ещё и не угодить обратно к вьюге, которая второго шанса не даст. Тяжёлый день… слишком уж длинный для короткой кошачьей жизни.

–Ну ничего, Крамол, вернёшься утром к своим, - сказал Дивий, - нагулялся уже, да? Я, вот, тоже целыми днями гуляю. А чего дома сидеть? Ни хозяйства… ни убранства. Как бабка моя померла, так и я загнулся. Эх…

А ведь и моя бабка скоро умрёт… Ну, она уже не моя. Она меня предала! Избила, побила и выгнала зиме на радость! Хотя… как бы я поступил на её месте? Вот, если бы кто-нибудь мою вязаную мышь потерял или порвал, как Шиш один раз чуть не сделал, я бы ему глаза выцарапал! Да ведь только сметану и цветы уронил не я!.. Я вообще ничего дурного делать не хотел. Я любил бабку, она грела меня, целовала, кормила.

Вдруг я понял, что очень сильно хочу назад, в наш двор. На душе так тяжело стало... и страшно. Я ощутил очень давящее чувство одиночества, которое чувствует и старик, сидевший напротив меня. Вот только мне ещё есть куда возвращаться. Поймаю мышь поупитаннее или даже крысу, притащу бабке не порог, та и простит меня. А вот Дивию мышь тащить некому, даже если та будет весом с собаку. Жалко мне старика…

Мы посидели так ещё примерно час, смотря друг на друга, но находясь в разных углах комнаты. Чем дольше длилась ночь, тем чаще и протяжнее зевал старик, прерываясь в рассказах, иногда забывая, что говорил. Когда он уже расстелил себе кровать, засунув голые ноги под одеяло, под ним в полу что-то зашуршало и заскреблось тихо, но хорошо слышимо. Этот звук мышиных проделок я узнаю из тысячи! По виду деда можно было бы сказать то же самое, потому что, как только звук начался, он замер, почти положив голову на подушку, лицо его сразу озлобилось, седые густые брови налезли со лба на глаза, а губы сжались в попытке не выпустить из рта бранных слов.

–Опять эта мышь! – скрипя зубами, всё же уронил он голову на набитую перьями подушку, - уже месяц мне спать не даёт. Как чует, когда я ложусь, и сразу начинает шуметь, покоя не давая. Словно выжить старика из дома хочет, представляешь, Крамол?

Мыши – богатый на характеры народ. Много я их за жизнь повидал. Были среди них и благородные, что по ночам не наглели, не воровали всё, что найдут, а забирали только то, что хозяевам дома не нужно, не оставляя за собой следов. На утро человек и не узнает, что у него на полках были гости. А есть мыши, которые целым стадом в сарай ворвутся, прогрызут все мешки, оставят везде свой запах и помёт, поцарапают стены, пожрут продукты. Повезёт, если они не сильно умные. Одна-две мышеловки или опытный кот, как я, и проблема решена! Посмотрим, какого характера мышь завелась у Дивия под кроватью.

Я лежал всё на том же месте, пристально смотря туда. Всего одного моего «мяу» хватило, чтобы серый подпольный комок, мешающий старику спать, понял, что ему бы лучше быть тише. Когда огонь в камине потух, а луна спряталась за облаками, оставив комнату без даже слабенького луча света, я встал на охоту. Лапы мои легки, уши чувствительны даже к биению сердца мышиного, а глаза так зорки, что увидят, как на том краю огромного поля кто-то зажёг свечку.

Старик храпел, видно, радуясь, что впервые за месяц его посетила ночная тишина. Терпеть не могу этот звук, но он скроет скрип полов, которые даже мою тихую походку выдавали. Я залез под кровать, стал нюхать, пока не учуял знакомый запах мокрой мышиной шерсти. Та живёт вне дома, потому что пришла с улицы, по запаху понятно. Значит, не зря мышеловка стоит не здесь, а в летней кухне.

Трусливая поганка захотела сбежать поскорее, когда почуяла охотника за своей спиной. Я обнаружил её возле маленькой дырки в стене под кроватью, ведущей на улицу и пускающей внутрь холод. Мышиный хвост сразу кинулся туда, но я успел прижать его лапой и притянуть к себе поближе, облизываясь.

–Ой, котя, не ешь меня! – сразу заплакала противная мышь, - я худа! Худа, как старик, у которого даже своровать нечего! Толку с меня тебе? Отпусти, пожалуйста, котя!

–А зачем ты, злодейка, спать ему не даёшь? – оскалив клыки для устрашения, прошипел я, сверкая зловещим и кровожадным блеском из глаз. Во время охоты я – страх и ужас!

–Да для чего ему спать? Пусть берёт те деньги, что уже кучей в шкатулке скопились, да идёт в магазин хоть за свежим хлебом! Сам же есть хочет, а я и подавно уже!

–Ах, есть ты хочешь? Вон, поля недалеко от деревни. Иди туда, там твоих собратьев много. И зерна, и жучков – всего вдоволь.

–Ты, вроде кот, а в мышах не разбираешься, - пытаясь вытащить свой тоненькой хвост из-под моей могучей лапы, пищала мышь, - я не полевая. Я домашняя! В полях не живу.

–Ну, так и я не дворовый, не сельский. Ты вообще знаешь, кто я? Я голубых кровей! И ничего, как видишь, мне хватает сил терпеть жизнь здесь.

–Ну ладно-ладно, уйду! Только не кушай меня! – плакалась и в слезах обещала мелкая дрянь, - на утро уйду, только отпусти хвост! Больше не буду шуметь, обещаю.

–Иди отсюда, пережидай ночь на кухне, - отпустил её я и сразу увидел, как маленький комок жалости и страха протиснулся в дырочку и нырнул в снег.

Не часто я мышей отпускаю. Что-то со мной стало не так после сегодняшнего дня. Какое-то странное чувство стало появляться, не помню его. Кажется, оно называется... сострадание. Я так редко его испытывал раньше. Особенно к мышам. Ну ладно, если я этого грызуна противного ещё хоть раз увижу – второго шанса у него не будет.

Мышь что-то про шкатулку говорила, указывая в другой угол кровати. Там действительно что-то стоит. Что-то старое и не сильно тяжёлое. Закрою-ка я этим дырку на улицу, чтобы ни мыши, ни сквозняк не совали сюда свои любопытные носы. Толкать шкатулку пришлось лбом. Всё больше чувствую себя не королевской особой, а простой рабочей дворнягой с подстриженными дурацкими детьми-живодёрками усами! Внезапно шкатулка сама открылась, ибо старая она уже, по виду, старше даже деда, храпящего надо мной. Механизм у неё не крепок оказался, открылась она и посыпались оттуда бумажки купюры, которыми шкатулка была набита доверху. От неожиданности я даже отпрыгнул. Вот, чего не ожидаешь увидеть в доме бедняка. Тот, словно почуяв, что его драгоценность мною нашлась, перевернулся на другой бок и на пару минут перестал храпеть, а затем стал делать это ещё громче прежнего.

Да уж, спать рядом с ним будет тяжело. Ещё и простыл весь, пока на мышь охотился возле дырявой стены. А камин уже даже не тёплый, хоть прямо в пепел и сажу садись. На подоконниках даже не буду пытаться ложиться, там сквозит так, что даже кости дрожат. Только вот луна такая красивая… Я хоть и не волк и даже не блохастая собака, но даже мне завыть хочется, глядя на ночное светило. А то как будто улыбается мне в ответ, взмахивая совиными крыльями и летя дальше по небосводу, облитая звёзды, одна другой ярче, иногда кокетливо прячась от моего пристального взора за облаками и выглядывая оттуда играючи. Забавная дама. Совсем не такая противная и холодная, как убежавшая с позором обратно в поля и лесополосы вьюга.

Единственным тёплым местом в доме оказался бок старика, что даже не почувствовал, как я прижался к нему и свернулся в калачик. Раньше я никогда так не делал. Не любил прижиматься к окружающим и даже касаться их. Однако, сегодня многое изменилось в моей треклятой жизни.

Так мы и проспали до самого утра, пока я не проснулся, увидев, что за окном ещё только-только начало светлеть. Поточил когти об старый ковёр, ещё раз обошёл весь дом в поисках мышей или крыс, но никого не нашёл. Дивий тоже проснулся, не успело взойти солнце над заблестевшими от его первых лучей полями, которые как будто объял огонь. Хорошо, что старики, как коты, просыпаются рано. Их не приходится долго ждать, как молодых.

–Ну что, Крамол, поймал мышь? – улыбнулся мне Дивий, протяжно зевнув и протерев левый ещё не проснувшийся глаз, будя его.

Всем своим гордым видом я указал на подтверждение удачной, хоть и не кровавой охоты. Мыши старика больше тревожить не будут. Может, хорошо, что я ту бедолагу дурную отпустил. Теперь она всем своим собратьям расскажет, какой свирепый хищник защищает сон Дивия. И пусть я уже собираюсь уходить от него, возвращаться обратно в семью, эта легенда будет жить до конца зимы, точно.

Тот, как только встал с кровати, даже не одевшись, сразу засунул под неё руку, не обнаружив шкатулку там, где оставлял в прошлый раз. На его лице всего на мгновение загорелась паника, но он достал своё сокровище, собрав все разбросанные мною случайно деньги и сразу успокоившись.

–Ой, Крамол, помогай, а то я не разогнусь потом, - встав на четвереньки и засунув бородатую голову под кровать, прокряхтел он.

Чем смог, я помог, в зубах таская ему купюры, которые тот засовывал обратно, прижимая к себе шкатулку, словно она – самое дорогое, что у него есть.

–Это всё – моя пенсия. Уже полгода коплю, чтобы внучке на учёбу отправить, - тепло улыбался дед, разглядывая свои накопления, - знал бы ты, Крамол, какая мелочная, до стыдного, зарплата у меня! Почти всё складываю сюда, сам ем один раз в день и только перед сном, чтобы утром не голодать. Зато у меня будет самая образованная внучка!

Странный люди народ. Готовы голодать ради других, жить в таких местах, в которых даже бездомные коты жить бы не хотели. К страху, я теперь начинаю понимать их. Хоть бы самому в человека не превратиться.

Дивий снова растопил старый камин, мы посидели с ним, попрощались. Когда я почувствовал, что согрелся и на улице не замёрзну, то дед старик открыл для меня дверь. Я шагнул одной лапой в сияющий утренним блеском снег, которого за ночь стало больше, затем второй лапой, потом всеми остальными. Дивий, которого все напрасно и наивно считали маньяком и монстром, мило и с добротой, сочащейся из самого сердца, провожал меня, стоя на пороге.

Я перелез через заваленный забор, вышел на улицу, где опять расхаживала тонкая, как молодое деревце, вьюга с опущенными плечами и головой. Увидев меня, она растопырила свои синие ногти, на что я, подняв повыше голову и распушив хвост, зарычал, как настоящий тигр, заставив злодейку сделать шаг назад и чуть не наступить на своё серебристое длинное платье. Вьюга, обиженно надув бледные щуки, роняя выпадающие из глаз льдинки, побежала прочь, поскальзываясь на утреннем гололёде. А я вернулся домой. Первыми меня встретили Шиш и, к моему удивлению, Пухляш, сжимающий в зубах сырую рыбу. Он положил её к моим лапам, когда я уже хотел выпустить когти и надрать ему рыжие уши.

–Прости, Крамол, что тебя из-за меня выгнали. Держи, я познакомился с одной лисой, которая научила меня ловить рыбу, и поймал тебе чудесную форель, - проурчал он, облизываясь, когда глядел на рыбёху, - забирай. Только зла на меня не держи.

–Знаком я с той лисой, - ответил я, взяв зубами рыбу за хвост, - ладно, толстяк, прощаю. Только по нашему двору не шастай больше.

За такой подарок можно и простить. Признаюсь, злобы у меня уже не было к толстому соседу. Уж больно много я пережил, чтобы сердиться на него.

Шиш громко и до противного голосисто залаял, бегая вокруг меня, пока я тащил рыбу, что была больше меня, к порогу бабки хозяйки. Я положил форель у порога, сев рядом и уставившись на дверь. Та медленно открылась. Изнутри родного дома уже через час запахло ухой, приготовленной лично для нас с блохастым вездесущим псом.

Пожалуй, я пока не хочу покидать нашу тихую деревню. Порой тут довольно хорошо. Особенно дома.