Вьюнок и порох

Как узнать, кто милый ваш?
Он идет с жезлом.
Перловица на тулье,
Поршни с ремешком…
Ах, он умер, госпожа,
Он – холодный прах;
В головах зеленый дерн,
Камешек в ногах…
Саван бел как горный снег…
Цветик над могилой;
Он в нее сошел навек,
Не оплакан милой.

У. Шекспир, «Гамлет»

Вьюнок и порох

На дворе стояла душная парижская ночь. Почти мертвую кривую улочку тускло озаряли огоньки все еще открытых забегаловок, из которых несло дешевым шнапсом и табаком.

В одном из кабаков, не шибко более приличном, сидел поодаль от шумной компании французских работяг немолодой немец по фамилии Грубер. Подперев голову рукой, он без особого удовольствия цедил пиво из керамической кружки и назойливо крутил в руке потушенную папиросу, будто соревнуясь в скорости с невидимым противником.

Тем временем, французы уже докончили третий бутыль кальвадоса и начали с неподдельным интересом оборачиваться в сторону Грубера. Тот, как бы давая понять, что не настроен общаться, заказал себе шнапса и закуски, но, немного погодя, решил, что одного шнапса будет достаточно.

От общей веселой гурьбы отделился один, самый маленький французик, и шаткой походкой направился в сторону Грубера.

— Месье, закурить не найдется? А то мы с друзьями совсем без сигарет остались.

Грубер молча достал из кармана портсигар и предложил французу папиросу.

— Премного благодарен, — гость, очевидно, уходить не собирался и сел напротив. — Можно поинтересоваться, что это вы делаете здесь в такой поздний час?

— Пью, — ответил Грубер, нарочно громко отставляя пивную кружку.

— Это мы и сами видим. Просто несколько странно встречать незнакомые лица в таком месте, в такое время.

— А что, здесь так мало народу?

— О, нет, что вы, народу здесь живет предостаточно, вот только все знакомые наши. А вас вот впервые видим.

— Ну раз у вас так много знакомых, отчего вы сейчас здесь со мной разговариваете? — Грубер расправил плечи и налег на стол, так, что казался вдвое больше сидящего против него француза.

Гость вдруг резко потерял охоту трепаться, и, извиняясь, отправился обратно за свой стол.

Грубер получил свою бутылку шнапса и медленно, с оттяжкой, выпил первую рюмку. Не успел он выдохнуть и налить вторую, как дверь кабака отворилась и внутрь вошли двое – высокий щуплый мужчина лет шестидесяти, весь седой, и молодой парень, на вид итальянец, широченный в плечах и с длинными напомаженными усами.

Оба сразу же отыскали в углу Грубера и подошли к нему.

— Привет, Генрих. Присесть можно? — спросил седой по-немецки.

Грубер кивнул и вошедшие сели к нему за стол.

— Развлекаешься? — итальянец с ухмылкой глянул на компанию французов.

— Еще как, — Грубер выпил и дал знак официанту, чтоб тот принес еще рюмок. — А вы чего так поздно шастаете?

— Работа, — седой достал свой портсигар и угостил итальянца свежей сигаретой. — Встретил вот Бруно в порту, решили прогуляться и наткнулись на твою угрюмую рожу. Всех голубей распугал.

Грубер хмыкнул и наконец закурил свою папиросу.

— А ты где сейчас работаешь, Арнольд?

— Я-то? — седой, казалось, удивился такому вниманию со стороны Грубера. — В «Сибилле». Играю в вечернюю, вот сегодня неплохие чаевые собрал.

— Все мурыжит местных своей скрипкой, — Бруно усмехнулся, но тут же прикусил язык.

Арнольд хоть и выглядел довольно спокойным, но однажды переломал почти все ребра одному пьянчужке, пнувшему пюпитр прямо посреди рондо Бетховена. Но, отдать должное старому мастеру, сначала он все же доиграл и приступил к воспитательным процедурам уже после аплодисментов.

Седой закурил и Бруно вздохнул спокойно. Бог отвел.

Официант медленно подошел к столу и поставил господам еще две рюмки, после чего уставшая компания принялась молча выпивать.

Докончив бутылку шнапса, все трое по привычке откинулись на спинки стульев и принялись улыбаться глядя друг на друга, как будто радуясь, что пережили еще один день.

Тем временем, крики на французском стали громче и смелее, ночь неизбежно двигалась к кульминации, это понимали все.

На этот раз к Груберу подошел другой француз, ростом повыше и поувереннее в манерах. Он без лишних слов взял себе стул и сел рядом с Арнольдом, то и дело оборачиваясь на своих друзей, тут же притихших.

— Что, друг, угостить тебя? — спросил седой по-французски.

— Ты подожди, прежде чем меня другом звать, — француз оскалился и глянул на Грубера. — Ваш компаньон как раз таки друга моего обидел.

— Да разве ж мог Генрих обидеть кого-то? — Арнольд принялся хлопотать, дабы снизить враждебность пьяного рабочего, но Грубер жестом остановил его.

— Оставь, дружище. Пускай говорит, чего хочет и убирается.

— Ах вот как? Хваленое немецкое гостеприимство… Приехали в нашу столицу, работу у нас отбираете, да еще и задираться изволите! Какова наглость, а?

— У тебя все? — Грубер достал из кармана купюры и заткнул их под пустую бутылку, заранее оставив официанту денег за разбитую посуду и перевернутые столы. — Мне еще надо успеть женушку твою отыметь.

Француз вскочил, Грубер тоже поднялся.

— Черта с два я буду такое терпеть! — француз потянулся через стол, пытаясь ухватить Генриха за воротник, но перед ним вдруг возникли плечи Бруно, размером с три таких же человечка.

— Ну что? Будем решать вопрос или миром закончим? — Бруно уже потирал кулаки, а из-под усов то и дело пробивалась улыбка.

Грубер видел, как уверенность угасала в глазах француза. В конце концов, он плюнул на пол и вышел наружу. Остальные французы последовали за своим другом, небрежно побросав на стол деньги.

— Ну вот, а я-то думал бока им намять… — Бруно вполне искренне расстроился. — Хотя уже и так идти пора.

— До встречи, брат — Грубер пожал руку итальянцу. — Еще увидимся.

— Конечно, — Бруно ушел навеселе, оставив старших товарищей одних.

— Хороший парень все-таки. Даром что тупица.

— Как знать, — Грубер подозвал официанта и заказал еще два пива. — Может, это мы с тобой беспросветные глупцы. Два старых немца в занюханном кабаке не вызывают ощущения почтенной мудрости.

Арнольд улыбнулся. У Грубера всегда теплело на душе рядом с этим утонченным австрийцем, пережившем такие страдания, что любой на его месте давно бы удавился. В такие времена встретить родственную душу – просто чудо.

— Что дальше делать будешь? Или останешься в «Сибилле»?

— Пока не решил, — Арнольд отпил из кружки, поставленной официантом. — Надеюсь, смогу накопить деньжат и устроиться за океаном. Не хочу здесь оставаться дольше положенного.

— И то верно, — Грубер тоже отпил.

— А ты чем займешься? Дальше будешь у часовщика работать?

— Да пока не знаю. Деньги неплохие, грех жаловаться, а если уйду куда – боюсь, не встречу такого же хозяина. Удивительной души человек.

— А что насчет остального?

— Чего?

— Ну, ты понял… — Арнольд прищурился. — Сколько ты уже без женщин? Год? Два?

— Не пори ерунды. Знаешь ведь, что не могу я.

Седой вздохнул.

— Да, ты прав. Знаю. Только вот кажется мне, все это ерунда.

— Я тоже так думал, пока Эльза не умерла. Теперь уже все равно, правда это или нет. Не могу я и все.

Арнольд не решился настаивать.

— Ладно, пойду я, дружище, — Грубер встал и похлопал старшего товарища по плечу. — Даст Бог, еще свидимся.

— Куда ж мы денемся. Сколько раз думал, что больше вас двоих не встречу, а все вылезаете из темноты, как тараканы. Живучие мы, ой живучие…

Грубер вышел из душной пивнухи и зашагал вдоль улицы. На перекрестках еще кое-где горел свет и можно было разглядеть очертания домов, но в проулках не было видно ни зги, поэтому пробираться приходилось почти на ощупь. Грубер уже и не надеялся выйти прямо к своей гостинице, только бы куда-нибудь, где есть свет.

Стоило выйти на очередную развилку, как до ушей Грубера донеслись до боли знакомые ломано-французские слова с тихой немецкой перебранкой.

Он незаметно подошел к проулку, откуда доносились голоса, и наконец понял, в чем дело. Несколько подвыпивших немцев, по звукам человека три-четыре, очень настойчиво пытались чего-то добиться от француженки, которая растерянно озиралась по сторонам и пыталась хоть как-то урезонить веселую компашку.

«Наверняка местная шлюха», — подумал Грубер и уже собрался уйти, но вдруг остановился.

Казалось бы, он видел подобное не один десяток раз, и здесь, и в Германии, и в Австрии, где угодно, и всегда мог спокойно пройти мимо. Жизнь в трущобах, кромешная бедность, ненависть к окружающим и вездесущая паранойя всегда четко определяют, когда стоит промолчать и в какие истории лучше не впутываться, но в этот раз Грубер почему-то стал отвратителен сам себе.

«Черт бы меня побрал, старого дурака…», — и он, развернувшись, вошел в проулок.

— Эй, господа, — Грубер громко заговорил по-немецки, так раскатисто, что и сам удивился, — вы, кажется, переборщили сегодня. Может, пора разойтись, как считаете?

Теперь Грубер ясно видел троих достаточно рослых немцев, очевидно приехавших недавно, ошарашенных и задумчивых.

— Откуда это ты такой объявился? — спросил один из немцев. — Поздно уже. Иди домой, а то мало ли что может приключиться.

— Да ладно вам, — Грубер подошел ближе, пытаясь разглядеть женщину, сжавшуюся от страха в углу, — вы ведь совсем не страшные. Давайте, по домам, ребята, а то все сильно усложнится.

Первым в атаку пошел тот, что сбоку. Грубер тут же приметил неуклюжий замах и коротким ударом в челюсть вывел из строя одного пьянчужку. Переговорщик попытался сгруппироваться, но Грубер схватил его за воротник и дважды треснул прямо в нос.

— Берегись! — кто-то кричал на французском.

Грубер поздно сообразил, что к чему, – в темноте мелькнуло лезвие.

Удар пришелся в живот, чуть ниже ребер. Зашел косо вверх, очень неудачно, Грубер это знал. Помощи ждать было неоткуда, а неприятель, очевидно, вполне мог и продолжить свое дело. Поэтому, Грубер, прикрыв рану ладонью, толкнул что было силы третьего немца в грудь. Тот улетел в стену, нож вылетел и со звоном ударился об плитку.

— А ну пошли вон отсюда, пока я вас всех не поубивал! — Грубер кричал из последних сил, не помня себя от гнева. — Помяните мое слово, пожалеете, что на свет родились!

Через несколько секунд троицы уже и след простыл, а Грубер стал громко хрипеть, оперевшись об стену.

— Черт бы меня побрал… — повторял он. — Старый дурак…

Француженка вышла из мрака и положила руку ему на плечо.

— Вы говорите по-французски?

— Говорю, — Грубер с трудом выдавливал слова, не то от боли, не то от злости. — Какая теперь к черту разница…

— Вам нужно присесть, — женщина открыла сумку и вынула моток бинта. — Я медсестра. Надо вас перебинтовать. Потом можно дойти до моего знакомого, он поможет. Зашьем вас, будете как новенький.

— Не мели чепухи, никто за меня не возьмется.

— Возьмется, — женщина с силой опустила его на землю. — Я обещаю.

— Вот же черт… Зачем полез, знал ведь, что этим кончится.

Француженка молчала.

— Чего ты здесь забыла, дура? Сама чуть не померла и меня бы за собой утащила. Плевать на меня, но ты-то… куда полезла… — Грубер задышал тяжелее, все вокруг вдруг закружилось, звуки стали глуше, а свет – тусклее.

— Вам нельзя засыпать, — женщина пыталась его растормошить, но не могла, слишком уж маленькими были ее ручки.

Грубер отключился с полной уверенностью, что больше не проснется.

Голова трещала так, что хотелось провалиться обратно в небытие, но Грубер заставил себя открыть глаза.

Он лежал на койке в темном помещении, рядом, на прикроватном столе, стояла керосиновая лампа, а в углу на кресле дремал человек, укутанный в меховую куртку.

Грубер попытался подняться, но живот скрутило жуткой болью так, что даже сквозь стиснутые зубы прорвался стон.

Мужчина в кресле проснулся и тут же поднялся.

— Не вставайте, а то швы разойдутся, — в свете лампы лицо доктора казалось мертвым: впалые щеки, такие же глубоко посаженные темные глаза, высокий лоб и почти совсем лысый череп. — Меня зовут Кристоф, я вас подлатал после того… инцидента. Вы будете под наблюдением еще пару дней. Не переживайте, Анет меня предупредила, так что все неофициально.

— Я… Сколько вам?.. — Грубер не мог нормально говорить и просто скрипел.

— Что? Денег? Нет, не нужно денег, я вроде как обязан Анет, так что от вас ничего не требуется. Просто отдыхайте.

— Глупости… Я заплачу.

— Не переживайте, — повторил доктор. — Сейчас вам просто нужно поправляться.

— Я… Работаю.

Кристоф хмыкнул и махнул рукой.

— Вам повезло, что живы остались. Так что насчет работы пока и думать забудьте.

Грубер попытался встать, но Кристоф уложил его обратно.

— Швы разойдутся, лежите. Повезло, что инфекцию не подхватили. Если бы не Анет вы бы там же и скончались.

— Если бы… — Грубер хотел ругаться, но удержался. — Найдите… Его зовут Арнольд. В «Сибилле».

Доктор кивнул.

— Ваш родственник?

— Нет. Друг.

— Понял. Что ему сказать?

— Приведите… Я сам.

Кристоф накинул куртку и вышел, закрыв дверь на ключ.

— Черт… — Грубер хотел плакать, но удержался.

Он не имел права жалеть себя, только не сейчас. «Сам вляпался – сам и выбирайся», этот принцип преследовал его всю жизнь. Изо всех передряг Грубер всегда выбирался сам, не полагаясь на других, но в этот раз все иначе. Теперь его спасли, и чувство вины и неоплатного долга повисло над ним, как грозовая туча, он оказался в ловушке доброты и взаимовыручки, откуда не было выхода.

Через несколько минут он задремал, а когда проснулся, у постели уже сидел Арнольд и о чем-то озабоченно беседовал с доктором.

— Эй, старина, ты живой? — Арнольд казался напуганным, Грубер не ждал такой реакции. — Как же тебя угораздило?

— Я… — Грубер снова начал стонать. — Я дурак, Арнольд…

— Это я и так знаю. Я схожу к твоему часовщику, скажу, что ты приболел. Попробую выбить тебе денек-другой.

Грубер благодарно кивнул.

— Завтра пришлю Бруно, насобираем тебе еды. Только поправляйся, ладно? А то стыдно так умирать, ни за что, ни про что.

— Ну что вы, ваш друг герой, — Кристоф погасил лампу. — Спас девушку, действительно благородный поступок.

Арнольд усмехнулся, но ничего не ответил. Он слишком хорошо знал, во что обходится такой героизм и насколько бессмысленным был поступок Грубера. Наверняка та компания уже в этот вечер нашла себе новую жертву, которой некому было помочь, а спасенная француженка, очевидно, больше никогда не встретится со своим рыцарем.

Кристоф дал раненому дураку еще обезболивающего, после чего Грубер снова уснул крепким сном без сновидений.

Через два дня Грубер уже мог более-менее стоять на ногах. Бруно, как было обещано, тащил ему все съестное, что мог найти: какие-то сушеные фрукты, колбаски из соседнего кафе, куски тушеной курицы, консервы, и, само собой, несколько бутылок шнапса. Грубер сперва отнекивался, не желая быть в долгу у своего младшего собрата, но, в конце концов, голод взял верх.

Вечером снова заглянул Арнольд.

— Ну что, вижу, тебе получше?

— Вроде того, — Грубер дожевывал консервированные бобы с предельно безразличным лицом. — Как будто и не было ничего.

— Не похоже, — Арнольд присел у кровати. — Завтра на работу собираешься?

Грубер кивнул.

— Понятно. А что насчет той девчонки?

— Какой?

— Той, что ты спас, осел, — Арнольд цокнул языком.

Грубер терпеть не мог этих нотаций старого мастера, но, в конечном итоге, Арнольд почти всегда оказывался прав.

— А что с ней?

— Ничего. Она тебе жизнь спасла, а ты взял и обругал бедную девочку и даже не попросил ее найти.

— Тебе напомнить, что это из-за нее я тут оказался?

— А это так важно? — Арнольд заговорил мягче. — Сам решил на нож броситься. Я-то думал, ты давно перерос все эти геройства, ан нет, совсем юнец еще.

— Не беси, Арнольд, я не в настроении.

— Ты всегда не в настроении.

Грубер хмыкнул в задумчивости.

— Думаешь, стоит ее навестить?

— Конечно. Хотя бы спроси, как она, не обязательно извиняться.

— Ты же знаешь, что не умею. Я всегда как идиот выгляжу в таких историях.

Арнольд вздохнул.

— Треснуть бы тебя по затылку, да уж больно здоровый вымахал. Сам все сделаю, раз не хочешь. Жди, завтра позвоню тебе на работу.

Грубер не стал упрямиться, хотя прекрасно знал, что никуда не пойдет.

Каморка часовщика была, конечно, далека от идеала жилища, но Грубер почти сразу отметил, насколько в ней светло. Солнце проникало внутрь мастерской почти весь день, и работать было достаточно приятно. Грубер сам удивился, как быстро сумел обвыкнуться, хотя никогда не мог представить себя за такой тонкой работой, но, благодаря своим рукам, почти сразу усек тонкости и стал достаточно быстро расправляться с механизмами. Теперь он уже мог на глаз отличать швейцарские марки часов от французских и немецких и знал, сколько денег стоит за разными моделями. Можно сказать, Груберу повезло – почти никто из его знакомых не смог найти такой спокойной работы. К тому же, хозяин лавки был наполовину немцем, так что с удовольствием взял земляка на работу, не особо вдаваясь в документы.

Грубер ждал звонка, хотя твердо решил отказаться от воли Арнольда. Он прекрасно осознавал свое упрямство, но никак не мог отделаться от ощущения фальши, как будто самым безвкусным образом обманывал самого себя. Он помнил все, что с ним случилось, помнил о том, чего никогда не хотел бы пережить снова, но все равно раскалывался надвое, как и раньше. Но сейчас уже было слишком поздно надеяться на лучшее, Грубер прекрасно все понимал и ненавидел себя и весь мир за то, каким стал.

Но телефон не звонил.

Грубер стал собираться, отложив недоделанные часы, и вдруг к нему вошел хозяин.

— Что, Генрих? Как дела? — он говорил по-немецки, и теперь Груберу стало намного теплее на душе. — Гляжу, почти все сделал?

— Да, думаю, завтра со всеми заказами расправлюсь.

— Молодец. Напомни выписать тебе премию, — хозяин усмехнулся и озадаченно взглянул на Грубера. — Слушай… Там уже часа два сидит какая-то женщина. Думал, она пришла за заказом, но говорит, что пришла к тебе. Я хотел тебя позвать, но она сказала, что дождется. Ты ее знаешь?

— Да. Кажется, знаю, — Грубер вздохнул. — Я пойду. До завтра, шеф.

Хозяин кивнул и проводил Грубера взглядом.

Анет сидела в самом углу узенького коридора лавки, где обычно располагались гости, ожидавшие свои часы. Она смотрела в окно и держала на коленях сумку.

В ту ночь Грубер не сумел ее рассмотреть, но теперь изучал со всей внимательностью в тусклом и выразительном отблеске из окна. На вид Анет была не старше двадцати пяти, но лицо… Лицо выдавало в ней глубокую душевную старость. Боже, как много Грубер видел таких лиц на границе…

Анет обернулась и теперь они молча смотрели друг на друга. Она выглядела такой уставшей, что, казалось, тут же свалится на пол, но неведомые силы еще держали ее в кресле. Мгновение казалось необыкновенно легким, но почему-то застывшим во времени, будто бы часы ленились передвинуть отяжелевшие вмиг стрелки. Грубер пытался выпутать, что за загадки скрывались за этими глазами, но не мог разглядеть – слишком сложен был их язык.

— Здравствуй, Анет.

Она еле заметно кивнула и встала.

— Я хотела зайти раньше, но не смогла.

— Ничего. Рад, что ты в порядке, — Грубер подошел ближе, но все так же не мог прочитать ее.

— Не проводишь меня? — она как будто умоляла.

— Конечно. Идем.

Они шли молча. Грубер не знал, как начать разговор, да и не особо хотелось, вечер оказался на диво приятным: закатное солнце еще отражалось от воды, набережная полнилась влажным запахом наступающей ночи. Анет шла очень бодро, несмотря на внешнюю усталость, Грубер хотел взглянуть на нее поближе, но не смел повернуться, очень уж уязвимой казалась эта худая француженка, совсем недавно самоотверженно тащившая на себе среди ночи истекающего кровью немца.

— Я боялась, что ты умрешь, — призналась Анет.

— Не стоило, — Грубер не знал, что отвечать. — Меня не так просто убить.

— Это из-за меня, — ее голос нисколько не менялся. — Все из-за меня. Теперь я обязана тебе жизнью.

Грубер совсем растерялся и промолчал, он боялся спугнуть ее даже дыханием, как бабочку.

— Прости, не надо мне так говорить, мы ведь даже не знакомы. Какая я дура…

— Успокойся, — теперь Грубер начал раздражаться и весь страх ушел. — Не надо передо мной извиняться и расплачиваться тоже не надо. Меня могли убить, да, как и тысячу раз до того, как и миллион раз после. Ты мне ничего не должна. К тому же, я жив благодаря тебе. Можно считать, что мы расквитались, так что перестань…

Он осекся и не стал продолжать, Анет и так все поняла. Она вдруг остановилась и повернула в сторону набережной, Грубер последовал за ней. Теперь он мог мельком рассмотреть ее: она была очень маленькой, такой, словно ветер тотчас мог ее подхватить и унести в небеса. Он видел подобных людей и в Германии, и здесь, тех, кому в профиль не дашь и тридцати, а в глаза посмотришь – так сразу увидишь измученного, полумертвого старика. Анет была еще моложе тех, с кем виделся Грубер, и все еще была красива: темные, почти черные волосы еще не потеряли объем, фигура еще осталась выразительной, а походка не выдавала в ней закоренелого параноика. Она подошла к перилам у реки и откинула голову так, чтобы шею обдувал ветер.

Грубер все молчал. Он с нетерпением ждал, что будет дальше, но не хотел вмешиваться сам.

— Ты женат?

— Нет.

— А дети есть?

— Нет.

— Почему?

Грубер повернулся к ней и их взгляды снова встретились. Теперь он мог разглядеть ее карие глаза, пускай и недолго.

— Зачем тебе?

— Интересно, — она не отводила взгляд. — А ты что, стесняешься?

— У меня было две жены. Два сына от первой и дочь от второй. Все умерли.

Анет отвернулась и смотрела на реку.

— В Германии?

— Да.

— И как они умерли?

— Своей смертью. Там не особо разбирались.

Анет мельком взглянула на Грубера и снова отвернулась.

— Мне жаль.

Он промолчал.

— У меня тоже никого нет. Да и не было, по правде говоря.

— Откуда ты?

— Ниоткуда.

— Это как?

— Я не знаю, где родилась. Меня воспитывала тетя, мы жили в Берне, но потом я уехала сюда.

— Не совсем понимаю, как это – не знать, где родилась.

— Ну и чего тут не понимать? — теперь она словно насмехалась над бедным немцем. — Родителей я не помню, тетя ничего не рассказывала, говорю я на французском, итальянском и английском, чуть-чуть на немецком и русском, так что меньше вопросов не становится.

— А зачем ты уехала?

— А сам как думаешь? Юность в голову ударила, хотелось спасать мир… А теперь что?

— Теперь понимаешь, что спасать нечего, поэтому пытаешься не уйти на дно вместе со всеми.

Анет тихонько рассмеялась, как будто устыдившись.

— Какие-то глупости мы обсуждаем, — она взглянула на Грубера, уже по-другому. — Зайдешь ко мне?

— Прости, но я откажусь.

— Почему? Неужто играешь в порядочность?

— Нет, просто с моей биографией лучше держать людей на расстоянии.

— Что, думаешь, я тоже умру? Ты же не веришь в эту чепуху, правда?

Грубер вздохнул, вспомнив Арнольда.

— Дело не в том, верю я или нет. Просто так случается.

— Не переживай, я и так умру, — она смотрела в небо и улыбалась. — Я болею, Генрих. Уже давно. Так что можешь не переживать, рак убьет меня быстрее, чем ты.

Грубер смотрел на нее, не отводя глаз.

— Сколько тебе осталось?

— Не знаю, несколько месяцев. Может полгода. Трудно сказать.

— И ничего нельзя сделать?

— Ничего.

Теперь Грубер потупил взгляд, думая, что ответить. Слишком давно он говорил о чем-то таком и никак не мог вспомнить, как себя вести. Казалось, будто он и сам уже умер, просто не осознал этого до сих пор.

— Хорошо, — сказал Грубер. — Пойдем к тебе.

Анет все так же улыбалась.

Грубер курил у окна, вглядываясь в беспросветную ночь. Комнатка была больше, чем у него, хоть и ненамного, и как будто холоднее. В углу стояла деревянная кровать, рядом с ней – крохотное кресло, как будто детское, и письменный стол, заваленный почтой и какими-то тряпками.

Анет сидела на кровати и о чем-то думала. Грубер больше всего боялся неловкой тишины, но сейчас ему почему-то было очень спокойно.

— Выпить хочешь? — она, наконец, встала и подошла к шкафу с посудой.

— Не думаю, что у тебя есть что-то подходящее.

— Почему? Думаешь, я пью мятный ликер и заедаю пирожными? — она достала из шкафа бутылку коньяка и поставила на стол две рюмки.

Грубер не без удивления взглянул на ручки Анет, в которых рюмки выглядели как бокалы для вина.

— Чего ты так внимательно смотришь?

— Поздно начинаешь играть недотрогу, — Грубер сразу же опустошил свою рюмку и попросил вторую. — Хороший коньяк. Не жалко тратить на меня?

— Пустяки. Мне запасы ни к чему, а так хоть польза есть.

Грубер выпил и вернулся к окну.

— Так что, ты теперь всех в постель тащишь, потому что на тот свет собралась?

— Зачем спрашиваешь? Тебя это не устраивает?

— Чепуха. Я уже не в том возрасте, чтоб жаловаться.

— А я еще в том.

— Разве?

Анет задумалась и усмехнулась.

— Ты прав. Что сейчас вообще значит наш возраст… — она уселась в кресло и закинула ногу на ногу. — Ты был на фронте, Генрих?

— Был, в пятнадцатом.

— Долго?

— Полгода. Отъехал с пулей в голени.

— Налетел на очередь?

— Нет. Я инженерил, на передовой почти не был. У одного юнца в руках затвор скользнул и я тут как тут.

Анет рассмеялась.

— Ну и глупость, ей-богу. Ты какая-то ходячая груда неудач, аж плакать хочется, насколько смешно, — она и впрямь смахнула слезу с ресниц, как будто издеваясь.

— Повезло, что не ампутировали. Тогда всем тяпали без разбору, а мне оставили, так что не такая уж неудача получилась. Зато билет домой заработал.

— И ты рад был вернуться? — Анет снова включила пронзительный взгляд.

— Конечно. Если не радоваться, что жив, то чему радоваться?

— Тому, что мертв.

Грубер улыбнулся.

— Поглядим, что будет.

Они смотрели друг на друга в кромешной темноте: старый немец, схоронивший невесть сколько друзей и любимых, вгрызавшийся в жизнь со всей силы, не помня себя, и молоденькая француженка без прошлого и настоящего, мучительно рано постаревшая и бесконечно долго умирающая.

— Мы никогда не должны были встретиться, — Грубер вздохнул и отвел глаза.

— Почему?

— Здесь нет никакого смысла. В нас, в этой встрече. Мы оба – звенящая пустота, уже едва походящие на тень себя. И зачем-то пересеклись.

— Не думай, что это судьба, Генрих. Здесь и не должно быть никакого смысла.

— Я обещал себе, что это больше не повторится…

— В смысле?

Грубер медлил и Анет это явно не понравилось. Она встала с кресла и стремительно подошла к нему, так, чтобы точно видеть его глаза.

— Либо ты скажешь, либо я тебя придушу.

— Чего тебе все так неймется залезть ко мне в голову?

— Мне интересно, что там, в твоей непрошибаемой черепушке, — теперь он видел, что Анет тихонько улыбалась.

— Я обещал, что больше не буду любить.

Анет цокнула языком.

— А я-то надеялась… Ты не только неудачник, но и бездарь.

— Что, не нравится правда?

— Не нравится пафос.

— Чего же тогда ты хочешь узнать? — Грубер тоже улыбался, хоть и знал, что выглядит это довольно жутко.

— Хочу узнать, почему ты врешь.

— О чем?

— Ты же знаешь, что я умираю. Нет никакой нужды в опасениях по поводу твоей… Семейной истории. Вообще нет нужды ни в чем, черт, я скоро перестану дышать! Так почему ты сопротивляешься?

Грубер вздохнул и отвел взгляд. Он чувствовал себя пристыженным школьником, хотя и сам давно все понял.

— Видимо, я просто не хочу.

— Чего? Спать со мной?

— Нет. Вообще ничего не хочу, — теперь Грубер вконец растерялся. — Черт знает что вокруг творится. Когда над головой свистят пули, когда вокруг тебя постоянно ходят уже мертвые люди, когда даже твои старые друзья уже не узнают ни тебя, ни себя, ты не думаешь про близость с кем-то, даже в голову не приходит.

— Это так ты оправдываешься, когда снова засыпаешь один?

— Нет, это называется жизнь. Нам не повезло родиться здесь и сейчас.

— Как и всем до нас. Как и всем после нас, — Анет подошла так близко, что Грубер чувствовал ее дыхание.

— Так что мне делать? Чего ты хочешь от меня?

— Хочу, чтоб ты перестал быть идиотом. А чего хочешь ты?

Два мертвеца стояли друг против друга, и это была не дурная шутка, не пошлое шоу фокусников-шарлатанов и не глупый маскарад. Это реальность – жестокая и саркастичная, где можно выбрать только жизнь или смерть.

И Грубер выбрал жизнь.

В «Сибилле» было немноголюдно: за столами сидели в основном пожилые пары французов, несколько опасливо поглядывающие на троицу в одном из углов зала.

— Опаздывает, — Грубер нервно смотрел на часы. — Клялась мне, что придет раньше положенного и вот те на.

— Чего стоит обещание женщины… — Арнольд курил и блаженно ждал, когда закончится фортепианный концерт. — Ничего страшного не случится, если упустит четверть часа. Вечер будет славный, вот увидите.

Бруно смущенно ковырялся в портсигаре, вытаскивая свалянные комочки мокрого табака. Молодому итальянцу было невмоготу сидеть в таком месте со стариками, юность стучала у него в висках, рвалась наружу. Но он сидел.

— Что, дружище, может, хватит с тебя на сегодня? — Грубер попытался скорчить заботливую мину.

Бруно вроде как собирался ответить, но Арнольд вдруг одернул своих спутников, глядя в сторону входа.

Грубер не сразу ее узнал: до этого он видел Анет только в пальто и домашней сорочке, но сейчас она была в платье. И оно ей шло. Чертовски шло.

Темные волосы блестели и слегка вились, спускаясь на плечо, и напоминали воздушное кружево. Платье кремового цвета казалось достаточно скромным, ничета тому, что носили местные умудренные годами француженки, но в нем Анет выглядела совсем как кукла: легкий, пышный подол как будто поднимал ее вверх, рукава с тонкими, почти прозрачными оборками и белый воротничок, обрамляющий неглубокое декольте только усиливали ощущение легкости, Анет парила над полом зала, медленно, вольготно шагая к столику, за которым расположился Грубер и компания. Теперь он мог прочитать ее по походке: ее нетерпение, страсть, ее чувство превосходства и несколько надменное отношение ко всем окружающим, одновременно привлекательное и отталкивающее. Грубер мечтал о ней, но не смел даже и думать об этом, физическая близость всегда казалась ему куда легче таких признаний. Мертвецам проще переспать друг с другом, чем признаться в любви, это знал и он, и Анет, и особенно Арнольд, также похоронивший свою жену и ребенка, но при этом имевший бесконечное число любовниц. Теперь Грубер был благодарен ему за Анет, но никогда бы не сказал этого вслух. Да и не нужно было.

Арнольд тут же вскочил и пододвинул стул для Анет.

— Добрый вечер, мальчики, — она благодарно кивнула и присела за стол. — Прошу прощения, что задержалась, долго не могла поймать такси.

Грубер хотел вмешаться, но прикусил язык. Все это пустое.

— Что ж, мы все рады с вами познакомиться, Анет, — Арнольд едва заметно кивнул в сторону Бруно, так, чтоб только Грубер понял жест.

Бруно и правда поменялся в лице – теперь он смотрел себе под ноги, но то и дело посматривал на Анет, то бледнея, то краснея.

«Этого еще не хватало…» — думал Грубер.

— Кстати, как вы меня узнали? — Анет улыбалась Арнольду. — Мы, кажется, не встречались раньше.

Старый мастер усмехнулся.

— Просто угадал. Ничего особенного, — Арнольд посмотрел на Грубера и улыбнулся.

— Ну что ж, Генрих говорил, вы скрипач? — в глазах Анет мелькнули искры.

— Имею честь.

— Где же вы учились?

— В Вене. Сначала учился, затем преподавал. Иногда давал концерты, в основном с оркестром, так, забавы ради, можно сказать.

— Так вы австриец? — Анет не на шутку возбудилась.

— Верно, вы чрезвычайно догадливы, юная леди, — Арнольд снова завел свой снисходительный тон учителя. — И вам лучше не спрашивать меня, как и почему я оказался здесь.

Анет поглядела на Грубера, тот кивнул. Ей и правда не стоило этого знать.

— Что ж, буду надеяться услышать вашу игру сегодня, — она перевела взгляд на Бруно, тот снова смущенно потупил глаза. — А как вас зовут? Мне так неловко, что сразу не спросила…

— Леон. Мое имя Леон Бруно, — он встал и вышел из-за стола. — Извините, мне нужно идти. Дела… Еще увидимся!

Анет хотела еще что-то сказать, но Бруно тут же ринулся к выходу.

— Я его чем-то обидела?

— Не думаю, — Арнольд вздохнул. — Просто у паренька тяжелый день. Не сочтите за грубость, обычно он не такой.

Грубер покачал головой.

«Вот те и пожалуйста, на ровном месте… Ох уж эта молодость», — он беспокоился, хотя знал, что это, в сущности, пустяк.

— Кстати говоря, мадемуазель, прошу принять мою благодарность за спасение Генриха. Если б не вы, у меня было бы на одного друга меньше, а это ужасная потеря в наше время. Спасибо, что не дали ему отойти в мир иной.

— Не благодарите меня, Арнольд, — Анет улыбалась и смотрела на Грубера, отчего ему сделалось неловко, и он отвел глаза. — Я и сама рада, что не оставила вашего друга истекать кровью. Тем более, если бы не он, боюсь, я бы и сама уже не дышала.

— Такой он у нас, этот Генрих, всегда готов встать на защиту страждущих и отчужденных, — Арнольд ухмылялся пуще прежнего, но Грубер ничего не ответил.

Тем временем, к столику подошел официант и поставил гостям бутылку шампанского. Грубер ненавязчиво положил на край стола купюру, официант быстро подхватил деньги и, благодарно кивнув, удалился.

— Ну что ж, похоже, скоро и моя очередь подойдет, — Арнольд встал из-за стола. — Я вас оставлю, дорогие друзья.

До начала выступления Арнольда все еще было около получаса, но Грубер опять же не стал противиться воле старого мастера.

— Что ж, — Анет придвинулась ближе к Груберу, — ты сегодня прекрасно выглядишь, Генрих.

— Да, ты тоже ничего.

Анет рассмеялась.

— Все такой же саркастичный дурак, — она взяла бокал и выпила. — Ну ничего, сегодня можешь не сдерживаться. Мне хочется узнать, на что ты способен.

Груберу казалось, что она поедала его глазами, он бы никогда не подумал, что внутри у такого невинного создания может оказаться столь дьявольское наполнение.

— И погода сегодня тоже хорошая, — Анет продолжала пустой разговор. — Можем сходить прогуляться после концерта.

— Оставь эти глупости, — Грубер залпом осушил бокал.

— Что, снова не хочешь со мной?

— Нет. Просто перестань казаться светской дамой, меня от этого тошнит.

— И что же мне делать? Прыгнуть на тебя прямо здесь?

— Ты же знаешь, что я не об этом.

— Знаю, — Анет вздохнула. — Я просто не хочу усложнять.

— По-моему, как раз ты все и усложняешь.

— Я же просила тебя не вести себя, как идиот, — она навела взгляд Грубера на себя, как бы манипулируя его сознанием. — Посмотри мне в глаза и скажи, что не влюбился в меня.

Несмотря на очевидную провокацию, Грубер не хотел ничего отвечать – он вдруг почувствовал вселенскую усталость, как будто все тяготы мира свалились на него в один миг.

— Вот видишь, — Анет улыбалась. — Все оказалось гораздо проще.

— Чего ты хочешь от меня, Анет? — его усталость начала перерождаться в тихую раздраженность.

— В каком смысле?

— В прямом. В принципе, чего ты от меня хочешь?

— Зачем ты спрашиваешь? — Анет как будто испугалась.

— Хочу разобраться.

— Я не буду отвечать на это. Перестань воспринимать меня, как врага, я не хочу тебе зла, — маленькое бледное личико стало свирепеть, отчего выглядело еще более комично. — Ты всегда был таким? Всегда ограждался от людей, которые хотели стать тебе ближе? Генрих, я предлагаю тебе себя! Зачем ты сопротивляешься?

Грубер понурил голову.

— Я не знаю… — прошептал он.

— Что ты говоришь? Я не слышу.

— Говорю, что не хочу снова переживать все, что уже стоило забыть и никогда не вспоминать, — теперь он пытался улыбнуться. — Почему я тебя так волную?

Анет хлопнула ладонью по столу.

— Либо ты сейчас же затыкаешься и начинаешь наслаждаться вечером, либо будешь кишки из супницы вылавливать!

Грубер усмехнулся.

— Я все понял, мадемуазель, виноват. Больше не повторится, честное слово.

— Ну-ну, — Анет покачала головой. — Ладно, сделаю вид, что верю.

Грубер молчал до конца выступления. Он иногда смотрел на Анет, которая увлеченно слушала музыку и о чем-то думала.

— Генрих, — она посмотрела на него, как только фортепиано смолкло, — я хочу съездить в Марсель.

Грубер улыбнулся.

— Ты со всеми так знакомишься?

— Не юли. Я хочу, чтобы мы вместе съездили в Марсель. Представляешь, я уже восемь лет живу во Франции, но ни разу там не была. А теперь, кажется, самое время…

Грубер вздохнул.

— Это так наивно… Ты ведь понимаешь?

— Не надо со мной, как с ребенком, я все прекрасно понимаю.

— И в чем же дело тогда?

— В том, что я умру, Генрих! — она чуть не подскочила. — Я так хочу увидеть мир! Почему ты не хочешь помочь мне пожить еще немного?!

— Тише, тише, не кричи так, — окружающие гости стали настороженно оборачиваться. — Почему сейчас? Господи, почему со мной?

Анет спрятала лицо в руки.

— Я не могу, Генрих…

«За что мне все это…» — думал Грубер.

— Генрих, за что мне все это? — Анет подняла на него глаза. — Я не хочу умирать, Генрих.

— Я знаю, знаю… — он не знал, что делать, потому выглядел жалко, как бы пытаясь искать помощи взглядом. — Хочешь уйдем?

Анет покачала головой.

— Не хочу расстраивать твоего друга. Еще успею поплакать, на это время всегда найдется.

— Как скажешь, — Грубер выдохнул.

— Пообещай, что съездишь со мной.

— Обещаю.

— Правда? Посмотри мне в глаза и поклянись!

Грубер смотрел в эти карие глаза, полные слез отчаяния, и не мог оторваться: ему было и стыдно за себя, и страшно за нее, и невыносимо тоскливо из-за всего, что ему теперь предстояло. Но он не смог бы отступиться, не теперь.

— Я люблю тебя, Анет.

Она улыбнулась.

— Спасибо. Тогда я проживу подольше ради тебя.

Грубер все думал о своем решении и никак не мог опомниться. Он проклинал все, что только мог: и себя, и Арнольда, хлопотавшего над билетами, и Анет, слишком быстро севшую ему на шею.

— Что-то случилось, Генрих? — часовщик вошел к нему в мастерскую. — Ты сам не свой в последнее время.

— Извините, сложное время нынче у меня, — Грубер еле натянул улыбку.

— Как и у всех нас. Не извиняйся, ты и так уже опережаешь график чуть ли не на неделю.

— Кстати говоря, вы подумали о моей просьбе?

— А что тут думать? Ты никогда ничего у меня не просил, так что, думаю, отпустить тебя на несколько дней с работы – меньшее, что я могу сделать. Ты меня сильно выручил, дружище, так что езжай! Только не забудь привезти открытку.

Генрих улыбнулся и поблагодарил шефа.

Тем же вечером на столе у Анет уже лежали проштампованные билеты, а сама она буквально прыгала по квартире, когда пришел Грубер.

— Генрих! — она бросилась целовать его. — Ты устал?

— Нет, я в порядке. А ты, гляжу, полна сил?

Анет рассмеялась.

— Господи, я не знаю, плясать мне или рыдать! Генрих, мои желания исполняются!

— Какие еще желания?

Она поманила его пальцем к шкафу и выудила из недр полки маленькую записную книжку, какую обычно ведут педантичные дамы, дабы не забыть всяких непременно важных дел.

— Мой дневник, — Анет благоговейно погладила переплет и открыла книгу. — Вела его, когда было одиноко в детстве.

— То есть до сих пор ведешь?

— Ха-ха, очень смешно, — она раскрыла один из оборотов и показала Генриху. — Здесь список моих желаний, которые всенепременно нужно было выполнить. Как видишь, осталось шесть, и я полна решимости закончить список!

— Все у тебя не как у людей… — Грубер принял дневник в руки и принялся рассматривать перечерканные страницы. — Ты специально сделала список из двадцати одного желания, чтоб не быть как все?

Анет вполне серьезно кивнула, и Грубер решил не подтрунивать от греха подальше.

— И где тут написано «съездить в Марсель»?

— Там такого нет.

— Так ты что же, соврала?

— Генрих, я в своей жизни не обманула ни одного мужчины! — Анет горделиво подняла голову.

— И сколько у тебя было мужчин?

— Неважно…

— Ладно. Так, получается, все же соврала?

— Нет, — она кокетливо улыбнулась. — Ты прочитай, что там написано.

Грубер нехотя опустил глаза и стал читать.

— «Повидаться с тетей». Это одно из недавних?

Анет кивнула.

— «Посетить Венскую оперу»… «Съездить в национальный парк Нью-Йорка»… «Увидеть музеи Брюсселя»… «Обручиться в Амстердаме»… — Грубер поднял взгляд на смущенную Анет. — Ты это серьезно, правда ведь?..

Она снова кивнула.

— А где еще одно?

— В самом начале.

Грубер еле-еле высмотрел неловко выведенные французские слова, очевидно написанные Анет в раннем детстве.

— «Влюбиться и сбежать из дома».

Они оба молчали: Анет из-за нахлынувшего стыда, а Грубер чтобы не засмеяться в голос.

— Так получается, мы с тобой сбегаем из Парижа? — он улыбнулся и Анет, наконец, очнулась.

— Ну, хотелось бы… Ты мне пообещал, помнишь?

— Забудешь такое, — Грубер подошел к окну и положил дневник рядом с собой. — У тебя еще остался тот коньяк?

Анет кивнула и наполнила рюмки.

— Расскажи мне что-нибудь, Генрих.

— Чего ты хочешь?

— Перестань быть таким грубым, я хочу поговорить. Не ты ли мне в любви признавался давеча?

— Было дело. Хочешь заставить меня пожалеть об этом?

— Нет, хочу узнать тебя получше. А потом как пойдет.

— Ладно, колись, что тебя интересует?

— Твои жены... — Анет откинулась в кресле. — Какими они были?

— Замечательными, — Грубер выпил. — Знаешь, почему?

— Потому что не задавали глупых вопросов?

Грубер удивленно покосился на нее.

— Что, думал, ты такой непредсказуемый?

— Нет, думал, что нам предстоит пожить вместе чуть подольше, прежде чем ты начнешь предугадывать мой сарказм.

— Генрих, если б мы жили вместе дольше, и ты был бы такой же саркастичной, недовольной скотиной, то я бы либо повесилась, либо выкинула тебя в окно. А так как жить мне все еще хочется, а находимся мы не на первом этаже…

— Да, да, выбор очевиден, я уловил юмор.

Анет кивнула и заулыбалась.

— И все-таки ты мне нравишься, — призналась она.

— Да? И почему же?

— Сама не знаю. Как будто кто-то там, сверху, за гранью моего понимания или на его краю заставил меня в тебя влюбиться, чтобы что-то доказать либо мне, либо тебе. Или самому этому "нечто", кем или чем бы оно ни было.

— Мне кажется, тебе хватит пить на сегодня.

Она рассмеялась.

— Только не говори мне, что тебе не нравятся такие разговоры. Я вижу тебя насквозь, помни.

— Я тебя тоже вижу.

— Уверен? — Анет самодовольно ухмыльнулась и закинула ногу на ногу. — И что ты видишь сейчас?

Грубер тоже улыбался.

— То, ради чего можно снова стать живым.

Большую часть дороги в вагоне было тихо. Арнольд выхлопотал приличное купе на двоих за полцены, сам дотащил большую часть багажа до самого вагона и чуть не в глотку Груберу запихал пачку купюр, мол, чтоб девочка не скучала от его угрюмой мины. Видимо, старый мастер надеялся, что Анет вылечит его уже полумертвого товарища, пусть и ненадолго.

Однако девочка перестала скучать еще в вагоне: Анет без конца сидела у окна и глядела вдаль, вздыхая с неподдельным восхищением, будто пребывая в другом мире, далеком от бедности, войн, болезней и смерти.

Когда Грубер вернулся в купе после обеда, она вдруг настороженно перевела взгляд на своего спутника.

— Чего ты так долго?

— М? — Грубер слегка удивился такому тону.

— Ты должен был вернуться быстрее, — Анет, очевидно, была серьезна.

— Я пошел перекурить. Не стал дымить в купе, ты ведь не любишь.

— Я могла потерпеть, — она насупилась и как бы пристыдила Грубера.

Тут из-за двери послышались игривые смешки молодых француженок, которые, видимо, находили свою поездку куда более волнительной, чем она могла показаться старому немцу.

Грубер вздохнул и сел рядом с Анет.

— Ты сейчас серьезно?

Она кивнула.

— Они на тебя смотрели.

— С чего ты взяла?

Анет цокнула языком и отвернулась. Грубер хотел ответить, но она остановила его жестом.

— Я знаю, что веду себя как ребенок, не надо мне напоминать.

Грубер приобнял ее за плечи и слегка подул в ушко.

— Что ты делаешь? — она не обернулась, но мочки ушей тут же зарделись.

— Напоминаю, что мы вместе, и сейчас ты можешь делать все, что пожелаешь. Даже ревновать.

Она усмехнулась – со свинцовой тяжестью, с горьким привкусом, скромно и великолепно, так, чтобы весь мир остановился в этом мгновении, смотря на самое прекрасное существо из всех возможных. В тот момент Грубер любил ее сильнее всего на свете, даже не пытаясь выразить это хоть как-нибудь.

— Отпусти меня, — она попыталась выбраться из объятий.

— Еще немножко, пожалуйста, — он больше ничего не стеснялся, все теперь стало неважным.

— Мне душно…

Грубер почувствовал, как маленькое тело стало обмякать в его руках. Анет побледнела, а на лбу выступили капельки пота.

— Анет! Анет, что с тобой?! — Грубер распахнул окно и прислонился губами к горячему лбу. — Есть тут врач?! Кто-нибудь, позовите проводника!

Анет потянула его за воротник.

— Не надо… Я сама, все хорошо… — она задышала чаще. — Я в порядке, правда…

В купе вбежала проводница, в ужасе таращась на бледную как полотно Анет.

— Не беспокойтесь, со мной все хорошо, он просто слишком переживает, — Анет улыбнулась. — Сейчас только подышу и все…

Проводница вышла и через пару минут вернулась с врачом, который, похоже, сам был пассажиром.

Грубер ждал снаружи и снова крутил меж пальцев папиросу, когда доктор вышел из купе.

— Вы знаете о ее болезни?

Грубер кивнул.

— Сожалею, но вынужден заключить, что вашей спутнице осталось куда меньше, чем ожидалось. Судя по всему, рак прогрессирует и достаточно быстро.

— Сколько?

Доктор вздохнул и вынул портсигар, как бы собираясь с мыслями.

— Точно не могу сказать. Все зависит от нее самой. Девушка она маленькая, но боевая, наверняка будет бороться до конца.

— Хоть месяц есть?

Доктор пожал плечами, копаясь в портсигаре.

— Извините, но месяц – это в лучшем случае.

Грубер прислонился к стене и закрыл глаза. Теперь беззаветная любовь и нежность внутри него снова сменились на ненависть и равнодушие. Доктор еще раз извинился и ушел к себе.

Когда Грубер вошел обратно, Анет снова смотрела в окно.

— Похоже, время уходит сквозь пальцы, — она прислонилась лбом к стене.

— Значит, нам придется ускориться.

Она усмехнулась.

— Хочешь уложиться в график?

— А ты не хочешь?

Анет пожала плечами.

— Обними меня, Генрих, — он видел, как на ее глаза беспощадно наворачивались слезы. — Скажи, что любишь меня, прошу… Скажи, что все будет хорошо, что мы что-нибудь придумаем…

Весь вечер он держал дрожащую Анет на руках и проклинал все и всех на свете за то, что единственное существо, которое могло принести ему счастье, теперь мучительно умирало прямо у него на глазах, а он, будучи абсолютно беспомощным, был вынужден смотреть на бесконечные страдания Анет и пытаться ее успокоить, чтоб хотя бы ненадолго почувствовать себя тем, кем он был когда-то.

— Пообещай, что ты всегда будешь меня любить, — она опять начала плакать в полудреме. — Даже когда я умру, и ты найдешь другую. Пообещай, что ты не будешь любить ее сильнее меня.

— Обещаю. Я сделаю для тебя что угодно.

— Не надо. Мне не надо что угодно, Генрих. Ты можешь многое, но мне нужна всего лишь маленькая часть…

— Я знаю, знаю, — Грубер теперь не знал, кто из них страдал больше. — Тебе нужно отдохнуть. Нам еще многое нужно сделать.

— Ты правда готов следовать моим глупым детским мечтам?

— Конечно. Мечты – они на то и мечты, чтоб быть глупыми.

— Может, ты и прав. Но ты все равно дурак.

Грубер улыбнулся.

— Знаю.

К утру Анет полегчало, и она вернулась в свое обыденное состояние: выпила кофе на завтрак, попыталась прочесть газету, но плюнула, подшучивала над Грубером и много улыбалась. Однако ее спутник был отнюдь не так весел – он все прокручивал в голове даты и пытался придумать, как бы им успеть выполнить хотя бы половину из пунктов плана Анет. Само собой, в Нью-Йорк попасть было почти нереально, но некоторые из возможностей выглядели чуть более достижимыми на фоне остальных.

Всю дорогу до гостиницы Грубер провел в своей угрюмой задумчивости, однако Анет, вопреки ожиданиям, не воспользовалась шансом очередной раз щелкнуть его по носу и просто сосредоточилась на окружении, это у нее получалось действительно неплохо. Но уже в номере она решилась на разговор, который давно витал в воздухе.

— Я тебя напугала? — она всегда бросала самые важные реплики невзначай, между делом, Грубер уже это выучил.

— Еще бы. Я уж думал это конец.

— Не дождешься.

— Это не смешно.

— Разве? — она обернулась к нему.

— Это не забава и не шутки, Анет. Я всегда был абсолютно серьезен в своих словах, с самого нашего знакомства, а ты, кажется, не придаешь всему этому никакого значения.

— О чем ты?

— Ты не дура, сама все понимаешь.

— Вот видишь, ты как всегда все усложняешь, — Анет, кажется, расстроилась, или, по крайней мере, сделала вид.

— Нет, все очень просто. Я до смерти боюсь тебя потерять, а для тебя это словно игра.

— Не начинай, прошу…

— Нет! — Грубер повысил голос, заставив Анет отшатнуться. — Нет. Я буду начинать снова и снова, до тех пор, пока в твою бестолковую тыковку не втиснется хоть одна здравая мысль.

— Не тебе меня учить здравомыслию! — она тоже стала заводиться. — Я и сама все прекрасно понимаю!

— Ничего ты не понимаешь. Ты совсем ребенок и, прости Господи, навсегда им останешься. И не смей сейчас плакать.

— Генрих, чтоб тебя, я умираю! Или ты забыл? Ты слышал, что сказал врач? Мне остался месяц, Генрих! Месяц! Ты хоть знаешь, что это такое, понимать, что через каких-то тридцать дней, а то и меньше, тебя уже не будет на этом свете?! Ты представляешь, каково мне?!

— Не у тебя остался месяц…

— Чего? Ты спятил?

— Месяц остался не у тебя, а у нас. Мы оба умрем через месяц.

Анет остановилась – было видно, как из глаз ее уходила прежняя пылкая злость и уступала место извечной усталой покорности.

— Я понимаю. Прости.

Грубер кивнул и стал распаковывать вещи. Анет все еще стояла на том же месте, как будто не веря в то, что произошло.

— Ты хочешь, чтоб я отнеслась к тебе серьезно?

Грубер вздохнул.

— Поступай, как знаешь. Я давно смирился со смертью, а у тебя еще остались силы.

Анет приобняла его сзади.

— Тогда сейчас я надену пальто, и мы пойдем ужинать на побережье, потом выпьем немного вина, может, возьмем бутылочку шампанского, а когда вернемся в номер… — она шептала ему на ухо, а Грубер улыбался.

— Ты хорошо все продумала.

— Конечно. А когда наскучит сидеть здесь, поедем в Берн.

— Все же решила сначала проведать тетю?

Анет кивнула.

— Я должна извиниться.

— А она не будет против, что ты приведешь в дом старого немца с огромным послужным списком несчастий?

— Не будет. Я же тебя люблю.

Грубер усмехнулся.

— Если бы мир стал хоть на мгновение таким же добрым и невинным, как ты…

— Что? — она смотрела на него, не моргая.

— К черту метафоры. Одевайся, идем ужинать.

— Подожди, к чему такая спешка? Здесь тоже неплохо…

И так было принято решение отложить ужин на час-другой.

Дни в Марселе летели незаметно: каким бы банальным и скучным ни был подобный отдых, для Анет все было в новинку. Грубер наблюдал за ее весельем, таким же беззаботным и невинным, как она сама, и на душе у него теплело как никогда прежде. Он перестал лезть в дебри, откуда не было выхода, и просто пустил себя по течению, полностью отключив паранойю и фатализм. Если бы в этот момент его увидел Арнольд, Грубер наверняка сгорел бы от стыда, хотя стыдиться счастья было не в его природе.

На пятый день импровизированного отпуска, Анет начала скучать. Утром она все стояла у окна, укрывшись роскошным полупрозрачным платком, который ей подарил Грубер, как будто пытаясь что-то разглядеть вдали.

— Ты счастлив, Генрих?

— С чего такие вопросы?

Анет посмотрела на него с укором и снова отвернулась.

— Мог бы сразу ответить, а не уворачиваться как обычно. Вопрос же простой.

— Да, ты права.

— Ну, так что?

Грубер вздохнул и подошел к ней.

— Думаю, я никогда ничего такого не ощущал, — теперь он тоже смотрел вдаль и, наконец, понял, почему Анет так любила этот вид. — Вроде бы раньше все было примерно так же, но все окружение, все события ощущались совсем по-другому. Но ты ведь не такого ответа ждала, правда?

— Как это «по-другому»?

— Не так остро, наверное. Как будто с меня спала какая-то скорлупа и теперь я вижу мир таким, каков он есть на самом деле.

— Забавно, потому что, по-видимому, именно эта твоя скорлупа тебя и защищала. А теперь ты стал самым уязвимым мужчиной на свете, и нет мне прощения за это. Будь я обычной девчонкой, я б могла тебе пообещать любовь до гроба и потом мы бы спокойно друг друга обманывали и жили бы душа в душу... Жаль, что все не может быть так. Правда, очень жаль.

— А ты куда романтичнее, чем я думал.

— Заткнись, — Анет рассмеялась и прильнула к плечу Грубера. — Большинство людей, которые ходят там, по набережной, сидят в ресторанах и театрах, живут в таких же гостиницах или в своих квартирах, пускай даже и самых уютных, обречены остаться на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Даже если они считают, что любят по-настоящему, даже если врут так убедительно, что сами верят в свою ложь. В любом случае, только смерть и страдание способны снять с нас эти прекрасные одежды искусно переплетенных слов, чтоб мы могли предстать друг перед другом лишь с тем, что сами имеем за душой – со своими чувствами. Ты не согласен?

— Я просто думаю, что мы по-разному определяем любовь. Если мы будем настолько категоричными в таких сложных вопросах, то получается, что никто на этой земле не способен истинно любить, кроме самоубийц, сумасшедших и неизлечимо больных.

— Вот видишь! Я – неизлечимо больная. А кто тогда ты?

Грубер улыбнулся.

— А сама как считаешь?

Анет посмотрела ему в глаза.

— Надеюсь, что сумасшедший, — она ответила даже неприлично серьезно. — Иначе на меня ляжет куда больше вины, чем можно вообразить.

— Ты не на том заостряешь внимание.

Она ухмыльнулась и пришла в себя.

— Да. Ты прав, — Анет хлопнула ладонями по оконной раме. — Едем в Берн. Пора мне расправиться с этим паскудным миром.

— Что ж, пускай трепещит, ибо грядет.

— Ты же будешь со мной, правда?

— Ну как же, я ведь обещал, — Грубер закрыл окно. — Может я и негодяй, но обещаний не нарушаю. К тому же, ты вряд ли сумеешь справиться с целым миром в одиночку.

Анет обняла его.

— Я хочу так много тебе сказать, но ты все уже и так знаешь... И это ужасно.

— Может, ты и права. Но так у нас есть чуть больше времени, а значит все не зря.

— Все не зря, — она повторяла снова и снова. — Все не зря, Генрих... Не зря...

— Так что, ты планируешь сразу уезжать? — Арнольд курил, изредка поглядывая на полупустую бутылку шнапса.

Грубер кивнул и достал свой портсигар.

— Ей это нужно.

— Похоже, не только ей, — Арнольд улыбнулся. — Не пойми неправильно, я рад за тебя, но...

— Да, — Грубер закурил. — Да, мне тоже кажется, что это закончится плохо.

— С другой стороны, ты уже знаешь исход и хорошо, что она не стала этого скрывать.

— Не знаю, Арнольд.

— Не забивай голову, Генрих. Все обойдется, вот увидишь.

— Кстати, где Бруно? Ты давно его видел?

— Не так давно встречались в «Сибилле». Много работает, видимо, собирается рвать когти. У него отличный нюх, похоже, скоро грянет гром.

— Тоже мне Нострадамус.

— И то верно, — Арнольд глянул на Грубера и вздохнул. — Он посылал Анет цветы через меня, ты в курсе?

Грубер промолчал.

— А она не взяла.

— И что с того?

— Не говори, что ты не заметил.

— Что молодой паренек с кипящей южной кровью влюбился с первого взгляда в красивую молодую девчонку? Не смеши меня, Арнольд.

— Знаю, знаю. Просто подумал, что тебе будет интересно.

Грубер прекрасно понимал, зачем Арнольд завел этот разговор и не стал потакать чрезмерному интересу старого мастера.

— Билеты уже достал?

Грубер кивнул.

— Было несложно. Набрал заказов на неделю, если управлюсь дня за два-три – отпуск обеспечен.

— Помощь нужна?

— Думаю, справимся.

— Что ж, видимо, снова нам придется прощаться, — Арнольд улыбался. — Надеюсь, еще свидимся.

Грубер видел, что старый австриец волновался – он знал, что сейчас происходило в Вене, но предпочел не начинать разговор о политике в такой дивный вечер, хотя давно ощущал, что Арнольд вполне может выкинуть какую-нибудь глупость.

— И я, брат, — Грубер пожал руку старому мастеру. — Береги себя. И передавай привет Бруно.

Арнольд кивнул и затушил сигарету. Теперь в комнате было совсем темно и тихо – занавес смерти накрывал Европу с головой и эти двое ощущали холод особенно чутко, но уже не пытались укрываться. Умирать было нечему, а значит, и волноваться незачем.

В этот раз, Анет была более разговорчива, чем раньше. С одной стороны, теперь Грубер понимал, о чем она думала, с другой – Анет явно была напряжена и взволнована, а это не могло не отразиться на ее состоянии. Грубер видел, как болезнь за считанные дни съедала ее, превращала в скелет, обтянутый кожей, но все еще по-своему невыносимо прекрасный. Груберу предстояло величайшее испытание в его жизни, он прекрасно это осознавал. Ничто так не могло подкосить его, как смерть Анет, ставшей за эти недели ему более родной, более желанной, чем кто-либо на всем белом свете. Он чувствовал себя молодым мальчишкой рядом со своей возлюбленной и никак не мог отделаться от странных чувств, о которых давно позабыл, как о внезапно ушедшем с первыми лучами солнца прекрасном сне.

Прибыв на место, было принято решение немедля отправиться к бывшему дому Анет на ближайшем такси.

Уже сидя в машине, Анет сжимала руку Грубера и тихонько улыбалась.

— Не могу поверить, что я дома… Я дома, Генрих. Дома… Разве не прекрасно? Здесь я родилась, здесь выросла, здесь – все, что я когда-либо ценила и любила. И теперь ты – часть меня, как и это место.

— И правда прекрасно, — Грубер горько улыбался, глядя на бледные впалые щеки Анет. — Может, хочешь перекусить? Ты давно ничего не ела.

Она просто отмахнулась и продолжила смотреть в окно.

Грубер знал – что-то пойдет не так. Он ощущал это кожей, с головы до пят, так же, как и раньше, когда офицеры гестапо организовывали рейды в его районе, так же, как и когда сбегал через границу, еле шевеля конечностями, увязая в грязи и воде. Тогда неодолимая тяга к жизни и нечеловеческая выносливость каждый раз вытаскивали его из лап несчастий, но в этот раз все было иначе. Теперь он не мог повлиять на то, что неумолимо надвигалось на него и Анет, и чувствовал, что скоро для них все должно кончиться. Впервые за годы он почувствовал потребность в Арнольде, прямо сейчас он был готов сорваться в ближайшую телефонную будку и звонить ему, просто чтобы побороть внезапные приступы рвоты.

— Что с тобой? — Анет начала беспокоиться. — Ты совсем бледный… Что такое, милый?

— Ничего, — Грубер тряхнул головой. — Не думай обо мне. К черту все, мы уже близко.

Анет еще какое-то время упиралась и настаивала, чтоб Грубер передохнул в гостинице, но он был непреклонен. Больше всего на свете он боялся опоздать.

Через несколько минут они уже доехали до небольшого двухэтажного домика с верандой, ограниченной невысоким деревянным забором.

Анет вздохнула.

— Когда тепло, здесь так красиво... На заборе обычно рос вьюнок. Тетя часто его срывала, но мне так нравились эти цветки, что, в конце концов, она сдалась, и вместо пышных декоративных зарослей здесь был вьюнок с бело-розовыми чашечками.

— Похоже, еще не успел нарасти, — Грубер снова ощущал холодок на коже. — Пойдем постучимся?

Анет медлила: она тяжело дышала и все время потирала лоб.

— Генрих, возьми меня под руку. Я не смогу сама…

— Насколько все плохо?

— Не знаю…

Грубер подвел Анет к двери дома и слегка постучал в дверь.
Через несколько секунд дверь открылась, и на пороге показался молодой светловолосый мужчина, улыбавшийся гостям.

— Здравствуйте, — он говорил по-немецки. — Что вам угодно?

— Добрый день, — Грубер заговорил по-французски, и мужчина кивнул, поняв намек. — Меня зовут Генрих Грубер, я ищу хозяйку этого дома, ее племянница хочет ее увидеть.

— Племянница? Ах, вы, наверное, Анет! — он покачал головой. — Меня зовут Вильгельм, мы купили этот дом полгода назад.

Мужчина посмотрел на Грубера и тот сразу все понял.

— Извините, мы не хотели вас беспокоить.

— О нет, что вы! Останьтесь на чай, прошу вас!

Анет мотнула головой: казалось, ноги ее совсем не держали.

— Извините, но мы не можем, — Грубер взял Анет под руку и чуть не положил на себя. — Не подскажете, где здесь ближайшая телефонная будка?

— Можете позвонить от нас, — Вильгельм заметил, что Анет нездоровилось и открыл дверь пошире. — Я все же принесу чаю.

Грубер кивнул и вошел внутрь. В гостиную тут же вышла жена хозяина, которая подхватила Анет и уложила на софу.

Грубер отыскал телефон и набрал номер Арнольда, надеясь, что тот ответит. Когда на другом конце трубки раздался знакомый голос, Грубер готов был лопнуть от счастья.

— Арнольд! Господи, как я рад тебя слышать…

— Что случилось, Генрих? У вас неприятности?

— Мы нашли тот дом, — Грубер понизил голос. — Анет совсем плохо. Боюсь, она не вынесет дороги обратно.

— А что с ее тетей?

— Умерла. Теперь здесь новые жильцы. Не знаю, поняла она или нет, похоже, она не совсем в сознании.

В этот момент к Груберу подбежал Вильгельм.

— Кажется, она хочет вас видеть. Говорит что-то про Вену. Боюсь, ваша подруга очень больна.

Грубер крикнул, чтоб Арнольд не отключался и тут же кинулся к Анет.

— Генрих… — она пыталась погладить его по щеке, но руки не слушались. — Что-то мне совсем плохо… Скажи, моя тетя…

Грубер покачал головой.

— Я так и думала… — Анет закрыла глаза. — Боюсь, теперь я должна снова просить тебя о помощи.

— Все что угодно, — Грубер держал ее за руку.

— Едем в Вену, Генрих. Сейчас. Едем туда, я не хочу умирать здесь…

— Что вы! — жена Вильгельма вскрикнула от неожиданности. — Там сейчас черт ногу сломит! Говорят, скоро немцы захватят страну, там сейчас столько арестованных!

Грубер усмехнулся.

— Анет, теперь я превращаюсь из сумасшедшего в самоубийцу, ты же понимаешь?

— Понимаю. Зато ты любишь меня.

— И то правда.

Вильгельм смотрел на них не отрываясь.

— Мари, я отлучусь ненадолго. Налей господину кофе, пусть немного поест, а я отвезу их на вокзал.

Женщина возмутилась, но не стала спорить.

— Спасибо, — Грубер пожал руку Вильгельму. — Как быстро мы сможем уехать?

— Быстро. Желающих немного, сами понимаете, но уехать вполне можно.

— Хорошо, — Грубер снова подошел к телефону и окликнул Арнольда. — У тебя еще остались знакомые в Вене?

— Ты с ума сошел?! Собрался туда, в самое пекло?!

— Кончай, Арнольд, ответь на вопрос.

Старый мастер притих, как бы раздумывая.

— Есть один из тех, кто может помочь. Эммерих. Запиши адрес, я продиктую.

Грубер дрожащей рукой нацарапал на салфетке адрес.

— Генрих, — Арнольд не на шутку обеспокоился. — Эммерих – еврей. Если то, что говорят – правда… Вам всем будет больше вреда, чем пользы от такого укрытия.

— Я понимаю. Прости, но по-другому я не могу. Ты меня знаешь.

— Еще как знаю, — в трубке повисло молчание.

Они оба знали, что это – прощание. Раз и навсегда. Грубер знал, что теперь Арнольд никуда не уплывет, а он сам наверняка не выберется за пределы Австрии, но отступать было некуда. На его плечах непосильной ношей висела девушка, мучительно быстро повзрослевшая и бесконечно долго умирающая.

Арнольд повесил трубку, так ничего и не сказав.

— Вы готовы? — Мари испуганно смотрела на Грубера. — Поешьте немного.

Старый немец улыбнулся так, что женщина еще больше испугалась: он мельком смотрелся в зеркало, когда шел по вокзалу и прекрасно знал, что выглядел ужасно.

— Нет, спасибо. На голодный желудок я лучше соображаю.

Мари не решилась настаивать и с радостью покинула разбитого незнакомца.

Через час Вильгельм уже прощался с парой у здания вокзала, давая последние напутствия.

— Спасибо вам за все, — Грубер благодарил вполне искренне.

— Это пустяки. Берегите себя, Генрих.

— И вы, — Грубер узнавал в глазах Вильгельма то же страдание, что он видел в сотнях других немцев и понимал его с невероятной чуткостью. — У вас замечательная жена. Берегите ее, не дайте этому миру разрушить ее жизнь.

Вильгельм кивнул, улыбаясь. Эти слова наверняка надолго застрянут у него в голове.

Всю дорогу Анет бредила. Грубер накладывал холодные компрессы ей на лоб, не зная, что еще сделать.

Он не хотел звать проводника: теперь стоило опасаться любого лишнего внимания.

— Милый, когда ты придешь? Я хочу прогуляться вместе… — Анет была насквозь мокрая от липкого пота. — Пожалуйста, приходи быстрее…

— Я здесь, здесь, — Грубер держал ее на коленях в полном отчаянии. — Я буду здесь…

— Я так тебя люблю…

Через некоторое время она уснула и Грубер смог вздохнуть спокойно.

Он боялся думать, что случится, когда они приедут. Конечно, было место, где бы они могли укрыться, а это уже само по себе невиданная роскошь, но укрываться в лавке, которой владел еврей, прямо когда над страной уже висел молот нацизма, было полным безумием. Грубер это понимал, но все же надеялся, что сможет привести дела в порядок и выполнить желание Анет, хоть в каком-нибудь виде.

Прибыв на вокзал, он поставил Анет на ноги и осторожно повел вдоль перрона, вымеряя каждый шаг. Он не поднимал глаз и не оглядывался: теперь Грубер со всей ясностью вспомнил Германию, из которой бежал сломя голову, потеряв вторую жену. Тот страх, то отчаяние, которое он испытывал… Все нахлынуло разом, не оставив в старом немце ни капли надежды, теперь его главной целью было выживание, а значит, было необходимо как можно быстрее добраться до безопасного места.

Лавка оказалась неплохо расположена, в густонаселенном квартале, здесь было несложно спрятать небольшое предприятие и не привлекать особого внимания.

Грубер уже держал Анет на руках и настойчиво стучал в дверь ногой.

— Кто там? — из-за двери послышался мужской голос.

— Друг.

— Что за друг?

— Арнольд сказал, вы мне поможете. Меня зовут Генрих Грубер, у меня на руках больной человек. Если вы не поможете, нам обоим конец. Прошу, впустите нас! Мы можем заплатить…

Тут дверь открылась, и на порог вышел кудрявый низкорослый мужчина с окладистой неопрятной бородой и оценивающе пробежался глазами по Груберу и Анет.

— Дело дрянь, похоже, — Эммерих впустил их внутрь. — Поднимайте ее на второй этаж.

Вместе с хозяином лавки жили его сын и жена, которые сразу же помогли Груберу уложить Анет на кушетку.

— У вас есть телефон?

— Есть, но вам лучше позвонить из будки, — Эммерих указал направление.

Грубер выбежал из лавки и быстрым шагом направился к телефону: он чувствовал суету вокруг, слышал возбужденные возгласы, видел мелькавшие тут и там фуражки и шевроны, до боли знакомые. Он боялся того, что может услышать, но все равно хотел этого.

Он не знал, сколько пытался дозвониться до Арнольда. Целую вечность он крутил чертово колесо циферблата, пока, наконец, на другом конце не услышал голоса швейцара из «Сибиллы».

— Чем могу служить?

— Мне нужен ваш скрипач с вечерних концертов, Арнольд.

— А вы?..

— Его друг. Генрих Грубер.

— Ага… Да, к сожалению, его сейчас нет, он уехал с утра. Кажется, он оставил вам записку, но она затерялась в бумагах. Честно говоря, там было что-то странное… Какая-то поговорка про птиц или вроде того…

— «Старых ворон трудно поймать»…

— Да, именно так. Довольно странно, верно?

Грубер повесил трубку. Он знал, что это значит. Скорее всего, Арнольд решился на свою глупость и к концу недели его уже не будет в живых. Грубер побрел обратно к дому, не обращая внимания на окружение, что и явилось фатальной ошибкой.

Как только он переступил порог лавки, то тут же получил по голове прикладом винтовки и рухнул на пол, но сознания не потерял. Рядом с ним лежал Эммерих, прижатый к полу немецким сапогом.

— А вот и второй, — Грубер попытался посмотреть наверх, но не смог толком ничего разглядеть. — Доложите, что мы их взяли.

Эммерих смотрел Груберу прямо в глаза и беззвучно шевелил губами, давая понять, что Анет здесь больше нет, как и его жены и сына. Скорее всего, они успели сбежать, пока хозяин лавки отвлекал гестаповцев, очевидно усиливших чистки перед приездом фюрера и окончательным захватом Австрии, поскольку плебисцит Шушнига уже потерпел крах, не успев вызвать народного возмущения. А теперь, вместе с Эммерихом, на дно должен был пойти и Грубер, имевший неосторожность засветиться рядом с евреем.

Грубер знал, что будет дальше, и знал, что, возможно, умрет еще быстрее, чем Арнольд, который наверняка тоже попадет под каток партии. Единственное, чего он желал – это еще раз увидеть Анет, пускай и умирающую, потерявшую волю, потерявшую саму себя в бреду. Он мог поклясться, что слышал, как она зовет его в лихорадке, прежде чем потерял сознание под сапогом ненависти, гнева и отчаяния, раздавившего прекрасный цветок вьюнка, который отцвел еще до того, как его успели вырвать, назвав сорняком.