Взгляд Бездны

Узкую разбитую дорогу сплошной стеной обступала тайга. Змеилась вереница автомобилей, светя в темноте попутными красными и встречными жёлтыми огнями фар. Ночью поток машин не иссякал. Туристы тянулись нестройной колонной за грузовиками, изредка обгоняя их. Свет фар, гул моторов и шорох шин, вбивавших пыль в расколотый асфальт, затеняли звёздное небо и заглушали шум прибоя.

Чёрные озёрные воды плескались всего в каких-то ста метрах за железнодорожными путями и пологим берегом. За высокими соснами, лиственницами и пихтами озеро не виднелось. Лишь влажный запах чистоты говорил о близости Байкала.

Неприметными бусинами нанизывались крохотные поселения на нить-дорогу вдоль южного побережья. Нить соединяла Иркутск и Улан-Удэ и путь вдоль неё занимал всю ночь. А ночи в июле были короткими. Я не мог рисковать и ехать весь путь разом, надеясь опередить солнце. В конце концов, поиск дневного убежища тоже занимал немало времени.

Две трети дороги остались позади. Дальше она уходила прочь от Байкала и ступала рука об руку с зеркальной гладью одного из его притоков. Я съехал с трассы в четвёртом часу утра и вырулил через сонный посёлок на берег озера. Здесь, на открытом пространстве, свободном от автомобилей и искусственного света, мир совершенно менялся.

Я выключил фары и вышел из салона, чтобы осмотреться. Под бледной луной бескрайний глянец озера пробуждал в охладевшей душе трепет и беспокойство. Где-то там далеко на горизонте чёрное зеркало смыкалось с небесной простынёй, украшенной самоцветами звёзд, и они отражались мириадами тонущих вспышек. Высоких гор на той стороне, обступавших Байкал, не было видно. Широкий и великий, как океан, и такой же глубокий, он таил в себе и неопределённую опасность. Мысль о погружении на дно озера уже не казалась заманчивой.

Несколько раз мне приходилось дневать на дне водоёмов, рек и озёр. Я не боялся ни глубины, ни воды самой по себе. Я и раньше был хорошим пловцом, а теперь, когда дыхание стало блажью и выносливости во мне прибавилось стократ, вовсе исчезли всякие неудобства. Но на берегу Байкала даже мёртвое сердце сжималось в необъяснимом страхе и благоговении, умоляя отступить.

Да только отступать было некуда. Просить приют среди ночи рискованно, а обманывать людей и пробираться в их дома украдкой я не хотел. А утро наступало на пятки. Через два часа рассвет, и только час у меня может уйти на то, чтобы опуститься в самую тьму озера, куда не проклюнется солнечный свет.

Подцепив губами торчащий из пачки кончик сигареты, я прикурил. Неуютно взбрыкнуло внутри недовольное. Уже не столько привычка, сколько ритуал, который придавал решимости и указывал злобной въедливой сущности где-то в глубине её место. Если бы только можно было засунуть её в самую тёмную складку души и запреть там навеки… Я потому лишь оставил родные края и умчался, куда глаза глядят, чтобы понять, что за дьявол пророс во мне с семенами вампирской крови и как избавиться от него. Дедушка говорил, что насовсем задушить Зверя невозможно, но я верил, что способ есть. И я найду его.

Я выложил всю мелочёвку из карманов и сложил под ковриком в салоне, поставил берцы, машину запер. Она стояла между двух заржавевших от сырости и времени вагонов у кромки воды и не должна была привлечь днём внимание зевак. На всякий случай я нарисовал на стекле кровью знак, которому меня научил один дряхлый и белый, как поганка, шаман. Знак как будто отводил любопытные глаза. С той ночи, как я стал наносить его, внимание к моей старушке поуменьшилось. А может, я сам себе придумал это. Но ничего сложного в нём не было, потому я оставлял знак на день, если приходилось спать вдали от автомобиля. Ключи спрятал под ржавым колесом вагона и заложил булыжником.

Прошёл босиком по мелководью с фонариком в руках, собирая камни в походный рюкзак. Залечь на дно — дело непростое. Тело вампира не всплывает, но подводное течение может унести его далеко от того места, где он уснул. В первый раз, когда пришлось спать в реке, я два часа искал, за что зацепиться, и, в конце концов, привязался к тяжёлой коряге, под которой жили раки. Видок у меня вечером был чудный. С тех пор в салоне валялся крепкий тканевый рюкзак с пластмассовыми застёжками на груди, чтоб не срывало с плеч.

Набрав несколько килограмм дополнительного веса, я застегнул рюкзак на себе и огляделся. Слева виднелся заброшенный маяк — какой-никакой ориентир. Вошёл в холодную воду.

Берег был пологим и каменистым. Погрузившись в озеро с головой, я шёл по дну, освещая путь узким ярким лучом водонепроницаемого фонаря. Воздушно-прозрачное озеро открывалось во всей удивительной красоте: древовидные губки тянулись вверх между скалистыми выступами и полосатыми булыжниками с гладкими краями; стайки серебристых рыбок прыскали из-под луча, норовя скрыться от непрошенного гостя. Я словно ступал по поверхности далёкой холодной планеты, знакомой и чуждой в одно время.

Медленно, шаг за шагом, приблизился к краю высокого уступа. Гигантские ступени в скале вели в непроглядную тьму. Казалось, их выдолбили морские титаны, а там внизу возвышаются их высокие башни из камня и водорослей. Я спрыгнул на ступень ниже, размышляя, как глубоко мне следует спуститься, чтобы скрыться от солнца, и нет ли здесь подводных пещер. Было бы здорово залечь в проёме между скал, но со своей косой саженью в плечах я мало где помещался.

Камни в рюкзаке тянули вниз, я быстро погружался, не тратя время и силы на лишние движения. Лёгкая прогулка в неизвестность — вот как я назвал бы это. Мне незачем дышать — это одно из немногих удобств моего положения; и водолазный костюм не нужен. Иди себе и иди, пока не доберёшься до самого тёмного уголка подводной обители. Ничего тебе, мертвяку, не сделается. Впрочем, именно потому я искал укрытие в столь необычном месте.

Искрящие чешуёй рыбёшки носились вокруг, пообвыкнув ко мне. Я светил во все стороны, как завороженный турист, разглядывая причудливые формы скал. Они рисовали по краям зрения тревожные образы чудищ. Чудища следили за мной неусыпно, но стоило направить на них луч, как монстры обращались обтёсанной течением каменной глыбой.

Спускаясь ниже, я отмечал любопытные и печальные находки: блестящий кузов новенького автомобиля, разъеденный временем и ржавчиной вагон, покрытые водорослями лодки. Наткнулся на велосипед, увешанный седыми пучками морских волос. Тьма сгущалась, только омули знали, что таится в ней с открытия человеком Байкала: он пересёк озеро вдоль и поперёк, оставив за собой смерть и мусор.

Страшно было посмотреть наверх. Под ногами твердыней лежали камни да порскали пугливые рачки, а наверху ничего — ни звёзд, ни неба. И я совсем один, брожу по дну озера, как приведение. Но чего мне бояться? У таких, как я, три врага: солнце, огонь и мы сами. Солнце, я надеялся, меня не побеспокоит на такой глубине. Об огне и речи нет. Что до других вампиров, то я не встречал их в водоёмах. Всё-таки мы паразиты и зависим от людей, а люди под водой не живут.

Успокаивая себя отвлечёнными мыслями, я опустился наконец настолько, чтобы увязнуть по колено в мягком бесцветном осадке. Он взметнулся вверх плотным облачком и медленно улёгся. Я осмотрелся и увидел в свете фонаря киль перевёрнутого прогулочного катера. Мне, конечно, ничего не угрожало, но я обрадовался, что смогу спрятаться в «коробке». Осторожно ступая по скользким камням, укрытым склизким илом, я обошёл небольшое судно и увидел, что дверь в рубку сорвана с петель и лежит неподалёку. В рюкзаке с грузом теперь не было нужды, и я повесил его на отломок заржавевшего металлического борта.

Подплыл ко входу и заглянул в рубку, шаря лучом по потолку, ставшему полом. Панели, которыми обшили стены, топорщились и слоились. Ни мебели, ни личных вещей экипажа. Блестели в свете фонаря приборная панель, рычаги, переключатели, разбитое стекло спидометра. Штурвала на месте не оказалось. Кому надо растаскивать детали катера?

Из темноты кинулась огромная щука и вытолкнула меня из рубки. Вспомнил, что щуки на такой глубине не водятся. А тут и вторая рыбина, сверкнув синей чешуёй, врезалась в меня и прижала к прогнившей палубе. Хвостом ударила по сжатой на фонаре кисти, но я не выронил фонарь и направил его на махину, давившую на грудь.

«Женщина?!» — опешил я, увидев синюю бабу. Она глядела круглыми рыбьими глазами, и длинные полупрозрачные волосы вуалью переливались над головой. Она держала меня тонкой, но сильной рукой, покрытой тёмно-синей чешуёй, а между неестественно длинных тонких пальцев без ногтей тянулись перепонки. На её короткой шее трепетали полоски кожи, под ними виднелись жабры. Неужто русалка? Она посмотрела на меня, хмуря вытянутое плосконосое лицо, и попыталась придушить предплечьем. Дурацкий синий плавник оцарапал кожу. Я оттолкнул русалку ногой, и тут же сбоку налетела вторая. Она скалила широкую пасть, усыпанную острыми треугольными зубами. Безносая морда с дикими чёрными глазами страшно кривлялась и дёргалась. Яростно тряслась вокруг неё зелёная грива живых водорослей. Уродина потащила меня по палубе, ударила о стену рубки и бросила в клубящийся ил.

Закружились, заметались: били внезапно и быстро, драли острым живот, грудь и руки, которыми я закрывал голову. Я ничего не различал. Скользкие яростные тени в непроницаемом облаке озёрных осадков. Я пытался схватить русалок, но чешуя резала ладони. Я бил вслепую, но толща воды замедляла и ослабляла меня. Злость вскипала во мне вулканом, вкус собственной крови выжигал последние капли терпения.

Оттолкнувшись от дна, рванул вверх. Русалка схватила меня и потянула обратно, и тогда я впился в её холодное плечо клыками. Её кровь оказалась пресной, как вода, и такой же бесполезной для меня, но я втянул столько, сколько никогда прежде разом не пил. Лишнее выплеснулось через нос чернилами. Гадина затрепыхалась и выпустила меня, но вторая ударила огромным синим хвостом, треснув рёбра. Её тень, большая и страшная, мелькала со всех сторон: сбоку, сверху, снизу, сзади — я не успевал следить и лишь сжимал фонарь крепче, ожидая удара.

Со дна взвилась стайка рачков и облепила, как мошкара в знойный летний вечер. Лезли в нос и рот, забивались под одежду и в глубокие раны. Я чувствовал движение рядом и не понимал, почему русалки не нападают. Так же внезапно, как появились, рачки прыснули в разные стороны, и я отплыл от взбаламученного дна.

Из непроницаемой пелены луч света не вылавливал ни черта. Несколько крупных теней кувыркались в иле и грязи. Недолгим было сражение. Русалка с синей чешуёй стрелой вырвалась из клубка и умчалась прочь, только хвост виднелся в поднятой мути. Вторая тоже пыталась удрать: била плавником двух белокожих мужиков в ластах, а те кусали и драли её, смешивая чернильную кровь с озёрной водой. И тут один молниеносно махнул рукой, и русалка лишилась жуткой головы. Тогда же я обратил внимание, что не русалка то была вовсе, а… водяной что ли.

Мускулистое тело сникло и осело на дно, дёрнулось последний раз. На миг мне почудилось, что оно слоится золотистыми крупинками, но когда я направил фонарь, то не увидел ничего.

Подплыли мужики. Их кожа лоснилась серым фарфором. На ногах, вопреки первому впечатлению, не было ласт. На кистях рук и стопах между паучьими пальцами тянулись такие же перепонки, как у тех двоих, но человеческого в них было много больше. Глаза тоже были человеческими, только у одного почему-то с узкими зрачками. Они стали ещё уже, когда я поднял фонарь, чтобы разглядеть его строгое и жёсткое лицо. Он оскалился, показав два ряда заострённых жёлтых зубов, а среди них кинжалами выделялись клыки.

Они тоже признали во мне сородича и переглянулись. Жестами заспорили о чём-то. Тот, что с узкими зрачками, накрыл ладонью руки приятеля и покачал головой, затем изящно развернулся и уплыл прочь. Второй же схватил меня за предплечье и потащил наверх. Он двигался быстро и решительно, крепко держал меня, не давая освободиться. Звезды и луна ярчали над нами. Будь я живым, меня наверняка разорвало бы от кессонки. Впрочем, будь я живым, я не оказался бы на дне Байкала.

Наши головы выступили над поверхностью воды. Я стряхнул капли с лица и огляделся. Вдалеке виднелся берег, но заброшенного маяка нигде не было. Я не знал, как далеко уплыл от своей машины.

Небо на востоке розовело. Светлая полоска разрезала надвое тьму и колола слезящиеся алым глаза. Я не успею укрыться. Зачем он вытащил меня?

— Чё ты тут забыл? — без тени дружелюбия спросил озёрный вампир. Длинные нечёсаные патлы липли к его белому лицу.

Я промыл рот от ила, скрипящего на зубах, и ответил:

— Остынь, я свой. Меня зовут Максим.

— Да плевать мне, как тебя зовут, — скривился сородич. — Ты не один из нас. Проваливай.

Вид у него был грозный, а орлиный нос усугублял и без того пугающее выражение щербатого лица. Но близость рассвета пугала сильнее.

— Подожди ты, я тоже вампир.

— Ты сухопутный массаса, ты чужой.

Разговор не заладился, а время поджимало, порождая тревогу глубоко в душе. Злоба клокотала в горле, подталкивала ударить, укусить, огрызнуться, а я втаптывал её подошвой, потому что так дела не делаются. Я не зверь, я человек. Был человеком…

— Но вы спасли меня, — напомнил я, хватаясь за единственную соломинку.

— А, — отмахнулся сородич, — ты здесь не причём, мы просто гоняли духов.

— Я хочу переждать день в озере.

— Хреновая идея.

— Но вы же где-то спите!

— И чё, надеешься на приглашение? — усмехнулся он.

— Да! — ответил я, энергично кивая. — Чёрт возьми, помоги мне! Вечером я свалю.

— Ну не знаю, — без прежнего хамского тона сказал сородич, словно раздумывая. — С чего мне помогать сухопутному?

Мне нечего было предложить ему, кроме собственной витэ. Но монета эта имела две стороны, и обе меченые: никто не желал сидеть на узах у сородича, но все мечтали обрести больше могущества и сил, потому я не был уверен, что меня не осушат до последней капли крови вместе с моей душой.

— Вот же сука, — буркнул я, глядя на светлеющее небо. Я не только не успею доплыть до дна, я ещё и вырублюсь по пути. — Слушай, я не хочу приказывать, но если придётся…

— Приказывать? — переспросил сородич и хохотнул, но затем замолк, размышляя о чём-то, и добавил многозначительным тоном: — А, так ты из этих!

— Нет, из других, — огрызнулся я.

— Слушай, — он прикрыл рот ладонью, будто зевал. Издевается, подлец! — Может, я и помогу тебе. Но тогда ты научишь меня «приказывать». Ты ж правда умеешь это делать?

— Да, умею!

Озёрник обернулся, оценивая по тонкой розовой полоске неба, сколько осталось до восхода солнца. Чего ж он тянет?

— Ладно, — сказал он, — но смотри мне — коль соврал, я тебя порежу, — предупредил вампир и показал над водой перепонку между большим и указательным пальцами. Только сейчас я увидел, насколько она тонкая и удивительно острая, словно лезвие. Такими же меня исполосовали русалки. Затянувшиеся раны до сих пор саднили, а пара особенно глубоких ещё сочились от резких движений. — А, да! Глубина выдавливает из тела юшку. Крепись, а не то сляжешь с концами.

— Как глубоко мы погрузимся? — спросил я, представив бездонное и бескрайнее пространство озера. В мёртвое сердце закрался ужас, и в голове монотонно загудело.

— Глубоко, — ответил озёрный сородич и ощерился, показав такие же острые, как у его собрата, зубы.

Он сомкнул широкую мозолистую ладонь на моём предплечье и нырнул. Вода была его стихией. Он плыл уверенно, отточенными движениями сильных рук и ног наращивая ошеломительную скорость. Вода тяжёлым полотном давила на голову и плечи. Я сгруппировался и помогал плыть, но мои трепыхания ни на что ни влияли. Сородич не испытывал никаких неудобств, словно затаскивать кого-то в озеро было для него привычным делом.

Тьма сомкнулась над нами непроницаемым куполом, но озёрник не сбавил темп. Я не мог отвести руку от туловища и осветить фонариком путь впереди, потому выключил его и намертво сжал пальцами рукоять, чтобы не выпустить. Как он знал, куда плыть? Я не видел ни зги, да и смотреть было непросто, когда вода мощными потоками закрывает веки и давит упорно.

Он стиснул мою руку крепче, и в следующий миг мы ворвались в плотную завесь мусора и осадков. Нет… Нет, это оказался не мусор, то были рачки, которые облепили меня раннее у катера. Туча рачков, сгрудившихся на нашем пути. Они разбивались о голову, норовили влезть в плотно закрытый рот. Не укрепи я тело, они непременно содрали бы с моего черепа лицо и скальп…

Живой барьер закончился так же внезапно, как возник. Теперь даже сильное давление не представлялось большой проблемой. Но мы опускались всё ниже в холодное чрево озера, и моё сознание трясло от ужаса. А Зверь напротив затаился. В месте, куда не проникал солнечный свет, где, как выяснилось, есть кем поживиться, он чувствовал себя на удивление комфортно. Меня же пугала неизвестность. Она рисовала колоссальных чудовищ, для которых я и мой проводник пришлись бы закуской на один зубок. Они лежали где-то там на дне, если оно вообще существовало, и грёзили о реках крови, которыми им не упиться вовек.

А вода была действительно холодной. Леденящей. Моё пассивное положение привело к тому, что руки и ноги одеревенели, и я не чувствовал их. Наверняка фонарик вырвало из кулака, когда мы прорывались через заслон рачков. Как теперь без света?

И вот снова мы очутились в плотном облаке — взвеси песка и осадков. Я зажмурился, но глаза и нос всё равно забило хрустящими крупицами. Никак их не откашлять и не сплюнуть. Твёрдые частички осели в горле саднящей вуалью, а мягкие обрывки водорослей и мертвечины осклизло залепили ноздри.

Затем облако осталось позади, и моему нечёткому взору открылось ярко освещённое строение в виде полусферы. Сородич повременил и отпустил мою руку. Теперь я плыл за ним, неловко дёргая замёрзшими конечностями, и разглядывал удивительную подводную базу.

Архитектурный шедевр из стекла из стали стоял на крохотном участке дна у края отвесной скалы. С трёх сторон его также обступали скалы. По периметру здание обхватывал широкий металлический обруч, над которым прозрачными медовыми сотами светлел свод потолка. Внутри виднелись стерильно-белые залы, разделённые перегородками, и какая-то крупногабаритная аппаратура. А вокруг подводного комплекса шныряли маленькие прозрачные рыбки, удивлённые странной постройкой не меньше моего.

Мы подплыли к входному шлюзу. Отсюда я рассмотрел ближайшее к нам помещение вроде пропускника в операционном зале или научной лаборатории. Шлюз открылся, нас затащило внутрь и закрутило потоком воды, наполнившей короткий и широкий коридор. Едва дверь закрылась, коридор залило красным светом, и вода стремительно ушла через трубы наружу.

Наконец я стоял на ровной поверхности и мог размять ноги. Удивительно, но фонарик остался у меня в руке, только лопнули лампочка и стекло, закрывавшее её. Я сунул его в полный мёртвых рачков и ила карман и выжал воду из подранной русалками майки.

Сородич прошлёпал к панели управления перед следующей дверью и ввёл цифровой код. Открылся вход в пропускник, шлюз залило ослепительным светом люминесцентных ламп. Я прикрыл глаза ладонью и шагнул вперёд.

— Ты это… помалкивай. Говорить с Угалусаном буду я, — предупредил проводник и зашёл первым.

Я следовал за ним. Ласковое тепло обогреваемого и ярко освещённого помещения разморило меня. Увлекательное и страшное путешествие на дно Байкала тушевало утреннюю сонливость, но теперь она легла на мои плечи тяжёлым плащом, и я понял, что не протяну и минуты на ногах.

— Чё ты там? — обернулся и спросил озёрник, заметив, что я остановился.

— Щас, — буркнул я и опустил веки на секунду. А затем рухнул ничком на кафельный пол.

…Холодные склизкие бока угрей оплетают тело, густо покрывают его чёрной слизью. Солёный вкус моря и смерти щиплет язык. Море крови. Острые чешуйки под кожей. Она рвётся, но ничего не выходит и не течёт. Глубоководный снег укрывает крыши коралловых шпилей. Плоские глаза следят. Колоссальный кальмар оплетает бледными щупальцами затонувшие корабли и давит корпуса с хрустом ломаемых костей. Его мёртвые бесцветные очи смотрят холодно и равнодушно. Белокурая русалка ждёт на берегу. Она сидит на надломанной ветке старого печального дуба, и с её ног свисают ржавые цепи. Кто-то бормочет. Ни тень, ни человек. С его синих губ капает смертельный яд и растворяет мёртвую плоть. Горящие ладони накрывают вопящие глотки: «Где же ты, Максим?».

…Я открыл глаза, но зрение оставалось нечётким, словно их залили водой. Всё рябило, как от удара камня о поверхность озера. Я потёр пальцами раз, другой, но наваждение не исчезало. Сел осторожно и огляделся, но увидел лишь мутные очертания светлого помещения и мебели у стены напротив. Странное состояние вызывало головную боль. Я прикрыл веки и сосредоточил внимание на других ощущениях. Оставленные дурными русалками порезы затянулись и даже грудь не болела. Значит, переломы тоже срослись. Перед дорогой я плотно питался, но теперь чувствовал голод. Всё ушло на укрепление тела и восстановление его после сна. Но с чего вдруг упало зрение?

Кто-то вошёл. Высокая фигура в зелёном. Я потянул носом, изучая запахи. Сухая свежесть чистоты, тёплый аромат отглаженной ткани, влажный привкус водорослей в чьих-то грязных волосах, солоноватая горечь кожи и благоухание живой горячей крови.

— Проснулся? — спросил вошедший.

Его голос, густой, как патока, и хриплый, наверняка принадлежал очень старому и умудрённому жизнью мужчине. Я не ответил, но поднялся с кушетки и открыл слепые глаза.

— Юркий поручился за тебя, — продолжил он. — Но скажи мне, массаса, что вкуснее: кровь невинных, кровь виновных или кровь мёртвых?

Я скривил губы. Это какая-то загадка? Задумался над ответом, но тот сам нашёлся и сорвался с языка против моей воли:

— Мамины блины с творогом и сахаром.

Старик фыркнул и широко махнул рукой. Пелена упала с глаз, я снова видел чётко, как всегда.

Я удивился, узрев перед собой молодого мужчину лет тридцати пяти или сорока с густыми чёрными волосами без единой нитки седины. На его плоском бледном лице застыла маска глубочайшей задумчивости. Она пролегла морщинами на низком лбу и блеском подозрительных чёрных глаз. Крепкие рабочие руки он держал в карманах видавшего виды зелёного лабораторного халата. Наверняка учёный или доктор, но выглядел он совсем не интеллигентно. Не о нём ли мне говорил сородич?

В подтверждение моей догадки мужчина сказал:

— Моё имя Угалусан. А ты Максим, так ведь?

Я кивнул.

— Как давно ты стал таким, массаса?

— Несколько лет назад.

— Тогда не удивительно, что ты ещё помнишь вкус маминых блинов.

— Я не помнил, — признался я.

Прошло без малого пятьдесят лет, сорок из которых я служил вампиру. Я забыл беззаботные детские годы и теплый мамин взгляд серо-зелёных глаз. Но сейчас почему-то явственно слышал шипение теста на чугунной сковородке и чувствовал аромат жареных блинов. Талонов на молоко не было, мама делала их на воде, а я крошил сахарную голову и с усердием перемешивал сахарный песок и творог.

Угалусан печально улыбнулся и кивнул собственным мыслям.

— Идём, — позвал он и вышел из комнаты.

Прежде, чем последовать за ним, я осмотрелся. Помещение напоминало больничную палату, только потолок и одна из стен были стеклянными. Тьма снаружи подступала, но яркий свет отгонял её. Кто и для чего построил этот комплекс, оставалось для меня загадкой, но я догадывался, что без нечисти тут не обошлось.

На кушетках у противоположной стены лежали двое: мой проводник, которого Угалусан назвал Юрким, и второй, что был с ним у катера. Они ещё спали. Сам учёный не был одним из нас, но внутри него таилась непонятная мне сила. Похоже, сородичи считались с этой силой, хотя не боялись её.

Я прошёл за ним по стерильному коридору в просторный кабинет, который отличался от палаты присутствием рабочего стола и стеллажей с бесчисленными папками. Каждая была помечена этикеткой, но я не понимал изображённые на ней символы. Не кириллица, не латиница и не арабица, а странные иероглифы. Я встречал надписи на японском и корейском, но на папках значились другие.

Угалусан опустился на простой деревянный стул с высокой спинкой и предложил мне сесть на металлический табурет перед ним.

На столе стоял гранёный стакан, забитый шариковыми ручками и карандашами. Некоторые карандаши погрызли. Не похоже, что дурной привычкой обладал Угалусан, он сидел ровно без единого движения, даже ногой не тряс.

— Откуда ты родом? — спросил он, открывая ежедневник и намереваясь делать записи по ходу разговора.

— Из Ростова, — ответил я непринуждённо.

Я чувствовал себя отдохнувшим и свежим, не смотря на голод, и не видел причин увиливать или грубить. В конце концов, мне дали приют, а те двое спасли мою шкуру. Честность и вежливость — меньшее, чем я мог отплатить.

— Далеко тебя занесло. Я когда-то был там проездом, но не встречал массаса. Город древний, с богатой историей, но такой маленький, что вашему брату там негде развернуться.

— Нет, я из Ростова-на-Дону, — уточнил я.

— Гм, — произнёс задумчиво Угалусан и черкнул что-то в ежедневнике. — И что привело тебя в наши края? — продолжил он расспрос.

— Ищу… себя.

Учёный отложил ручку и сцепил пальцы перед собой. Я словно сидел на приёме у психолога. Он сканировал меня изучающим взглядом, выявлял ложь и недосказанность в моих словах. Непонятно только для чего.

— Что побудило тебя на поиски?

В глубокой задумчивости я почесал ухо ногтем. Ответ плавал на поверхности, но почему-то я впервые понял, что настоящая причина укрылась от меня, и я не знаю, что сказать.

Несколько лет назад я пришёл к Дедушке и спросил, как подавить злобу, которая растёт внутри меня. Из-за случая — к счастью, единственного, — когда я потерял над собой контроль и едва не убил сородича, я лишился покоя. Я боялся причинить вред маме и собратьям. Дедушка поведал мне о своём путешествии на восток и поиске откровения, которое помогло ему лучше понять свою природу и приручить её. Но чужой рассказ не научил меня, как справляться со Зверем, и я отправился искать тот путь, который подходит мне.

То же я сказал Угалусану. Вряд ли он знал, что такое Зверь, я уточнил:

— …Это сущность, которая…

— Это искажённый проклятием Гений, — оборвал он меня на полуслове. — Божественная искра, но испорченная, изгаженная, извращённая. Она есть в каждом спящем, и каждый спящий однажды пробудится, но только не такие, как вы. — Его хриплый старческой голос сочился презрением. — Ты думаешь, что ищешь способ побороть свою убогую природу, но на самом деле просто бежишь от проблем. Вот такая проза — ты боишься взять на себя ответственность за принятые решения и выбор, который только предстоит сделать.

— Неправда, — огрызнулся я, — я ничего не боюсь.

— Потому что мёртв? Или потому что считаешь себя самым сильным? Или поскольку повидал такое, что другим не снилось?

Я скрипнул зубами и смолчал. Он читал меня как открытую книгу, и это раздражало. Смирять себя не пришлось — злоба не плескалась у краёв, лишь взбурлило негодование и тут же улеглось, успокоенное чьим-то лёгким касанием. Это Угалусан что-то делал со мной?

— Нет ничего постыдного в том, чтобы сбежать, — сказал он вдруг и вздохнул. — Поверь, все мы оказались здесь по той же причине. Но тебе среди нас не место.

— Я не собираюсь оставаться.

— Вот и славно.

Учёный достал из ящика стола странное устройство с сенсорным экраном и защёлкнул его на запястье широким наручем. Затем поднялся из-за стола и жестом предложил пройтись по лабораторному комплексу. Я нехотя поплёлся следом. Рассчитывал, что меня задерживать не станут, но, похоже, Угалусану приелась компания двух сородичей и он искал общения со случайным гостем.

…Главный зал комплекса оборудовали огромным количеством аппаратуры. Всё мигало разноцветными лампочками и светилось, всюду гудело, пиликало, позвякивало. Шипели записывающие устройства, и миллиметровка с графиками стекала на кафельный пол шуршащим водопадом. О назначении устройств мне не рассказывали, вели дальше.

Я попытался сам определить, что здесь изучают. Пригляделся и с изумлением заметил, что вместо настоящей аппаратуры использовались бытовая техника и рухлядь. В обычном электрическом чайнике обычным кухонным миксером смешивались реагенты, а образующийся газ уходил в гофру пылесоса. Телевизионная антенна, подключённая к граммофону без рупора, улавливала какие-то сигналы, которые записывались огрызком карандаша, примотанного синей изолентой к иглодержателю.

— Не делай этого, — попросил Угалусан, обернувшись так резко, что я едва не налетел на него. Он стал болезненно-серым, на лбу выступили крохотные бусинки пота, заострились скулы и подбородок. Достав платок из кармана халата, он промокнул лоб. — Не вглядывайся.

Его слова лишь усилили любопытство, но я понимал, что по какой-то причине моё внимание к загадочным устройствам вызывает у него хворь. Учёный пробежал пальцами по сенсорному экрану своего электронного наруча, и ему как будто полегчало. Кто он, чёрт возьми, такой, и почему всё вокруг такое странное? Не мог же он, в самом деле, управлять аппаратурой силой мысли? Я вспомнил о полтергейстах. Чушь, конечно, но никак иначе я не мог объяснить, почему техника работала сама по себе и совсем не так, как задумано.

— Я же попросил, — сердито произнёс учёный.

— Не могу отвлечься, — признался я и развёл руками. — Ладно… Расскажите про «гений», — предложил я, надеясь занять мысли.

Собеседник кивнул и продолжил путь в другой зал. Я не сводил взгляд с его широкой спины, но всё равно подмечал боковым зрением безумные вещи. Вот у стены в чугунной ванне с облупившейся эмалью лежала русалка, похожая на тех, что напали на меня. Она спала. А может, не спала. Уточнять не хотелось.

— Гений, как я уже говорил, это Божественная искра, дарующая просветление, — ответил Угалусан. — Она есть в каждом человеке, но дремлет до поры. Те, в ком Гений пробуждается, возвышаются и познают мир способами, совершенно отличными от привычных спящим. Но есть те, в чьих мёртвых телах зарождается извращённое подобие жизни. Их проклятая кровь пропитывает Гений и отравляет его. Эти несчастные более не способны пробудиться, не способны увидеть мир таким, каким его вижу я.

Презрение Угалусана витало хлопьями пепла в воздухе и оседало гарью во рту. Невыносимо было идти рядом с ним. Его ядовитые слова побуждали меня ненавидеть самого себя. Я отмахивался от них и злился, и не понимал, как можно унижать тех, кого сам же пригрел на груди. Бесцеремонное лицемерие.

— Что, никаких исключений? — спросил я ехидным тоном.

Учёный обратил на меня через плечо снисходительный взгляд и покачал головой.

— Ты, верно, думаешь, что я ханжа. Пожалуй, так и есть. — Он сокрушённо вздохнул. — На такой глубине мало кто способен выжить, что уж говорить о постоянном пребывании. Я пользуюсь всем, что преподносит мне судьба. Мои компаньоны снабжают меня пищей и оборудованием с суши, и новости, конечно, сообщают. Взамен я даю им защиту и кров.

— Вернее сказать, кровь.

— Нет, — снова покачал головой Угалусан и широко улыбнулся, будто отвечал на глупые детские расспросы об очевидных вещах. — Моя кровь слишком ценна, чтобы расплачиваться ей за столь обыденные услуги. И вашу я тоже не принимаю, — добавил он, предугадав следующую реплику.

— Ну и что вы здесь изучаете?

— Вот, — Угалусан поднял указательный палец, — вот наконец правильный вопрос.

Он отошёл в сторону и указал на промышленный насос. Его широкие трубы уходили наружу комплекса через фундамент и спускались по обрыву глубже на дно озера. Насос беспрестанно перекачивал сотни литров пресной воды, тысячи в сутки…

— Нефть качаете? — пошутил я, хотя и такой вариант оставался вероятным.

— Лучше, — ответил учёный и, брезгливо коснувшись пальцами моего локтя, подвёл к столу с гранитной столешницей.

На нём громоздились вазоны и гранёные стаканы вместо колб и реторт, по прозрачным соломинкам медленно текла чёрная маслянистая жидкость. Огромные усилия я прилагал, чтоб не замечать псевдонаучную чертовщину. Нет, комплекс явно строил не Угалусан, иначе он давно развалился бы. Но что там плескалось? Неужто и правда нефть? Но зачем её гонять по трубкам и фильтрам?

Учёный взял наполненную рюмку и подставил вместо неё чистую. С соломинки сорвалась густая чёрная капля и расплескалась по дну рюмки.

— Попробуй, — предложил Угалусан.

— Чего? Пробовать это?

Я скуксил физиономию и поводил носом над странной жижей. Это была не нефть. Теперь я ощущал запах таинственной жидкости, словно прежде его скрывали от меня. Это была витэ.

Ни с чем несравнимый аромат крови. Такой крепкий и упоительный… Невероятный. Ничего подобного я прежде не чувствовал. От одного лишь запаха переворачивалось и ныло нутро. Неужели я могу выпить её? Нет — должен! Я выхватил рюмку из протянутой руки и опрокинул в рот. Слишком густая. Как медленно она текла по стенке… Чёрт! Я слизал языком. Яркой вспышкой восторга взорвался её вкус — многогранный, глубокий, восхитительный… Ничего подобного я прежде не пил. В мои руки попал божественный нектар. С каждой каплей я делался сильнее, прочнее, проворнее — становился лучшей версией себя. Мне нужно больше… Я хочу ещё! Я должен получить всё, что есть! Эта сила должна быть МОЕЙ!

Ледяной ладонью сжало сердце. Чёрным дымом заволокло глаза. Накрыло тишиной. Я замер недоумевая и дрожа. Шевелилось под ногами холодное слизкое нечто. Я опустил глаза, но видел только тьму. Липкое ползло по ступням, по голеням, по бёдрам. Я шагнул в сторону, но не сдвинулся ни на шаг. Взобралось по спине, объяло грудь, заползло на плечи и растеклось плёнкой по рукам до кончиков пальцев, обхватило подбородок. Я тряхнул головой, но оно не отпускало. Тьма стала кожей, заполнила вопящий рот, залила внутренности чёрной кровью.

Я узрел.

Оно было всем. Всё, чего касался взгляд, было им. Бездонная пучина. Бездна. Суть ночи. Я видел его, а оно видело меня.

Смешалось, закрутилось, перевернуло. Вспыхнуло ослепительным.

— Очухался наконец, — раздался голос Юркого.

Его грубое лицо закрыло яркий операционный светильник и ухмыльнулось. Я покрутил тяжёлой головой. Не соображал, что случилось. Мысли заволокло туманом.

— Как самочувствие, Максим? — поинтересовался Угалусан без искреннего беспокойства.

— Что это было? — спросил я, прикрыв глаза ладонью, и повернулся к учёному. — Что ты мне дал?

— Кровь древнего массаса, — ответил он просто и добавил: — Очень древнего. Признаться, я понятия не имею, что он собой представляет и как давно лежит на дне Байкала. Мои предшественники, увы, тоже не разобрались в вопросе. Они даже не знали, что изучают вурдалака. Это их и сгубило. К счастью, Молот и Юркий помогли мне выяснить столь важную деталь прежде, чем я разделил участь коллег.

Угалусан смерил сородичей подобием доброй улыбки, но оценил её только Юркий, гордо расправив широкие плечи. А я ничего не понимал. Меня зачем поить?

— Дело в том, что мои… приятели, — нашёлся учёный, — принципиально не употребляют кровь Чёрного, а я изучаю её влияние на живых и неживых. Я не мог рисковать и просить у тебя информированное согласие, Максим. Сейчас ты наверняка обескуражен и зол, но, в конечном счёте, ты поймёшь. Это работа всей моей жизни, а финансирования и господдержки у меня нет. Я беру всё, что даёт Байкал. А сверхъестественных туристов вроде тебя — в первую очередь.

Прилив ярости поднял меня с кушетки и толкнул к Угалусану. Он побелел от страха и отшатнулся, едва не рухнув на зад, но я не дотянулся до него. Молот и Юркий схватили меня под локти и усадили обратно. Они превосходили меня силой.

— Тише, юнга, — пробасил Молот, разглядывая меня змеиными глазами. — Чёрный отпустил тебя, значит, ещё потопчешь сушу.

— Вот именно, — подтвердил учёный. Он расслабился, но дистанцию сохранял. — Учитывая предыдущие эксперименты, я ожидал, что ты свихнёшься. Рад, что этого не случилось. Теперь у меня достаточно образцов крови и тканей для изучения.

— Чё ты мелешь? Пустите вы! Суки!

Я подался вперёд, силясь высвободиться, но пустое…

— Я говорил, не хер соваться в озеро, — сказал Юркий, кривляясь. — С тебя всё ещё должок.

— Ты прав! — просиял я и, заглянув сородичу в тёмные глаза, приказал: — Побей Угалусана.

Юркий почесал свободной рукой темечко и нахмурился. Вот же!

— Так он тебе заливал, — басовито рассмеялся Молот.

— Падла! — обиделся второй и врезал по лицу. Не больно, но неприятно.

Я собрал во рту кровь и плюнул в него. Юркий взвизгнул и, отпустив меня, принялся оттирать морду рукавами лабораторной хламиды. Молот встряхнул меня и пригрозил крупным жесткокожим кулаком.

— Ни черта я не заливал!

— Знаю. Это чтоб малой не сачковал, — усмехнулся он. — Я давно плаваю в ночи и знаю, что твоя уловка работает только на тех, у кого юшка жиже. — Молот оскалился двумя рядами заострённых зубов и щёлкнул пальцем по лбу. — Куда тебе с нами тягаться, салага.

— Я понимаю, вам скучно, — снова заговорил Угалусан, сложив руки на груди, — но давайте прощаться с нашим гостем. На сегодня ещё много дел.

— У нас их каждую ночь выше ватерлинии, — огрызнулся озёрник.

Он стащил меня с кушетки и повёл прочь из лаборатории. Юркий плёлся следом и тёр влажной ветошью лицо. Голова до сих пор шла кругом, но мне хотелось скорее забыть обо всём и свалить подальше.

— Ах да, — бросил вслед Угалусан, — я восполнил те объёмы, что взял для исследований. Конечно, кровь не моя и не твоих собратьев, если это важно. Надеюсь, ты примешь во внимание мою щедрость. И ещё: если заметишь что-то необычное, напиши мне письмо.

— Пошёл ты! — гаркнул я, развернувшись, но Молот вернул меня на прежний курс ощутимым пинком.

Меня выволокли по слепящему белому коридору в шлюз. Юркий опустил рычал за дверью, и шлюз начал заполняться водой. Я уже забыл, насколько она холодная. На мгновение показалось, что я наступил в лаву, но ощущение нестерпимого жара тут же сменилось студёным касанием.

— Помнишь про глубинный пот? — спросил Молот, смыкая ладонь на моём предплечье. — Готовься.

Конечно, забыл. Я мысленно поблагодарил сородича. Чёрт знает, что там восполнил Угалусан, но голод душил, словно я не ел месяц. Терять сейчас кровь было некстати.

Шлюз наполнился и дверь наружу открылась. Мы выплыли навстречу тьме.

Лабораторный комплекс светлым пятном теснился на уступе скалы посреди густой чернильной пелены. Я ощутил леденящее дыхание смерти. Кто-то наблюдал из глубины. Постороннее присутствие не оставляло меня ни на мгновение. У клубящейся темноты были глаза, и они смотрели пристально. Алкали мою душу. Усилием я подавил тревогу, прижал к ногтю трясущегося Зверя. Ему больше не было комфортно на дне. В этом наши чувства сходились.

Жестами Молот показал Юркому, что не нужно сопровождать нас. Он ответил также жестом и растворился во мраке. Озёрники не замечали взглядов холодных мёртвых глаз. Знали о них, потому и не пили чёрную кровь, но не замечали. Как бы я хотел тоже не обращать на них внимания.

Молот указал рукой вверх и устремился к луне, скрытой от нас толщей воды. Он плыл быстро, но не как Юркий. На то он и был Юрким. Я взглянул вниз, куда уходили стальные трубы насосов, качавших витэ древнего. Какой он? На что похож? Те, кто построил комплекс, видели его. Они вонзили в его мёртвое тело буры, вытянули из раздутой плоти почерневшую за века кровь, разбавили её, густую от могущества, пресной водой. И сдохли все. Кроме Угалусана.

Узкая расщелина, проглотившая серые артерии труб, виделась раскрытым глазом. Чёрная склера, чёрная радужка, чёрный зрачок. Я должен отвернуться, я не должен всматриваться в Бездну, потому что свет — единственная надежда — меркнет. Полусфера комплекса уже далеко, его яркое спасительное свечение остаётся позади, а Бездна окружает.

Я зажмурил веки и представил в ладони перед лицом язычок пламени. Зверь зарычал утробно — даже образ огня не нравился ему. Но он научен. Огонь мой друг. Опасный и пугающий, но друг. А теперь и нечто большее. Воображаемый огонёк успокаивал. Я чувствовал его тепло, отгоняющее могильный холод. Словно настоящий, он омывал сердце надеждой.

Путь наверх обошёлся без приключений. Всё пережитое и увиденное прежде стало далёким и искажённым, словно отражение звёздного неба в озере. На сушу я выбрался поздней ночью, но точного времени не знал. На каменистом берегу были только я и Молот, а вокруг теснилась тишина, которую баюкал шелест волн. Они ласково лизали гальку.

— Откуда ты нырял? — спросил озёрник.

— С мыса, у заброшенного маяка.

— Тебе туда километров пятнадцать, — указал Молот.

Я выжал майку и поглядел сердито. Он запросто мог отволочь меня на место за час, но я честно признался самому себе, что не полезу снова в озеро. Чёрт, да я вообще ни в одну реку не войду теперь, пусть даже у меня не будет выбора! Ладно уж, пробегусь на своих двоих, заодно обсохну.

Мы разошлись не прощаясь. Никто не намеревался увидеться снова и не желал друг другу удачи, хотя мне она понадобится.

Шлёпая по выглаженным камням, укрывавшим берег, я думал о словах Угалусана. Что необычного может случиться со мной? Я уберусь подальше от Байкала и впредь стану обходить его за многие и многие километры. Могла ли Бездна добраться до меня, несмотря на это? И что сделает со мной, если доберётся?

Ночь сделалась тёмной и неуютной. Я спешил вернуться к машине и закурить. Предвкушал, как буду жечь пламя зажигалки и смотреть на него, пока глаза не высохнут или не закончится бензин. Скорее бы на свет…

Заметил огонь. На берегу поодаль сидела группа молодых людей. Они пили и танцевали у костра. Долгожданная безмятежность ласково укутала меня. Я приблизился и поприветствовал ребят. Ночь скрывала моё бледное измождённое лицо неясными тенями, и они не испугались меня. Я усыпил всех и выпил каждого понемногу, заботясь о том, чтобы никто не пострадал сильнее нужного. Жар костра и алкоголь в их крови совершенно уняли тревогу.

Посидев у пламени недолго и согрев промёрзшие мышцы, я разбудил ребят и отправил по домам, а сам поплёлся дальше. Когда я наконец дошёл до своего автомобиля, время неумолимо приближалось к рассвету. Предстояло искать новое убежище. Идея ворваться в чьё-то жилище и спрятаться на чердаке уже не казалась хреновой. Всяко лучше очередного подводного приключения.

Я выкурил одну за другой несколько сигарет, подолгу глядя на тлеющий табак. Сытость и тепло оберегали меня. Я больше не чувствовал связи с Бездной. Нет, ничего со мной не произойдёт и никаких писем я писать не буду. Усмехнулся, подумав, какой же дурак этот учёный, он ведь не сказал, куда их отправлять. А затем вспомнил, словно знал всегда, почтовый адрес. Чёртов придурок долотом выдолбил его в моём мозгу.

Я выщелкнул пальцем бычок и развернулся к озеру. Подобрал под ногой тяжёлый круглый камень и швырнул так далеко, что он растворился в темноте. Лишь по приглушённому всплеску я понял, что он не канул в никуда.

— Провалитесь в пасть вашему массаса! — прошипел я, сжимая кулаки.

Сев в машину и скрипнув коробкой передач, я выехал с берега и рванул к спящему посёлку. Сегодня я ещё побуду в вашей власти, думал я, но завтра настанет новая ночь.