Взгляд в зенит: О тех, кто видит Мудреца

Говорят, что человек — это единственное существо, способное на бескорыстное созерцание. Но в мире, где всё должно приносить плоды, а каждый час обязан быть оправдан трудом, созерцание часто путают с пустой блажью или ленью.

Жила-была девочка, чей взгляд вечно был прикован к небу. Для её матери мир был понятным и тесным, как огород за забором: картошка должна быть окучена, корова подоена, а Луна... Луна была лишь «ночным солнцем», бесполезным фонарем, который светит в окно и мешает спать после тяжелого дня. Мать видела в застывшей фигурке дочери не чудо, а поломку в налаженном крестьянском быту. «Что ты там высматриваешь? — ворчала она, вытирая руки о фартук. — Луна как луна, плешь на небе». В этой фразе крылась главная трагедия: привычка обесценивать всё, что нельзя положить в погреб или продать на рынке.

Отец же был другим. Он не спорил с бытом, он просто строил над ним второй этаж — этаж смыслов и тихой радости. Он подарил дочери не просто спутник Земли, он подарил ей Звездного Мудреца.

Однажды, когда мать в сердцах пригрозила зашторить окна, лишь бы дочь не отвлекалась от чистки овощей, отец присел на завалинку и негромко рассказал: «Знаешь, в старину шли по дороге три мужика, тащили тяжеленные тачки с камнями. Одного спросили: "Что ты делаешь?" Тот сплюнул: "Будь она проклята, эта работа, спину гну". Второй ответил: "Семью кормлю, за это копейку малую платят". А третий поднял голову, улыбнулся и говорит: "Я, братцы, храм строю!"»

— Так и здесь, — добавил отец, кивнув на небо. — Мать камни считает, а мы с тобой — Храм строим.

Он рассказал ей, что в серебряных кратерах живет Звездный Мудрец. Он сидит там вечность, храня в своей памяти все добрые мысли, сказанные на Земле, и ждет, когда кто-то посмотрит вверх, чтобы передать ему негласный привет. Сказать об этом ребенку — значит научить его эмпатии к бесконечности. Это значит объяснить, что мир не пуст и не враждебен, пока в нём живет живое слово и память.

Девочка росла, и вместе с ней росла пропасть между её внутренним небом и суетным миром. В школе ей подсовывали учебники с сухими фактами о безжизненном реголите и вакууме. Учительница в строгом пиджаке улыбалась снисходительно, как улыбаются «знающие» — тем, кто «чувствует». Для науки Мудрец был игрой света и тени, для соседей — признаком странности, для матери — «отцовской блажью».

Но отец стоял на своем. «Смотреть ввысь — не грех, — говорил он, закручивая самокрутку и глядя в ночную синеву. — Хуже никогда не поднимать глаз от земли». Его философия была проста: те, кто запрещает другим видеть тайну, сами глубоко несчастны в своей «правильности». Они живут в мире без горизонта, где жизнь — это только путь от борозды до подушки.

— Неужто только ради щей да лаптей живем? — тихо спрашивал он жену. В этом вопросе звучал приговор существованию, лишенному поэзии. Зачем растить хлеб и строить избы, если в конце дня ты не можешь поднять голову и восхититься тем, что над тобой раскинулся Божий мир, в котором на далекой Луне сидит твой собственный, выдуманный, но живой Мудрец?

Прошли годы. Время, которое мать когда-то мерила только усталостью в пояснице, теперь стало измеряться лунными фазами. Отца не стало, и в доме воцарилась та самая тишина, о которой мечтает строгий прагматизм. Но именно в этой тишине мать вдруг осознала, что Луна — это не просто небесный камень. Это зеркало любви.

Когда взошла очередная полная луна, залив избу холодным молочным светом, она увидела в ней не «пухлый шар», а отражение того тепла, которое муж передал их дочери. Сказка о Мудреце оказалась прочнее бревенчатых стен и железных законов нужды. Она стала мостом, по которому можно было дотянуться до тех, кого уже нет рядом.

Оказалось, что смотреть на Луну — это не значит убегать от жизни в деревне. Это значит делать эту жизнь шире, впуская в неё свет, который не гаснет, даже когда в окнах гаснут лампы. И пока в небесном безмолвии живет Звездный Мудрец, человек никогда не будет одинок в этой огромной, суровой и прекрасной Вселенной.

Новрос Гилдеев