What's in your head?

После целой вечности ожидания что-то стало меняться.

Внезапно я понял, что вижу.

Смотреть, правда, было особо не на что – вокруг было темно, как в могиле. Я умер? Судя по тому, что я вообще ничего не чувствую – похоже на то. Говорят, если после сорока у вас ничего не болит, значит, вы умерли. У меня ничего не болело, но и чувствительности не было – я не чувствовал ни рук, ни ног… в общем, ничего. Но видел, правда, видел только всё ту же непроглядную мглу.

Затем пришли звуки. Звук. А точнее, голос. Женский, или даже девичий, приятный, такой называют почему-то «грудной». И голос сказал одну-единственную фразу:

- Ну всё, теперь мне пи…, - нет, пожалуй, последнее слово я упоминать не буду. В конце концов, к нему есть и приличные синонимы: амба, капут, гаплык…

Прежде, чем я что-то подумал, я произнёс:

- Это ещё почему вдруг?

Ответом мне стали всхлипы. От них мне стало не по себе. Женский плач вообще действует на мужчин, кхм… не самым лучшим образом.

- Да не ревите Вы, не знаю, как вас там зовут, - сказал я мягко. – Если Вы попали в беду, давайте подумаем, как из неё выпутаться.

Эх, вот такая наша мужская доля. Я понятия не имел, с кем вообще разговариваю, но эти всхлипывания… когда женщина плачет, нормальный мужчина чувствует непреодолимую потребность помочь. Хотя бы для того, чтобы этот плач прекратился.

Мои слова, однако, вызвали странную реакцию:

- О чём подумать? – сквозь плач прорвался истерический смешок. – Зачем тянуть, давайте уже, делайте своё дело.

- Какое дело? – не понял я.

- Как будто я не знаю, как джинны поступают с одинокими путниками! – ответила она с вызовом. – Вы выпьете мою душу и займёте моё тело!

Откровенно говоря, я был сбит с толку. О чём это она вообще?

- Полцарства за китайский фонарик, - пробормотал я себе под нос. – Включите свет, темно дышать!

И, словно по сигналу, свет включился, осветив место, где я находился. А находился я в небольшой комнатке, метра три на четыре, не больше, зато с очень высоким потолком. Серые стены, на вид – бетонные, с какими-то нишами, в которых стояли бетонные же параллелепипеды. Пол в чёрную и белую клетку. Сводчатый потолок, по сторонам которого располагались источники света. Дверь с различимой за ней лестницей….

В комнате не было никого, кроме меня и моей собеседницы, оказавшейся девушкой лет двадцати пяти. Худенькая, если не сказать, хрупкая; довольно чумазая, а главное – рыжая, притом, очевидно, не крашеная, так как рыжими были не только спутанные волосы, довольно коротко обрезанные, но и ресницы, и даже брови были рыжеватыми. Цвет глаз я определить не смог, поскольку…

…поскольку моё месторасположение в этой комнате меня несколько удивило – похоже, я находился на высоте два с половиной – три метра от пола. При этом я не мог взглянуть прямо себе под ноги, чтобы убедиться в наличии этих самых ног, и, если на то пошло, рук; конечностей я по-прежнему не чувствовал, впрочем, как и остального тела. Возможно, я бесплотный дух? Как же я тогда вижу и говорю?

Одета моя собеседница была скудно – коричневые шорты, майка непонятного цвета, хорошо обтягивающая, хм, фигуру (именно это обстоятельство позволило мне безошибочно определить, что это именно девушка, а не парень-подросток). На ногах – нечто вроде индейских мокасин – не то сапоги, не то толстые носки, прикрывающие щиколотку. Рядом с ней на полу стоял рюкзак с откинутым клапаном.

- Да будет свет, сказал монтёр, - заметил я. – Ну вот, теперь я Вас вижу, можно и поговорить.

- Как будто раньше не видели, - пробормотала она себе под нос. – Говорят, что джинны прекрасно видят в темноте.

- Очень рад за них, - сказал я. – А мне с этим не повезло.

- Заговариваете мне зубы, - заметила она. – А потом наброситесь, и… эх, а нам говорили, что Соломон Давидович всю вашу породу под корень извёл.

- Вы бы лучше представились, - заметил я, попутно стараясь получить хоть какой-то контроль над своим телом. Бесполезное занятие! Такое впечатление, что тела у меня вовсе нет.

- Разбежалась, - огрызнулась девушка. – Чтобы Вам легче было выпить мою душу и занять тело? Нет уж, сами справитесь!

- Да зачем мне пить Ваше тело?! – взорвался я. – Вы хоть это мне можете объяснить?

- Потому, что джинны всегда так делают, - ответила она, - именно поэтому Соломон Давидович сумел…

- Вы что, думаете, что я – джинн? – удивился я.

- А кем Вы ещё можете быть? – пожала плечами она. – На гуля Вы не похожи, на марида тем более... может быть, Вы шайтан?

- Сама ты шайтан, - сказал я, и попытался сплюнуть, но плевать оказалось нечем. Поскольку губ и языка я тоже, как бы, не чувствовал. – Приходит, обзывается… с чего ты вообще решила, что я джинн?

- А Вы себя в зеркало-то видели? – спросила она. О, интересно…

- Ты здесь видишь какие-нибудь зеркала? – поинтересовался я. Она отрицательно покачала головой. – Так как же я выгляжу?

- Как джинн, - ответила она. – Ростом в семь-девять локтей, зеленокожий, прозрачный. Нет, Вы не можете быть ни гулем, ни шайтаном, ни маридом. Вы абсолютно точно джинн. Нам с детства запрещали трогать предметы, на которых печать Давида Соломоновича, но я клянусь, на Вашем канопусе не было этой печати, значит…

- Канопус – это, вроде, звезда такая, - сказал я.

- Канопус – это древний сосуд, содержащий… - она замялась. – Ну, вообще-то, там могло быть что угодно. В незапечатанных канопусах часто находили чистую энергию. Или знания. Иногда очень странные. А в некоторых канопусах обитают духи: джинны, шайтаны…

- А гули? – спросил я. Это сумасшествие, кажется, начало распространяться и на меня.

- А гули – это просто стражи мастабы, - охотно поведала девушка. Кажется, она решила, что, пока мы ведём диалог, её душа будет в безопасности, поэтому принялась косплеить Шахерезаду, травя байки из тысяча и одной ночи. Во всяком случае, джинны и шайтаны – это точно что-то из арабского фольклора, правда, остальные её непонятные слова я так и не расшифровал.

Кстати, слушая девушку, я попутно пытался… не знаю, как это описать. Поймать сам себя, что ли. Мало того, что я не чувствовал своего тела – я, в общем-то, не помнил, кто я вообще такой. А может, я и правда джинн? Тогда почему я этого не принимаю на подсознательном уровне? С другой стороны, а кто я тогда, если я не джинн?

- Вырастет из сына джинн, если сын – джиннёнок, - пробормотал я. Нет, какие-то воспоминания у меня были, но они всплывали на поверхность хаотично, как обломки погибшей подводной лодки. Например, я откуда-то знал, что язык, на котором мы общались, называется русским, и он для меня родной. А все эти джинны и шайтаны – персонажи из совсем чужой культуры – арабской, ближневосточной, персидской… – А откуда вообще берутся джинны?

- Из канопусов, - с готовностью ответила девушка. – Хотя канопус для джинна – это, скорее, темница. Любой джинн, по неосторожности выпущенный из канопуса, тут же съедает душу того, кто его выпустил, овладевает его телом и разрушает свой канопус.

- Что-то я не голоден, - заметил я. – Во всяком случае, есть тебя мне не хочется.

- Почему? – удивилась она. Я мысленно пожал плечами, поскольку физически пожимать было нечем:

- Может быть, потому, что у тебя нет красной шапочки?

- Я Вас не понимаю, - призналась она.

- А я тебя не понимаю, - ответил я. – Все эти джинны, мадриты и прочие шайтаны мне вообще ни о чём не говорят. Так что, если тебе хочется отсюда удрать – скатертью дорожка. А на счёт твоей души не волнуйся, я бы лучше пирожков с ливером отведал.

Она робко захихикала:

- Джинны не едят пирожков. Они вообще не питаются человеческой пищей. Она для них слишком грубая.

- А чем же они тогда питаются? – спросил я.

- Душами, - ответила она. – Как и мариды, и шайтаны. А гули пьют кровь, если высшие, или едят плоть, если низшие.

- В наше время таких называли вампирами, - сказал я, пытаясь понять, когда это было – наше время. – И упырями соответственно.

- Ещё говорят, что дикари кормят джиннов, шайтанов и маридов, сжигая разную снедь. Но в Пограничье таких ловят и на кострах сжигают.

- Чумазое средневековье, - фыркнул я. – Но, вообще-то, я не шутил, ты можешь свободно покинуть мою холостяцкую квартиру, в любой момент.

- Вообще-то, не могу, - ответила она. – Дверь закрыта.

- Так открой её! – посоветовал я. Она фыркнула:

- Зачем Вы надо мной издеваетесь? Сами же знаете, что двери мастабы изнутри открыть невозможно…

- Ты хочешь сказать, что мы тут в ловушке? – спросил я. Таинственной мастабой девушка, очевидно, называла это помещение. Она кивнула, не ответив. – Не, так не годится. Так ты из-за этого так расстроилась?

- Ну, да, - нехотя призналась она. – А Ваше явление было последней каплей. Я взяла Ваш канопус, осмотрела его, думала, может, это духовный ключ от дверей мастабы. Иногда такое встречается. Хотя, кажется, эту мастабу обнесли ещё до меня, и ключ с собой утащили. Но я подумала – а вдруг? Случайно активировала канопус, а там Вы.

- Замечательно, - сказал я, – ну, как бы там ни было, а я попробую выбраться отсюда. Мне здесь неуютненько. – С этими словами я попытался двинуться в сторону двери…

И не смог. Потому что, если честно, вообще не понимал, как двигаться. Для того, чтобы идти, нужны ноги. Чтобы лететь – крылья. У меня, по моим ощущениям, не было ни рук, ни ног. В принципе, ничего, даже хвоста.

И захочешь сделать зарядку, а нечем. Бывает ли зарядка для джинна? Это если я джинн, конечно.

Рыжая покачала головой:

- До тех пор, пока Вы не завладеете чьим-либо телом, Вы не можете удалиться от своего канопуса. Потому я и говорю, что я обречена. Моё тело нужно Вам для передвижения. Даже если Вы не хотите выпивать мою душу, Вы вынуждены будете овладеть им, чтобы покинуть мастабу. Не буду врать, у Вас это получится.

- С чего ты так решила? – спросил я.

- Потому, что эта мастаба принадлежит Вам, - ответила она. – Иначе вам не удалось бы зажечь в ней свет. Или Вы думаете, что мне нравилось сидеть здесь в потёмках? Но свет включить могли только Вы. И замок тоже только Вы сможете открыть, он на Вашу ка настроен.

Мне хотелось задумчиво почесать затылок, но, во-первых, в присутствии дамы это неприлично, а во-вторых, чтобы почесать затылок, надо, чтобы он хотя бы был.

- Слушай… - сказал я. – Ок, ты не хочешь называть своё имя, не знаю, почему, но, может, у тебя есть какое-то прозвище? Мне же надо тебя как-то звать!

Она махнула рукой:

- Какая уже разница! Меня зовут Антонина, можете звать меня просто Тоня. Так-то я боярыня Антонина Морозова.

Вот тебе раз. Боярыня Морозова. И как это сочетается со всем этим винегретом из шайтанов и канопусов? Имя-то явно русское!

Она расценила моё молчание по-своему:

- Да, мы из свиты Наместника.

- Надеюсь, ты мне потом об этом подробнее расскажешь, - сказал я, обдумывая свой план. – Скажи мне, Тоня, а этот ригель… тьфу, канопус – он тяжёлый? Унести сможешь?

- Вообще-то, я его в рюкзак хотела засунуть, - ответила она, - пока вас случайно не вызвала.

- Ладушки, - я бы кивнул, если бы было, чем кивать. – А что такое ка? Надеюсь, это не прозвище, хм, большого удава?

Она пожала плечами:

- Ка – это ка, то, что заставляет тело двигаться. У джиннов оно накапливается, с его помощью они творят свою магию.

- То есть, если я джинн, то у меня должна быть магия? – переспросил я.

- Ну, Вы же заставили свет зажечься? – ответила она.

Кстати, а как я это сделал? Мог ли я зажечь свет дурацкой присказкой? Потому, что вручную я, наверно, не смог бы это сделать. Ввиду отсутствия рук, не говоря о том, что я понятия не имею, где выключатель…

Но ей, в принципе, об этом знать не обязательно. Слабость и беззащитность – слишком сильное оружие женщин против гетеросексуальных мужчин. Признаюсь, мне эта замухрыжка уже была симпатична, несмотря на перепачканную мордаху и всколоченное воронье гнездо вместо причёски. А поэтому пока стоит подержать её на расстоянии вытянутой руки… которой у меня, судя по моим ощущениям, вообще нет.

- Вот видишь, - сказал я. – У меня есть магия. И я могу выпить твою душу. Но не сделал ни того, ни другого. Может быть, не стоит меня так бояться?

- Я не знаю, - сказала она, всхлипнув. – Я уже, в принципе, ничего не понимаю. Если верить легендам, Вы давно должны были пожрать мою душу, тем более, что ваша мастаба была запечатана сотни лет, и Вы наверняка проголодались. А вместо этого Вы ведёте со мной беседы, да ещё и пытаетесь успокоить. Что Вы от меня хотите?

- Для начала, я хочу, чтобы ты поднесла мой… как эта хренотень называется, напомни?

- Канопус? – неуверенно сказала она. Я кивнул, ну, или, точнее, представил себе, что кивнул:

- Ага, вот именно его. Поднеси мой канопус к двери. Я попробую открыть замок.

- И что дальше? – спросила она.

- И ты сможешь убраться подальше отсюда, - сказал я. – Раз уж тебя так пугает моё общество.

Внезапно, она опять всхлипнула:

- Дело в том… дело в том, что мне некуда идти. И я не знаю, что делать дальше.