XXXIII. Соль веры

— О, всемогущее Прескорбное Чудо, во имя Сыновей твоих, прошу, услышь молитву мою, укажи путь мне!

Слова судорожно вырывались из губ и развевались на ветру снежной пылью. Передо мной раскинулось озеро, скованное льдом, трещины которого, словно зияющие раны на лице земли, расходились во все стороны, грозясь поглотить меня в любую секунду. Я дрожал: от мороза, пронизывающего насквозь мою бренную плоть; от тумана, густого и белого, как выцветший саван, что стелился над поверхностью, скрывая горизонт; от страха, неодолимого и всепоглощающего.

Ноги, налитые свинцом, едва двигались. Каждый шаг отдавался болью, каждый вздох – мучительным усилием.

«Где я? Как сюда попал?»

Одно я помнил отчетливо – молитву, бесконечную, отчаянную молитву, которая, как мне казалось, не достигала небес.

В тумане, словно призраки, возникали человеческие фигуры. Они появлялись точно в унисон моим шагам – чем быстрее я шел, тем больше ледяных статуй застилало горизонт. Их лица, искаженные агонией, были обращены к небу. Они были моими предшественниками, братьями по несчастью, застывшими в вечном ожидании Чуда. Теперь они покоились здесь, заточенные в вечном сне. Их тела, хрупкие, как иней, медленно разрушались под воздействием ветра и времени. Их молитвы не услышаны, надежды – разбиты, лишь слезы, застывшие в виде солёных кристаллов, напоминали о том, что когда-то эти несчастные люди были живыми.

— Они тоже искали спасения… — прошептал я в страхе.

Паника, холодная и липкая, сковала меня. Я ускорил шаг, но все усилия были тщетны. Молчаливые свидетели безысходности, они повсюду, их безмолвие пронзало сильнее любого вопля. Я чувствовал, как тонкая нить надежды, связывающая меня с жизнью, рвется, обрывается, оставляя меня в объятиях нарастающего отчаяния.

Время потеряло всякий смысл, растворилось в серой мгле. Молитвы обращались в отчаянный крик в пустоту, они не приносили облегчения, они были отражением моего бессилия перед ликом Тьмы, моего жалкого сопротивления неизбежному.

Внезапно ноги подкосились. Я рухнул на лед и замер. Острая боль пронзила виски. Подступала темнота. В отчаянии, с мокрыми обрывками молитвенника в одной руке и медной подвеской Первого Сына Чуда в другой, я взмолился к Всевышним в последний раз:

— О, всемилостивые Высшие воли… простите за грехи мои… за слабость мою. Если достоин я… укажите путь к свету, да примите покаяния мои…

— Исайя…, — голос, тихий, но пронзительный, как звон колокольчика, развеял пелену бреда.

Я открыл глаза, всё расплывалось передо мной, словно миражи в пустыне. Голова раскалывалась. Я попытался пошевелиться, но каждый мускул тела противился усилиям.

Надо мной склонилась девушка, лицо её было скрыто белым капюшоном, но я чувствовал на себе её взгляд, спокойный, внимательный, словно взгляд опытного врача. Её рука, нежная и прохладная, лежала на моём лбу, прикрывая его белым платком. Тонкая и мягкая ткань впитывала лихорадочный пот, даруя долгожданное облегчение.

— Спокойно, Исайя, ты в безопасности. Мы – сёстры Милосердия из братства Целователей Ран – прошептала она, её голос звучал как успокаивающий бальзам. Я попытался ответить, но из горла вырвался лишь хриплый стон. Она улыбнулась, улыбка была едва заметна, но я почувствовал теплоту и сочувствие.

— Сейчас будет немного больно.

Сестра осмотрела мои раны, аккуратно обработала их какой-то мазью, запах которой напоминал смесь трав и миро. Её движения были медленными, осторожными, каждое прикосновение было наполнено спокойствием и опытом, накопленным за долгие годы служения в этом мрачном месте. Когда платок на лбу высох, она аккуратно сняла его, сложила и передала другой девушке, смиренно стоявшей в тени. Лицо второй сестры было скрыто, но я чувствовал её присутствие, её пристальный взгляд.

— С этим платком мы сможем получить его признание, — прошептала сестра, слова её прозвучали как приговор.

Внезапно, я почувствовал, как что-то сдавило мою шею. Я схватился за горло, пальцы наткнулись на холодный металл – подвеска, которую я всегда носил, сжималась, затягивалась туже, словно змея. Я задыхался, кашель разрывал грудь, в глазах снова темнело.

На последнем издыхании мне удалось взглянуть на женщин, их лица, до этого скрытые капюшонами, были теперь отчетливо видны. Они улыбались, улыбки были искаженными, полными жуткой радости.

— Пощады…

Сёстры не отреагировали, продолжая наблюдать за моими мучениями с ужасающим спокойствием. Их глаза блестели, отражая мерцание свечей, освещающих комнату, и в этом мерцании я увидел не сострадание, а торжествующую жестокость. Это был ритуал, и я был его жертвой.

Глаза сомкнулись.

— Проклятье! Снова…

Бескрайняя ледяная гладь будто насмехалась надо мной. Я был для нее очередным странником, которого в скором времени поглотит сгущающаяся тьма.

Моё отражение приняло искаженный вид, лик во льду ехидно улыбался, я же, напротив, рыдал, в полном непонимании происходящего.

Дрожь… на этот раз от собственного бессилия и отчаяния. Я пал на колени и непроизвольно начал биться головой об лёд, словно прокаженный.

Удар. Ещё один. Лёд трескается. Кровь смешивается со снегом.

— Высшие Воли, где вы?! Вы слышите меня?! В чем заключается искупление мое, в агонии и смерти?! Нет, вы наслаждаетесь страданиями и безумием, что окутали бренную душу мою! Я отказываюсь от вас, от лживой милости, от немоты вашей! Я проклинаю вас! За каждую слезу, пролитую в надежде на спасение! Будьте же прокляты во веки веков!

Удар. Боль. Тупая, всепоглощающая боль.

Ветер подхватывал вырванные листы выброшенного молитвенника, кружил и уносил прочь, во тьму.

— Братья и сестры мои, да будет смиренным упокоение ваше, да будет вечен дух ваш. Я спешу к вам. Без страха. Без ложных надежд. Пусть холод станет безмятежным покоем для меня.

Удар.

— Исайя… Тише, друг мой, ты в безопасности, — из темноты донесся едва слышный женский голос.