Я

Первое, что я помню: меня просят сказать, сколько мне лет. Я показываю три пальца. Значит, мне три. В три я еще не умел говорить, поэтому изъяснялся жестами. Родился я семимесячным, 1600 грамм, синим с асфиксией, то есть — не дышал. И меня положили на ИВЛ, началась пневмония. Золотистый стафилококк, внутрибольничный, пришел из аппарата, который должен был заменить мне легкие. А в итоге убил их окончательно. Я еле выжил. Поэтому долго потом молчал, думал образами, а не словами (мне даже умственную отсталость диагностировали). Но к четырем годам все выровнялось. К счастью, никто в первые годы и не переживал по поводу моих мозгов. Для родившегося практически мертвым жить — уже достижение. Так они считали.

Потом — пять лет, грыжа, операция. Бабушка читает сказку про корову, которая забрела на аэродром. Мне нельзя смеяться, но я смеюсь. Больно от швов. Но не смеяться не могу. Смех = боль. Боль = смех. (Позже, когда я начну писать юмористические рассказы, в них всегда будет боль. А в трагических — переход на ржач.)

В палату пришел брат и принес мармеладки трех цветов. Только я понимал, насколько для него невероятно не съесть желтый (наш любимый цвет) и красный (они кажутся самыми вкусными), а подарить мне — ненавистному сопернику по играм и маминой любви — весь светофор! Немыслимая жертва.

(Самое забавное, что, не считая цветов, они все были одинаковые.)

Через пару недель мне снимали швы. Почему-то это было больно, и мне рассказывали про колобка. А я лежал на холодной кушетке и возмущенно думал: «Зачем она рассказывает сказки, будто я маленький?!»

Когда через двадцать лет я со смехом поведал эти свои мысли маме, она очень удивилась.

— Но ты и был маленький! — сказала она.

Конечно, она ошибалась.

Я не был маленьким или большим.

Я просто был. Всегда одним и тем же.

Да, я узнавал больше и жил дольше. Ноги и руки удлинялись, тело менялось (то к лучшему, то наоборот). Но сам я (внутри) оставался неизменным. Я будто натягивал одежду «16 лет», «первый юбилей», «25 лет»... Три, тридцать или все девяносто...

Самая большая мистификация — возраст.

Если вы меняете джинсы на слаксы, вы же не меняетесь изнутри? Если вы худеете, потом толстеете, потом худеете опять, сбриваете бороду, отращиваете волосы, ломаете руку, навсегда лишаетесь аппендикса, зуба, иллюзий, ноги... вы же все равно остаетесь собой?

С возрастом — то же самое.

А может, это только моя особенность? Тогда почему кто-то нет-нет да и признается: «Еще вчера мне было шестнадцать, а сейчас уже тридцать шесть! Ощущение, что моргнул — и вот: двадцать лет пролетело!»

(Просвистело и упало на столе, ага...)

Но, выходит, я не один такой?

Не вечный ребенок в теле взрослого. Нет. Просто...

Второе, что я помню: как подхожу к зеркалу и долго-долго смотрю на себя. Пытаюсь понять, что я такое есть. Мне три года, я не умею говорить, и поэтому не думаю словами. Я ощущаю себя, как, наверное, кот. Или любое другое животное, не умеющее складывать слова в предложения. Смотрю, а не думаю. Не говорю, просто чувствую изо всех возможных сил:

«Это я.

Это — я»