Я Александр III и инопланетянин.

ПРОЛОГ. НЕБЕСНЫЙ БОЙ НАД НЮРНБЕРГОМ

14 апреля 1561 года, утро. Город Нюрнберг, Священная Римская империя.

В то утро над городом взошло необычное солнце.

Люди, выходившие из домов, поднимали головы и замирали. Над крышами, над шпилями церквей, над мощёными улицами — там, где всегда простиралось только небо, творилось нечто, что не укладывалось в привычный мир.

Сначала появилось кроваво-красное светило, похожее на огромный шар. Оно висело низко, почти касаясь шпиля Святого Зебальда. Потом — ещё одно, поменьше, и ещё. Они не двигались по привычным небесным траекториям — они парили, колебались, словно живые.

А потом небо раскололось.

Тысячи людей — плотников, кузнецов, монахов, купцов, женщин с детьми — стали свидетелями того, что позже назовут «небесной битвой». Сотни очевидцев оставили записи. Городской совет Нюрнберга заказал художнику Хансу Глазеру запечатлеть увиденное на гравюре, которая сохранится на века, озадачивая потомков.

Из чёрного, словно железо, неба вынырнули цилиндры — три огромных, цвета потускневшей меди, длиной с городскую башню, по крайней мере - на вид с земли. Они кружились, сталкивались, расходились. От них отделялись кресты — чёрные, с изогнутыми концами, и шары, и трубы. Всё это двигалось с непостижимой скоростью, оставляя за собой дымные хвосты.

Люди падали на колени. Монахи читали молитвы. Дети плакали, прячась в юбки матерей. Но многие смотрели, разинув рты, пытаясь осмыслить: что это? Знамение? Битва ангелов? Или что-то другое?

В самом центре этого хаоса, среди вращающихся дисков и летящих крестов, появился огромный чёрный копьёобразный предмет. Он был тёмнее ночи, хотя вокруг сияло солнце. Он двигался медленно, тяжело, словно раненый зверь. И когда он проходил над городом, люди слышали гул — низкий, тяжёлый, не похожий ни на гром, ни на набат.

Потом всё кончилось.

Внезапно, словно по команде, небесные тела устремились к солнцу. Диски, шары, кресты, трубы — всё это понеслось ввысь, сливаясь в огненную массу, и пропало. Небо очистилось. Только лёгкий дымок тянулся над шпилями, тая на глазах.

Очевидцы рассказывали потом, что некоторые предметы упали на землю — за городскими стенами, в поле. Говорили, что находили куски металла, странно лёгкие, с невиданными письменами. Говорили, что их забрали городские власти и отправили в Вену, императору Фердинанду. Но что с ними стало потом — неизвестно.

Так закончилась битва над Нюрнбергом.

Но это было не единственное явление.

---

В том же 1561 году, 27 и 28 июля, а затем 7 августа, небо над Базелем вновь преподнесло людям загадку.

Там тоже видели шары и диски, кружащие в небе. Они сходились, расходились, сталкивались, и снова расходились. А потом из этой круговерти вынырнул огромный чёрный клин — такой же, как над Нюрнбергом — и медленно ушёл за горизонт, оставляя за собой чёрный след.

Базельские летописцы записали всё подробно, скрупулёзно, как люди, привыкшие вести счета и измерять время. Их записи легли в городские архивы, где пролежали столетия, вызывая споры и недоумение.

Что это было? Битва ангелов? Знамение перед грядущими войнами? Или что-то, чему нет названия в человеческом языке?

Тогда, в 1561 году, люди не знали ответа.

Они знали только одно: они видели нечто, что не вписывалось в их картину мира. Видели и запомнили на всю жизнь.

---

*«И в этот день, в час между пятью и шестью утра, явилось на небе множество диковинных знамений. Сначала явились два кроваво-красных диска, подобные солнцам, и три огромных цилиндра, и множество чёрных шаров, и кресты, и трубы, и меж ними шло великое сражение. И стояли люди, разинув рты, и не могли понять, что видели, ибо не было тому ни объяснения, ни смысла, пока не настал час и не исчезло всё».

Из нюрнбергской хроники, 1561 год.

---

Конец эпилога.

Книга первая. Тяжесть венца

---

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ПРОБУЖДЕНИЕ

1. Чужой потолок

Я открыл глаза и сразу же захотел найти, из чего застрелиться.

Это было не какое-то мимолётное желание, не суицидальный порыв — это было глухое, всепоглощающее, тоскливое осознание: опять. Снова. Неужели мало было двух жизней? Неужели нельзя просто умереть и остаться мёртвым? За что? Кто меня так ненавидит, что снова и снова запихивает в очередного императора России?

Я лежал не шевелясь, боясь пошевелиться. Тело было чужим — тяжёлым, огромным, не моим. Я чувствовал мощные плечи, широкую грудь, короткие пальцы. Запах лекарств, воска, ладана. Тихий шёпот за дверью. И эту странную, гулкую тишину, которая бывает только в императорских дворцах после смерти царя.

Справа, на стуле, сидела женщина в чёрном.

Она была одета в глубокий траур — от платья до маленькой шляпки, приколотой к тяжёлому пучку волос. Она смотрела в окно, за которым медленно кружил снег, и я видел её профиль — тонкий нос, мягкие губы, чуть усталые глаза. Она была красива той спокойной, зрелой красотой, которая не боится ни возраста, ни горя.

Я узнал её сразу. Дагмара Датская. Мария Фёдоровна. Минни.

Жена цесаревича Александра Александровича. А значит, я — Александр III.

— Минни, — прохрипел я.

Она вздрогнула и повернулась. В глазах её стояли слёзы, но она не плакала — только смотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Саша, — прошептала она. — Ты очнулся. Слава Богу. Врачи сказали, что это просто нервное потрясение, что ты будешь жить, но ты не приходил в себя почти сутки. Я уже не знала, что думать.

— Сутки... — повторил я.

— Папа... — она запнулась, и я увидел, как дрогнули её губы. — Государя императора убили. Первого марта. Ты знаешь? Помнишь?

Я помнил. Я помнил эту дату из учебников, из книг, из своей первой жизни историка. 1 марта 1881 года, на набережной Екатерининского канала, бомба народовольца Игнатия Гриневицкого смертельно ранила Александра II. Император умер через несколько часов в Зимнем дворце. На престол вступил его сын Александр.

— Знаю, — сказал я.

Мария Фёдоровна подошла, села на край кровати, взяла меня за руку. Её пальцы были холодными, дрожали.

— Саша, ты теперь император. Я знаю, тебе тяжело. Мне тоже. Но мы должны быть сильными. Ради детей. Ради России.

Я смотрел на неё и думал о том, что в моём мире её называли «милой душкой Минни» — за доброту, за верность, за то, что она пережила мужа на много лет и умерла в Дании в 1928 году, эмигранткой. Здесь всё могло быть иначе. Или нет.

— Минни, — сказал я. — Дай мне время. Прийти в себя нужно.

— Времени нет, Саша. Завтра первое заседание Государственного совета. Похороны отца. Аресты убийц. Ты должен быть готов.

Она встала, поправила платье, коснулась моей щеки.

— Я пришлю адъютанта. И врачей. А пока — отдыхай.

Она вышла. Я остался один.

Я лежал и смотрел в потолок, на лепнину, на тяжёлую люстру, и думал о том, что мне делать. В прошлые разы я попадал в тело молодого человека, полного сил, и у меня было время подготовиться. Теперь мне было сорок пять лет, я был императором великой мировой державы, и страна только что пережила убийство царя. Народовольцы готовили новые покушения. Либералы требовали конституции. Консерваторы жаждали крови.

— Господи, — прошептал я. — За что? Что я тебе сделал?

Ответа не было.

---

2. Первый день: бессонница и страх

Я не спал всю ночь.

Лежал с открытыми глазами, слушал, как за окнами воет ветер, как где-то в коридорах переговариваются караульные. В голове крутились обрывки воспоминаний из учебников, из монографий, из тех бесконечных книг, которые я прочитал в своей первой жизни.

Александр II, убитый 1 марта 1881 года. Бомба, брошенная Игнатием Гриневицким. Ещё одна бомба, брошенная Николаем Рысаковым, которая разнесла карету. Император, вышедший из кареты, чтобы помочь раненым, и получивший смертельный удар от второй бомбы . Он умер через несколько часов в Зимнем дворце, в кабинете.

В моём мире это было началом конца. После убийства царя-освободителя его сын свернул все реформы, начал политику контрреформ, и это привело впоследствии к революции 1905 года, а потом и к 1917-му.

Теперь я был этим сыном.

Утром, когда за окнами начало светать, я встал. Тело слушалось плохо — тяжёлое, неуклюжее, но я заставил себя подойти к зеркалу.

На меня смотрел Александр III. Крупный, мощный, с окладистой бородой и спокойными, тяжёлыми глазами. Он был похож на былинного богатыря — таким его рисовали на портретах, таким его запомнила история. Я смотрел на это лицо и думал: теперь это я.

В дверь постучали.

— Ваше величество, — голос адъютанта. — Граф Лорис-Меликов просит приёма.

— Впустите.

---

3. Граф Лорис-Меликов

Михаил Тариэлович Лорис-Меликов вошёл в кабинет тихо, с достоинством человека, знающего себе цену. Ему было пятьдесят шесть лет, он был героем русско-турецкой войны, генерал-адъютантом, министром внутренних дел, автором конституционного проекта, который Александр II одобрил за несколько часов до смерти .

— Ваше величество, — сказал он, кланяясь. — Позвольте выразить мои глубочайшие соболезнования. Россия потеряла великого государя.

— Благодарю, граф, — ответил я. — Садитесь.

Он сел, положив руки на колени. Я смотрел на него и вспоминал. В моём мире Лорис-Меликов был одним из последних реформаторов, пытавшихся спасти империю. Его проект предусматривал создание выборных представителей от земств и городов, которые должны были участвовать в обсуждении законопроектов . Это был первый шаг к конституции. Но Александр III порвал этот проект, назвав его «конституционной чепухой».

— Ваше величество, — начал Лорис-Меликов. — Проект, одобренный вашим отцом, готов. Осталось только утвердить его. Я понимаю, что сейчас не лучшее время, но...

— Граф, — перебил я. — Дайте мне время. Я изучу ваш проект. Но сейчас — похороны, аресты заговорщиков, наведение порядка в столице.

Он кивнул, но я видел, что он разочарован.

— Ваше величество, позвольте также доложить о ходе следствия. Убийцы государя задержаны. Руководитель «Народной воли» Андрей Желябов был арестован ещё 27 февраля, за два дня до покушения . Софья Перовская, организовавшая цареубийство, арестована вчера. Остальные участники — Николай Рысаков, Тимофей Михайлов, Николай Кибальчич, Геся Гельфман — также под стражей.

— Следствие ведётся?

— Да, ваше величество. Под личным руководством прокурора Муравьёва. Уже есть признательные показания.

— Хорошо, граф. Держите меня в курсе.

Он поклонился и вышел.

Я остался один с бумагами, с картами, с портретами предков на стенах.

---

4. Траур

Похороны Александра II были назначены на 7 марта.

Все эти дни Петербург жил в тяжёлом, гнетущем трауре. Чёрные флаги на зданиях, закрытые лавки, толпы людей на улицах. Гроб с телом императора стоял в Петропавловском соборе, и тысячи людей приходили проститься.

Я стоял у гроба часами, не шевелясь, не показывая усталости. Рядом — Мария Фёдоровна, дети — Николай, Георгий, Ксения. Все в трауре, все бледные, все сдерживают слёзы.

Люди подходили, крестились, кланялись. Я смотрел на их лица и думал о том, что они не знают, кто я на самом деле. Они видят императора, сына убитого царя. А я — историк, проживший три жизни, уставший, проклинающий судьбу за то, что она снова и снова швыряет меня в этот мир.

7 марта гроб опустили в землю. Прогремел артиллерийский салют, войска отдали честь. Я стоял и смотрел, как земля закрывает тело отца, и чувствовал, как тяжесть ложится на плечи.

— Саша, — прошептала Мария Фёдоровна. — Держись.

— Держусь, Минни. Держусь.

---

5. Аресты и следствие

Пока Петербург хоронил императора, полиция и жандармерия работали круглосуточно.

Следствие по делу о цареубийстве вёл прокурор Муравьёв — молодой, энергичный, беспощадный. Он действовал быстро, хладнокровно, не оставляя заговорщикам ни малейшего шанса.

8 марта 1881 года состоялось первое заседание Особого присутствия Правительствующего сената по делу о цареубийстве . Я не присутствовал — это было дело суда, а не императора. Но каждый день мне докладывали о ходе следствия.

Желябов, арестованный ещё до покушения, держался с вызывающей смелостью. На допросах он заявлял, что «Народная воля» не просит пощады и готова принять смерть во имя идеи . Софья Перовская, молодая женщина двадцати семи лет, дочь бывшего петербургского генерал-губернатора, казалась хрупкой, но держалась с поразительным мужеством.

Кибальчич, инженер, изготовивший бомбы, в тюрьме продолжал работать — на стенах камеры он набросал проект реактивного двигателя, который потом найдут и передадут в Академию наук .

Рысаков, тот самый, что бросил первую бомбу, быстро сломался и начал давать показания. Именно он назвал имена всех участников, именно он указал явки, где хранились бомбы, где печатались прокламации.

Гельфман, беременная, была помещена в отдельную камеру. Позже, уже после приговора, она родит дочь, но ребёнка у неё отнимут и отдадут в воспитательный дом — таков был закон .

Читая эти донесения, я думал о том, что в моём мире всех пятерых — Желябова, Перовскую, Кибальчича, Михайлова и Рысакова — приговорят к смертной казни через повешение. Гельфман, беременная, смертную казнь заменят бессрочной каторгой, но она умрёт в тюрьме вскоре после родов .

Здесь всё должно было быть так же. Я не мог изменить ход правосудия — не потому, что не хотел, а потому, что страна ждала справедливого суда. И я не мог отменить смертную казнь, как бы ни хотел. Народовольцы убили императора, и они должны были ответить.

---

6. Первое заседание Государственного совета

11 марта 1881 года состоялось первое заседание Государственного совета под моим председательством.

Зал был полон. Министры, сенаторы, члены Совета — все ждали, что скажет новый император. Я сидел в кресле, которое ещё недавно занимал отец, и смотрел на этих людей.

Константин Петрович Победоносцев, обер-прокурор Святейшего Синода, наставник и учитель, был бледен и сосредоточен. В моём мире именно он станет главным идеологом контрреформ, именно он убедит Александра III отказаться от проекта Лорис-Меликова. Теперь я был этим Александром.

Михаил Христофорович Рейтерн, министр финансов, бывший при Александре II, ждал перемен. Николай Карлович Бунге, его преемник, тоже был здесь. Я смотрел на них и думал о том, что в моём мире при Александре III они проведут серию реформ, которые укрепят экономику.

— Господа, — начал я. — Вы знаете, какое горе постигло Россию. Мы потеряли императора, царя-освободителя. Но Россия жива. И мы должны продолжать его дело.

В зале повисла тишина.

— Первое, — продолжал я. — Навести порядок в столице. Усилить охрану императорской семьи, проверить все дворцы, все подступы. Заговорщики ещё не пойманы все, и мы не можем рисковать.

— Второе. Продолжить следствие по делу о цареубийстве. Суд должен быть быстрым и справедливым. Закон должен исполниться.

— Третье. Вопрос о реформах. Я знаю, что мой отец одобрил проект графа Лорис-Меликова. Я знаю, что многие ждут продолжения преобразований. Но сейчас не время для спешных решений. Мы должны обсудить этот вопрос спокойно, без суеты.

Победоносцев кивнул. Лорис-Меликов сжал губы, но промолчал.

Я распустил заседание.

---

7. Константин Победоносцев

После заседания меня ждал Победоносцев.

Он пришёл в мой кабинет, закрыл дверь и долго смотрел на меня, прежде чем заговорить.

— Ваше величество, — сказал он. — Я должен сказать вам то, что не решился сказать при всех.

— Говорите, Константин Петрович.

— Проект Лорис-Меликова — это гибель России. Вы знаете, что я всегда был против реформ. Ваш отец был великим человеком, но он совершил ошибку, начав преобразования. Крепостное право нужно было отменить, я не спорю. Но всё, что пошло после — земства, суды, военная реформа — всё это расшатало устои. А теперь этот проект... он даст стране парламент, выборных людей, которые будут диктовать свою волю императору.

Я слушал и молчал. В моём мире Победоносцев был прав в одном: реформы действительно расшатали империю. Но была ли альтернатива? Отказ от реформ привёл к революции. Реформы — тоже. Что же делать?

— Константин Петрович, — сказал я. — Я ещё не принял решения. Дайте мне время подумать.

Он поклонился и вышел.

Я остался один.

---

8. Ночь

Ночью я снова не спал.

Сидел в кабинете, смотрел на карту России, на портреты предков, на стопки бумаг, которые надо было прочитать, подписать, утвердить. И думал.

В моём мире Александр III отказался от проекта Лорис-Меликова. Он подписал манифест, который Победоносцев назвал «манифестом о незыблемости самодержавия», и начал эпоху контрреформ. Он отменил автономию университетов, усилил цензуру, ограничил земства, ввёл институт земских начальников. Он русифицировал окраины, ограничил права евреев, поляков, немцев. Он создал ту Россию, которая просуществовала до 1917 года.

И что с того? Революция всё равно случилась. Николай II, его сын, был слаб, и империя рухнула.

А что, если выбрать другой путь? Что, если продолжить реформы отца? Дать стране конституцию, парламент, свободу слова? Но тогда — что? Либералы не успокоятся, они будут требовать большего. Революционеры не сложат оружие, они захотят власти. Империя рухнет ещё быстрее.

Я сжал голову руками.

— Господи, — прошептал я. — За что ты наказываешь меня? Почему снова и снова ты запихиваешь меня в этих царей? Что я тебе сделал?

Ответа не было.

---

9. Семья

Следующие дни я старался проводить с семьёй.

Мария Фёдоровна была сильной женщиной. Она держалась, утешала детей, занималась хозяйством, но я видел, как ей тяжело.

— Минни, — сказал я однажды вечером, когда мы остались вдвоём. — Ты как?

— Держусь, Саша. А ты?

— Тоже.

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— Ты изменился, — сказала она. — После того, что случилось... ты стал другим.

— Война меняет людей, Минни. Смерть отца — тем более.

Она кивнула, но я видел, что она не до конца верит.

Дети — Николай, Георгий, Ксения, Михаил — смотрели на меня с надеждой и страхом. Они не понимали, что происходит, но чувствовали, что мир изменился.

— Папа, — спросил маленький Николай, — а бабушка теперь будет жить с нами?

Мария Фёдоровна, вдова, ещё не решила, оставаться ли в Зимнем. Ей было тяжело, и я не настаивал.

— Нет, Ники, — ответил я. — У бабушки свой дом.

Он кивнул, не понимая.

Я посадил его на колени, обнял и подумал о том, что в моём мире этот мальчик станет последним императором России. Николаем II. Тем, кого расстреляют в подвале Ипатьевского дома вместе с женой и детьми.

Не здесь. Не в этой жизни.

Я не знал, что я сделаю, но это я мог изменить.

---

10. Арест Софьи Перовской

15 марта 1881 года полиция арестовала Софью Перовскую.

Она скрывалась на квартире своего гражданского мужа Андрея Желябова, который уже был под стражей. Перовская не пыталась бежать, не сопротивлялась. Она знала, что её ждёт, и была готова.

Мне доложили об этом вечером.

— Ваше величество, — сказал адъютант, — арестована главная организаторка покушения.

— Я знаю, — ответил я. — Что она говорит?

— Молчит. Но следователи уверены, что она скоро заговорит.

Она не заговорила. Перовская держалась с достоинством, не выдала никого, не просила пощады. В моём мире на суде она будет спокойна, даже весела, и только когда объявят приговор — смертная казнь через повешение — побледнеет, но не скажет ни слова .

Я смотрел на её портрет, который принесли следователи, и думал о том, что эта молодая женщина, дочь бывшего петербургского генерал-губернатора, внучка министра, могла бы жить припеваючи. Но она выбрала бомбу.

— Что с ней делать? — спросил адъютант.

— Пусть идёт своим чередом. Суд решит.

---

11. Разговоры в Зимнем

Дни шли, а я всё ещё не мог принять решения.

Я встречался с министрами, с генералами, с членами Государственного совета. Лорис-Меликов настаивал на скорейшем утверждении проекта. Победоносцев требовал от него отказаться. Либералы ждали, консерваторы ждали, народовольцы ждали.

И я ждал.

Однажды вечером ко мне пришёл Михаил Николаевич Катков, издатель «Московских ведомостей», публицист, идеолог русского национализма . Он был резок, прямолинеен, бескомпромиссен.

— Ваше величество, — сказал он. — Если вы утвердите этот проект, вы погубите Россию. Самодержавие — вот единственная опора нашего государства. Ослабьте его — и всё рухнет.

— А что вы предлагаете, Михаил Николаевич?

— Отказаться от реформ. Усилить цензуру. Ограничить земства. Русифицировать окраины. Не давать воли либералам.

Я слушал и вспоминал. В моём мире именно этот курс выбрал Александр III. И именно этот курс привёл к 1917 году.

— Я подумаю, — ответил я.

Он поклонился и вышел.

---

12. Приговор

23 марта 1881 года Особое присутствие Правительствующего сената вынесло приговор.

Все пятеро — Андрей Желябов, Софья Перовская, Николай Кибальчич, Тимофей Михайлов, Николай Рысаков — приговаривались к смертной казни через повешение . Геся Гельфман, беременная, — к бессрочной каторге.

Мне доложили об этом вечером.

— Ваше величество, — сказал адъютант. — Приговор утверждён. Казнь назначена на 3 апреля.

Я кивнул.

— Пусть будет так.

В моём мире это была одна из самых громких казней в истории России. Тысячи людей вышли на улицы, чтобы посмотреть, как вешают убийц императора. Желябов и Перовская держались мужественно, Кибальчич был спокоен, Михайлов и Рысаков — сломлены.

Здесь должно было быть так же.

---

13. Разговор с женой

Вечером перед казнью я сидел с Марией Фёдоровной.

— Саша, — сказала она. — Ты всё время думаешь. О чём?

— О будущем, Минни. О России.

— И что ты решил?

Я помолчал.

— Не знаю, Минни. Не знаю.

Она взяла меня за руку.

— Я верю в тебя, Саша. Что бы ты ни решил, я буду с тобой.

Я обнял её.

— Спасибо, Минни. Спасибо.

---

14. Казнь

3 апреля 1881 года на плацу Семёновского полка были казнены народовольцы.

Я не пошёл смотреть. Я сидел в кабинете, смотрел в окно и думал о том, что в моём мире эта казнь стала символом конца эпохи. Александр II ушёл, Александр III начал новое царствование.

— Ваше величество, — сказал адъютант, заходя в кабинет. — Казнь свершилась.

— Я знаю.

Он вышел.

Я остался один.

---

15. Две недели

Прошло две недели с того дня, как я открыл глаза и понял, что стал императором.

Две недели траура, заседаний, арестов, допросов. Две недели, которые изменили Россию навсегда.

Я сидел в кабинете, смотрел на портрет отца и думал о том, что теперь всё зависит от меня. Я был Александром III. Я должен был решить, по какому пути пойдёт Россия. Путь реформ или путь контрреформ? Конституция или самодержавие?

Я не знал ответа.

Но знал одно: я не могу жить, как раньше. Не могу просто сидеть и ждать, пока история сама всё решит. Я должен действовать. Должен выбрать.

И я выберу.

Конец первой главы.