Я - человек!

Город задыхался под слоем серой пыли и битого бетона уже одинадцатый год. Марк бежал по переулку, который когда-то, кажется, назывался Светлым проспектом. Сейчас «светлым» здесь был только костяной оскал оголенной арматуры в обрушившихся панельках. Ноги механически перепрыгивали через кучи мусора: сплющенные пластиковые бутылки, истлевшие газеты и кости — старые, выбеленные солнцем, уже не пугающие.

Ему едва перевалило за тридцать пять, но в зеркальных осколках, которые иногда попадались на пути, на него смотрел старик. Главным предателем была борода — жесткая, клочковатая, она стремительно зарастала сединой, словно иней, который не тает даже в душный полдень.

Дыхание со свистом вырывалось из груди. Пора.

Марк на ходу дернул за лямку. Увесистый рюкзак, плод долгих сборов и бессонных ночей прошлого, полетел в густой кустарник, проросший сквозь разбитый асфальт. Никакого сожаления. Только холодный расчет.

«Каскадная система», — пронеслось в голове. Когда-то он до хрипоты спорил об этом на форумах выживальщиков. Суть проста: ты должен быть готов потерять всё, слой за слоем, но оставаться функциональным. Рюкзак — это комфорт. Разгрузка — это ресурс. То, что на поясе и в карманах — это жизнь.

Он затормозил у разбитой витрины, прижимаясь к стене. Рука непроизвольно легла на рукоять револьвера 1851 Navy. Старая реплика на дымном порохе. Тяжелый, надежный... Если не считать того, что капсюли могли отсыреть, а механизм заклинить в самый неподходящий момент. Но в мире, где патроны стали валютой, старый «флотский» калибр и возможность самому отливать пули были благословением. Рядом, в ножнах на бедре, покоился широкий нож из углеродистой стали. Его последний аргумент.

Марк закрыл глаза на секунду, и реальность поплыла.

Десять лет назад воздух пах не гарью, а озоном и дорогим парфюмом жены. Ее глаза, полные ужаса и одновременно безумной надежды, когда он заталкивал ее в салон тяжелого вертолета МЧС. Две маленькие дочки, прижатые к ее груди.

— Только женщины и дети! Мест нет! — орал пилот сквозь рев винтов.

— Я найду вас в лагере! Обязательно найду! — кричал Марк в ответ, хотя уже тогда знал, что «лагеря» — это миф.

Он был неплохим человеком. Помогал соседям заколачивать окна, отдавал лишние банки тушенки тем, кто не успел подготовиться. Он верил, что его хобби — выживание — поможет ему спасти всех. А в итоге он просто смотрел, как серый хвост вертолета растворяется в низких тучах, оставляя его один на один с тишиной, которая наступила сразу после...

Резкий, пронзительный свист вспорол тишину переулка.

Марк вздрогнул. Мурашки пробежали по спине, оставляя ледяной след. Это был не птичий свист и не сигнал связистов. Это был короткий, переливчатый звук, каким пастухи подзывают собак. Только здесь, в этой пародии на старый мир, в роли собак были люди.

Каннибалы. «Тихие», как их называли в пустошах. Они не кричали «Стой!» и не тратили дыхание на угрозы. Они пересвистывались, окружая добычу, словно стая волков.

— Близко... — прошептал Марк.

Легкие горели так, словно он наглотался битого стекла. Сил бежать дальше не было. Он знал, что эти твари чувствуют запах пота. Они научились вынюхивать адреналин, страх и тепло живого тела среди бетонных джунглей.

Впереди чернел остов сгоревшего внедорожника. Машина почти вросла в землю, покрытая толстым слоем жирной, вонючей сажи и копоти. Идеально.

Снять разгрузку, закинуть под днище, и следом.

Нет, лучше наоборот.

Револьвер - в правую, нож - в левую.

Марк, не заботясь о ссадинах, распластался на земле и пополз под днище. Он сильно исхудал — месяцы на скудном рационе из корней и консервированной сои превратили его в тень самого себя. Это и спасло: он втиснулся в узкую щель между рамой и обгоревшим асфальтом.

Здесь воняло старой гарью, жженой резиной и застарелым маслом. Марк прижался щекой к холодной пыли и замер, стараясь дышать через раз. Сажа должна была перебить его запах. Гарь — лучший маскировщик от тех, кто решил, что человек — это просто мясо.

Свист повторился. Совсем рядом. Слышался мягкий шорох шагов — кто-то шел босиком или в мягких обмотках.

«Да как так? — Марк почувствовал, как по спине пробежал настоящий, животный холод. — Вы по воздуху, что ли, перемещаетесь? Перелетели через кварталы?»

Он прислушался.

Тишина.

Но эта тишина больше не казалась спасительной. Она была выжидающей.

«Или... — мысль кольнула мозг острее, чем лезвие его ножа. — Нет, не может быть».

Его не преследовали. Его пасли. Как пастухи гонят овцу, перекрывая ненужные тропы и оставляя лишь один, «правильный» путь.

«Меня загнали туда, куда и планировали. Да как так? Да ну, не».

Запах гари стал его единственным союзником. Марк вжимался в землю, чувствуя, как холодный бетон высасывает остатки тепла из его тела. Прямо перед его глазами, всего в паре метров, остановились две пары ног.

Одни были босыми, с серой, ороговевшей кожей и черными когтями вместо ногтей. Вторые — в обрывках чьих-то старых кроссовок, перетянутых грязным скотчем.

— Ушел? — раздался шепот. Голос был сухим, надтреснутым, словно шелест сухих листьев.

— Не-ииии, — так же тихо ответил второй. Голос был моложе, в нем слышалась странная, пугающая лень. — Дух споткнулся рядом, в камнях.

Марк перестал дышать. Совсем. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица, и ему казалось, что этот грохот в замкнутом пространстве под машиной звучит как барабанный бой. Взгляд застыл на босой ноге: большой палец нервно постукивал по асфальту, выбивая дробь.

— Я не чую духа, — проскрипел первый. — А солнце уже садится. Если Хозяин не получит свежатины до темноты, свежатиной станем мы.

— Не-ииии, — ответил второй. А что "не-и" - непонятно. Несогласие со вторым по поводу "духа" или нежелание становиться свежатиной?

Тишина и напряжение повисли в воздухе. Тело начинало затекать. Что будет, если его обнаружат?

Один выстрел — и облако черного пороха ослепит его самого в этой ловушке. Грохот под днищем оглушит, а дым выдаст позицию остальным «тихим». Но альтернативы, в случае обнаружения, нет.

В этот момент со стороны Светлого проспекта донесся еще один свист. Но на этот раз он был другим — долгим, заунывным, переходящим в хрип.

Босая нога на асфальте резко дернулась.

— Сбор! — прохрипел старший. — Бежать!