Я дома

— Дальше не проехать. Сам видишь, тут дороги и нет считай, так, тропинка какая-то.

Таксист откинулся на спинку водительского кресла и обернулся на меня. Глаза, покрасневшие от восьми долгих часов за рулем, нахмурились. Понятное дело, ему не улыбается получить плохой отзыв за то, что оставил клиента посреди леса.

Я подтянул к себе рюкзак и отстегнул ремень, собираясь выйти из машины.

— Ничего страшного, тут совсем немного дойти осталось. Спасибо вам большое.

— Да погоди ты, парень, куда же ты пойдешь, на улице мороз под тридцать, да и темнеет уже.

— Не переживайте, я эти места наизусть знаю. Тут метров пятьсот пройти — и вот уже деревня.

Мужик поколебался ещё пару мгновений, после чего взял термос с пассажирского сидения и налил полную крышку чего-то дымящегося и пахнущего какими-то травами.

— На вот хоть, чая на дорожку хлебни, околеешь ведь.

Удивленный такой внезапной заботой, я молча взял чай и выпил до дна, даже не заметив, как горячая жидкость обжигает язык.

— Спасибо большое. Всего вам хорошего, до свидания.

— Добра тебе, парень.

Под эти слова я вышел из машины и захлопнул дверь. Ледяной воздух мгновенно попытался пробраться мне под куртку, явно радуясь новой добыче, но я, перекинув рюкзак за плечо, сунул руки в карманы, поплотнее прижимая одежду к себе. Захотелось вернуться обратно в теплое нутро видавшей виды Тойоты, устроиться на таком удобном сидении и заказать поездку обратно в город, но я отогнал эти мысли. Зря, что ли, столько сюда ехал.

Тропинка была освещена фарами, и я, в последний раз обернувшись и помахав рукой водителю, пошёл вглубь леса. Спустя несколько шагов позади заревел двигатель, и свет фар начал тускнеть, оставляя меня в полном одиночестве. В одиночестве и тишине, да…

Толстые ели склонились над тропой, протягивая мне свои лапы. Остановившись рядом с одной, я коснулся заиндевевшей хвои, приветствуя её, как давнюю знакомую. Хотя, почему как? Я вполне себе уверен, что большинство из этих деревьев я знаю по памяти.

Я поёжился и пошёл дальше. Снег хрустел под ногами, будто битое стекло. Видно, что по тропе не ходили минимум пару дней, и мне очень повезло, что в последнее время не было снегопадов. Холодный выдался январь, но солнечный.

Где-то вдалеке ухнула сова, а спустя секунду над моей головой пронёсся её хищный силуэт, едва видимый на фоне темнеющего неба. Я улыбнулся и ей.

— Здравствуй… — прошептал я себе под нос.

Через пару минут лес кончился, открывая передо мной простор заснеженного поля, по которому змеями ползли снежинки, сдуваемые легким ветерком. Удивительное зрелище, которое каждый раз ввергало меня в транс. Казалось, будто я нахожусь посреди ледяного океана, в котором есть только один островок жизни — моя родная деревня, стоявшая в центре поля.

Хотя, теперь это просто островок.

Единственное, что кардинально изменилось за последние несколько лет. Я опустил глаза под ноги, не желая смотреть на то, что осталось от моего дома, и пошёл дальше. Только когда тропинка, которая на поле превратилась лишь в небольшую канаву в снегу, уперлась в покосившийся забор, я поднял взгляд.

Дом Натальи Олеговны, нашей учительницы математики и черчения. Он самый крайний в деревне, и очень часто в юношестве мы с парнями, возвращаясь с гулянки в соседней деревне, делали большой крюк вокруг поля, лишь бы не проходить мимо дома бдительной старушки.

Когда она была жива, дом всегда был в идеальном порядке. Сказывалась молодость хозяйки, проведенная в военных гарнизонах вместе с мужем. Казалось, даже петуньи вдоль дома стояли по росту, а сугробы сами складывались в идеальные квадраты под указаниями суровой жены полковника.

Дом смотрел на меня пустыми окнами, будто настороженно выглядывая из окруживших его сугробов, скосившись на левый бок. Вандалов у нас, конечно, не было, и отсутствие окон — это лишь влияние времени, но сам вид темных провалов там, где должен ярко гореть свет, маяком указывая путь в снежном океане, вызвал в душе приступ глухой тоски.

Я не стал здороваться с домом. Это было бы как минимум лицемерно — с улыбкой возвращаться к тому, что уже давно брошено. Я лишь кивнул ему, и молча постоял с опущенной головой, будто в трауре.

Обойдя дом, я вышел на главную улицу деревни. Странное чувство. Будто я врач, который вышел под взор толпы больных, и вынужден сообщить им, что лечения не существует. Дома смотрели на меня и ждали. Ждали, что о них снова вспомнят, что подлатают протекающую крышу, хорошо протопят и снова заселят жильцов, которые будут делиться с ними своими улыбками и слезами, ссорами и примирениями, горем и радостью…

Я лишь посильнее натянул рюкзак, стараясь спрятаться за воротом куртки и пошёл по улице. Когда-то тут была протоптанная дорога, которую всей толпой чистили даже после самых суровых метелей, а сейчас осталась лишь небольшая тропинка, которой пользуются только жители соседних деревень, добираясь друг до друга.

Ступая по сверкающему в закатных лучах снегу, я думал о том, почему именно моей малой родине не повезло остаться в прошлом. Казалось бы, мы мало чем отличались от соседей — обширные поля, с которых снимался обильный урожай, близость к райцентру, даже электричество в нашу деревню провели раньше всех. И тем не менее, у тех же соседей до сих пор приезжают внуки на лето, некоторая часть молодёжи возвращается домой после учебы, старики доживают свои года в покое и достатке, обеспечиваемые вырвавшимися в люди детьми. А мы… А нас давно уже нет.

Я повернул на соседнюю улицу, больше по памяти, чем осознанно. Осталось всего метров пятьдесят, и я буду дома, только идти до него придётся по колено в снегу. Как давно я снова начал считать это место своим домом? Помнится, когда деревня была ещё жива, я всеми силами старался отсюда сбежать.

Наш забор я узнал бы из тысяч. Конечно, сложно не узнать то, что сам же и строил. Ну как строил, подавал доски да стучал молотком там, где говорил отец. До сих пор не забыл, как мы ездили покупать зелёную краску в райцентр в тайне от мамы, чтобы её порадовать. И как потом красили этот забор ночью, чтобы сделать ей сюрприз. Зелёный был её любимым цветом.

И поверх этого же забора я смотрел на родителей, садясь в машину друзей, чтобы уехать в город. Мы много тогда друг другу наговорили, и мало чего из этого я помню, но взгляд, которым они провожали меня тем августовским вечером, я не забуду никогда.

Дом приткнулся между двумя соседними, что своими деревянными телами ограждали его от ветров и снега. Мои родители были одними из последних жителей деревни, так что дом ещё помнил жизнь, которая когда-то теплилась в нём: веранда стояла ровно, деревянные столбы, поставленные отцом держали крышу не прогибаясь под тяжестью снега, а резьба всё также украшала наличники. Дом выглядел будто старый аристократ, который ещё не забыл, как он блистал в молодости.

Папа был очень талантливым строителем. Уверен, что наш дом будет последним, что останется стоять в деревне.

Я пробрался через очередной сугроб и стянул с головы шапку, протерев ей вспотевшее лицо. Давно я не занимался такими нагрузками, да и здоровье уже не то, что раньше. Помнится, когда-то я бегал на лыжах до райцентра, не теряя при этом дыхания, а сейчас… Тьфу.

Немного почистив лестницу, я уселся на ступеньку и уставился в сумерки. Солнце уже давно опустилось за горизонт, и лишь слегка окрашенное на западе небо напоминало, что и в этой пустой глуши тоже бывает светло.

Я перевел взгляд на забор напротив нашего. Когда-то там тоже было дом, но сейчас о нём ничего не напоминает. Он сгорел ещё четыре года назад, вместе с его жильцами — семейной парой, родителями моей Светы.

Тётя Лена и дядя Толя. Такие же работяги, как и мои родители, посвятившие всех себя сначала идеям коммунизма, а потом и тому, чтобы обеспечить своей дочери лучшую жизнь. В отличие от моих, они всеми силами пытались дать Свете возможность уехать в город. Они часто говорили ей о том, то в деревне ей делать нечего, а она потом повторяла это мне.

Они были очень хорошими людьми. Много раз я забегал к ним на обед, смотрел их телевизор и играл с моделями самолётов дяди Толи. Наверное, правду говорят, что в деревнях чужих детей не бывает — мне кажется, они не видели различий между Светой и мной, и даже когда в юношестве я попросил их благословения, казалось, они радовались этому больше нас двоих.

Я улыбнулся, вспоминая тот день. Нам всего по четырнадцать, но это никак нас не смущает. И правда, мы знаем друг друга всю жизнь, и всю эту жизнь мы провели рядом друг с другом. От детских игр в дорожном песке до робкого первого поцелуя на лавочке около её дома. Под вечер я перешёл дорогу к её дому в рубашке, наглаженных брюках и отчаянно потеющий. Даже зная, что для её семьи я как родной, я волновался — а что если они откажут? Но нет, обошлось. С тех самых пор Света стала моей невестой. Мы должны были пожениться в восемнадцать…

Улыбка сама собой сползла с лица, и я, сплюнув в сугроб, обернулся к входной двери. Если честно, было немного неуютно входить туда, пусть и возвращался я не в первый раз. Всё время чудилось, что вот-вот из-за двери послышится шум радио или кряхтение отца…

Я встряхнул головой и открыл дверь, поддавшуюся не с первого раза. Она никогда не была заперта, а летом чаще всего вообще была открыта настежь, чтобы дом проветривался. Сейчас же было ощущение, что воздух в доме холоднее, чем снаружи, и морозный январский вечер показался мне куда приятнее затхлого холода пустого жилья.

Войдя внутрь, я по старой памяти щелкнул выключателем, однако свет, ожидаемо, не включился. Я чертыхнулся и скинул рюкзак на пол, принявшись копаться в нём вслепую. Консервы, пара пачек макарон, павербанки, нож, блистер таблеток — всё это было необходимым, однако свечи нашлись лишь на самом дне, рядом со спичками. Несколько поломанных спичек и пара матов под нос — и темноту в доме прорезал свет огонька.

Поспешно подтопив догорающей спичкой воск с другого конца свечи, я прилепил её к столу и отвернулся, принявшись за стандартную рутину. Выйти на улицу, взять дрова из дровницы, занести в дом, взять бересты из нижнего ящика шкафа, затопить печь, открыть заслонку, взять ведро, выйти на улицу, набрать снега, поставить его на печь топиться…

Я делал всё, что угодно, лишь бы не смотреть по сторонам. С момента смерти матери я ничего здесь не трогал, и всё лежало там, где хозяева определили ему место. Портрет отца с черной ленточкой на полке рядом с иконой, мои детские фотографии, тетрадь, в которую мать записывала результаты измерения давления, самовар, который уже давно не использовался… Разум подмечал знакомые детали, но я не давал ему сконцентрироваться хотя бы на одной. Я не готов был расклеиться.

Печь разгоралась медленно, я сидел рядом, подкидывал дрова и лишь раз отвел взгляд от огня, чтобы выпить таблетку. Когда дом вздохнул теплым воздухом, было уже за одиннадцать вечера. Есть не хотелось, спать не хотелось — не хотелось вообще ничего.

Вокруг меня была лишь память, от которой я так старался спрятаться, но при этом всё равно возвращался. Летом, зимой, осенью, весной, по несколько раз в год я приезжал на руины своей юности, чтобы… Чтобы что?

Я сам не раз задавался этим вопросом. Такие поездки не приносили мне ничего кроме боли, но я всё равно возвращался, в надежде почувствовать хотя бы часть того, что чувствовал тогда, но находил только всё больше пустеющую деревню.

С тех пор, как умер отец прошло три года. Как умерла мама — полтора. Я стал навещать её, когда отца не стало, но было слишком поздно. Мой уезд, проблемы со здоровьем, смерть мужа — всё это надломило её, превратив в бледную тень самой себя. Я пытался помочь, приезжал на праздники, но… Но сын ведь нужен не только на праздники. Но я был занят, ведь также как и мама, я тонул в своём горе.

Светы не стало за полгода до смерти отца. Мы переехали в город вместе, и всё нам казалось по плечу. Я поступил на электрика, она на бухгалтера, и началась наша студенческая жизнь. Сказочная жизнь, каждое мгновение которой было для меня бесценно. Я любил всё — шум города, прогулки по паркам, театры и ярмарки, даже скучные пары были мне в радость.

Всё закончилось со звонком отца. Мы не разговаривали с ним с момента, когда я уехал из дома — он не мог принять, что сын бросил их, а я в своём подростковом максимализме был свято уверен, что старик просто не понимает меня. Так что в тот день я долго думал, брать ли мне трубку.

И сколько раз после этого я жалел, что взял. Сухим голосом он попросил дать телефон Свете, а я до сих пор помню, как менялось её лицо от удивленного до шокированного, а потом до абсолютно пустого. Казалось, что за миг в Свете погасла вся жизнь.

В отличие от меня, она не порвала отношения с родителями — они всё так же созванивались почти каждый день, болтали и смеялись, через них же я узнавал о том, как дела у моей семьи. Пусть я и был сволочью, однако родителей я всё же любил.

Тяжело вспоминать, что было дальше — похороны закрытых гробов, траур и причитания соседей, которые прожили со Светкиными родителями бок о бок много лет. Я запомнил только одно — худую фигуру Светы, стоящую напротив пепелища. Она не плакала. С тех пор она ни разу не плакала…

Впервые она улыбнулась за день до своей смерти. А я, наивный дурак, решил, что ей стало легче — повел её в кино, сводил в кафе, весь вечер рассказывал анекдоты — я старался сделать всё, что угодно, лишь бы ещё раз посмотреть на то, как она улыбается.

На следующий день она не вернулась домой с работы, а телефон на мои панические звонки лишь равнодушно отвечал, что телефон абонента выключен.

Тогда я пошёл за ней сам. Она подрабатывала официанткой, так что я уже успел придумать себе худшие варианты событий — от неадекватного клиента до теракта, поэтому к небольшому кафе в спальном районе нашего города я подходил на нервах, однако там меня уверили, что Света закрыла свою смену больше часа назад, и с тех пор её не видели.

Домой я возвращался в смешанных чувствах. Мне не хотелось выглядеть параноиком и названивать в полицию из-за того, что она могла просто забежать к подруге, но в груди скребли кошки. Я буквально кожей чувствовал, что что-то не так.

Поэтому я даже не удивился, когда на обратном пути увидел бригады скорой и полиции около моста через небольшую речку. Помнится, тогда я находился в состоянии транса. Вой сирен, рев проезжающих рядом машин, человеческие голоса — всё смешалось для меня в один низкий гул на фоне сознания.

Отчаянно, болезненно хотелось верить, что это не она лежит сейчас в мешке, что не её мокрый локон я вижу выбивающимся из застежки плотного пластика. Я стоял рядом с машиной скорой и боялся заговорить с кем-то из врачей. Мой мыльный пузырь, в котором Света ещё была жива, мог лопнуть от одного касания с реальностью, и я не был к этому готов.

Однако пузырю пришлось лопнуть, когда я увидел в руках одного из полицейский телефон Светы. У неё был фиолетовый чехол с заячьими ушками. Сержант потыкал в экран, и спустя пару секунд телефон в моём кармане завибрировал. Света никогда не ставила пароли…

Она спрыгнула с моста сама. По показаниям свидетелей она аккуратно сняла туфли, выложила из карманов телефон и ключи от съемной квартиры, и, перешагнув бортик, спокойно прыгнула головой вниз до того, как её смогли остановить. Хотя, люди даже и не пытались…

Не пытались. Зато пару дней спустя в одном из местных телеграм-каналов появилось видео того, как Света сводит счёты с жизнью. Под «ты смотри, что делает» от какой-то тетки в машине, она спрыгнула с моста. Я много раз пересматривал это видео, пытаясь рассмотреть её лицо. Качество было отвратительным, но мне кажется, что она улыбалась…

Не знаю, сломала ли меня её смерть. Вроде я продолжил жить также, как и жил. Ходил на пары, работал, продолжал заниматься спортом, пусть и не понимал, зачем я это делал. Мои мысли будто замерзли, и разум остался там, на мосту, пока тело продолжало изображать жизнь.

Выскочившая из печи искра обожгла мне руку, вырывая из череды воспоминаний. Я чертыхнулся, и посмотрел на экран телефона. Экран подмигнул мне новым уведомлением с просьбой оценить поездку в такси.

Поездка и правда была хорошей. Фарид, мужик лет за пятьдесят всю дорогу пытался меня разговорить. Рассказывал о своей семье и детях, о том, как собирается переезжать в Москву, всё пытался выспросить у меня, чего меня понесло в такую глушь. Помнится, я сказал, что еду к родителям в деревню, на что тот довольно поцокал языком.

Не знаю, зачем я ему соврал. Скорее всего потому, что не знал, как объяснить ему, зачем я еду в пустую деревню, перед этим уволившись с работы и продав всё, что имел по низким ценам. Не знал, как объяснить, почему не отдыхаю на новогодние праздники с друзьями. Не знал, что сказать на вопрос о том, какие у меня планы на этот год. Потому что знал, что план у меня всего один.

Я улыбнулся и открыл приложение, перейдя в графу чаевых, и ввёл туда почти всю сумму, что оставалась у меня на карточке.

Мне деньги больше не нужны.