Я желаю летать

Холодец пульсировал, колыхался, жил своей отвратительной жизнью. Бегущие по его поверхности волны перехлестывали через крыши домов. Ажурная башня, откуда я наблюдал, опираясь на кованые перила, была существенно выше этих крыш, но и здесь расслабляться не стоило. Даже в том, чтобы просто смотреть на Холодец, имелся известный риск — с дикой, никем не контролируемой магией шутки плохи. Но я специально сюда поднялся — полюбоваться городом. Больше я сюда не вернусь. Если я смогу вернуться домой, на юг, в Новую Столицу со всем, что я здесь собрал, мне до самой смерти не придется мародерствовать в мертвых городах.

Заплечная сумка тяжела. Я выкинул из нее все, без чего можно обойтись и набил сокровищами. Я обыскал огромное здание, бывшее когда-то императорским дворцом. Оно величественно и прекрасно даже сейчас, однако на верхних этажах бродят Существа холодца, а к нижним не подступиться из-за магических приливов. Холодец — страшная штука.

Раз десять моя жизнь висела даже не на волоске, а на тонкой паутинке мухолова. Трижды я попрощался с ней, один раз меня спасло чудо. Я слабый человек, мне не по силам тягаться с магией, которую породила война. Но я был хитер, умен и осторожен, я отыскал сокровищницу, и вот моя заплечная сумка полна драгоценностей. Таких камней я в жизни не видел, в их глубине — магический свет, а подобные оправы нынешние ювелиры не делают, война поглотила старых мастеров вместе с их секретами.

Я должен был уйти сразу, не искушая судьбу, но я хотел насладиться триумфом. Я совершил невозможное. Многие искатели здесь погибли — и Храпун, и Козырь, и Клюв, а молодых, сгинувших в глубине Холодца, никто не считал. Они не смогли, а я смог и стою на башне, и Холодец подо мной. В сумке за спиной несметные сокровища и... я не знаю, что с ними делать. Я добыл их, и теперь моя жизнь должна измениться. Но чего я хочу?

***

Если долго смотреть на Холодец, внутри него загорается свет. В этот момент лучше отвернуться, уйти. Потому что дальше пойдут видения — впечатлительного могут и с ума свести. Мне мерещились искаженные ужасом лица — детские, женские. Я стоял, смотрел, и не мог ни пошевелиться, ни отвести взгляд — мое тело больше не подчинялось мне.

— Мерзость! — раздался голос за спиной. — Мерзость и запустение в этом, некогда самом прекрасном городе на свете... Маги-вояки. Лучше бы маги-хряки.

Я с трудом разбирал слова. Голос то хрипел, то срывался на визг. И я не представлял, какому существу он мог принадлежать. Опасно ли оно? Смогу ли я с ним справиться или лучше бежать без оглядки? Вопросы эти оставались в немалой степени праздными — я и пальцем пошевелить не мог. Даже закрыть глаза, чтобы не видеть лиц под поверхностью Холодца, было мне не по силам.

— Повернись, чи-ла-век! — прикрикнул голос.

И тут мое тело предало меня окончательно. Медленно, словно пробиваясь сквозь толщу воды, развернулись плечи, шаркнула по полу нога, не слушая моих приказов, дернулась другая. Я не контролировал самого себя, и одно это вызывало панику, но когда я встретился взглядом с тем, кто позвал меня, я попрощался с жизнью. Словно гранитная статуя, я только и мог, что стоять и смотреть. Существо напротив, имело надо мной безграничную власть. Моя жизнь была в его... копытах. Странное, покрытое перьями, с несоразмерно большими для его тела крыльями и свиными рылом, оно выглядело и отвратительно, и пугающе. Я решил, что это еще одно существо Холодца, вот только ни у одного из них я не встречал такого внимательного, оценивающего взгляда. И, мне показалось, что оно сошло с ума. Очень давно сошло с ума.

Оно, видимо, заранее подготовилось — на клетчатом полу башни словно выложенный раскаленными углями, пылал и дымился сложный магический символ. Восемь багровых линий тянулись к моим ногам, поднимались по сапогам, перекрещивались на лодыжках, растворялись в них. Я был беспечен... или оно оказалось слишком хитрым и скрытным. В любом случае я проиграл.

— Покажи свою болталку! — приказало существо.

Я понятия не имел, что оно имеет в виду, но, оказалось, и не нужно. Из моего рта вывалился язык, высунулся настолько, насколько возможно, но продолжал тянуться. Я захрипел. Сам человек обычно не может причинить себе сильную боль, тело не позволяет, но сейчас оно играло не на моей стороне.

— Хра-хра-аа-храа! — засмеялось существо, — разве это болталка?! Не-е, не-ее! Чушкам на смех! Смотри — вот болталка!

Оно вывалило мясистый розовый язык, покрытый ядовито-зеленым налетом, и махнуло им, словно дрессированный слон хоботом в довоенном цирке. К горлу подкатила тошнота. Зрелище было отвратительным, но впечатляющим.

— Ла-адно, — удовлетворенно взвизгнуло существо, — убери ее и... разрешаю тебе говорить.

Оно перечеркнуло копытом одну из восьми багровых линий, и она исчезла, вспыхнув напоследок. Вторую оно в двух местах подтерло, утончило кончиком лохматого крыла. Я с облегчением спрятал язык и набрал в легкие воздуха.

— Я никогда не желал зла ни Холодцу, ни его... существам, — быстро проговорил я, следя за тем, чтобы голос не дрогнул, — мне нет до них дела. Я пришел сюда за вещами, что оставили те, кому они уже не понадобятся. В месте, откуда я пришел, эти вещи имеют ценность. Если они нужны тебе, возьми. Если потребуешь, я возмещу ущерб. Ведь я... очень хочу жить.

— Все хотят жить, даже я, — отмахнулось существо, — но все равно умирают... Ты сказал «холодец»? Почему ты так сказал? Если это шутка, мне она не нравится.

— Так люди называют магическое море, что плещется внизу, — я хотел махнуть рукой в сторону перил, но не смог, — просто оно похоже на холодец, ничего обидного я...

Но существо меня не слушало. Оно повалилось на бок и каталось по полу, визжа и хрюкая.

— Хо-ло-дец! Хрр! Хо-оло-дец! Чи-ла-веки! Во дают! Холоде-ец...

Плохи были дела. Оно оказалось совершенно сумасшедшим. Вряд ли с ним можно договориться. Едва ли я сумею сохранить жизнь.

Оно успокоилось не сразу. Но когда, отхохотавшись, поднялось, встряхнулось и уставилось на меня крохотными глазками с багровыми искрами, в них не было ни веселья, ни безумия.

— Тебе страшно? — спросило оно.

— Да, — честно ответил я.

— Нагнись! — приказало существо.

Мое тело послушно выполнило команду. Существо приблизило свою морду к моему лицу и некоторое время молча смотрело мне в глаза. Кривое подобие пятачка, заменявшее ему нос, пребывало в постоянном, суетливом движении. А я не мог ни отвести взгляд, ни даже зажать ноздри. Из пасти существа несло гнилью.

— И мне страшно, — неожиданно сказало существо и отвернулось, — уже три дня здесь. И все не решусь. Задумал кое-что, но боюсь. Если не выйдет, то никто нигде не узнает, что я был. И что было со мной. Я так не хочу, не хочу, не хочу...

— Я могу тебе помочь? — спросил я, боясь, что оно снова начнет валяться по полу. — Если нет, почему бы меня просто не отпустить?

— Отпустить? — удивленно повторило существо. — Отпустить тебя, чи-ла-век? Ну-ка, лезь на перила!

Подо мной лежал мертвый город. От пульсирующего Холодца меня отделяли сто метров ледяного воздуха. Я висел, раскинув руки, удерживаемый от падения лишь заклинанием — семь багровых жгутов обвивали мои ноги.

— Отпустить? — спросило существо.

— Если у меня есть выбор, то не надо... пожалуйста.

— Хр... выбор... может и есть. Если хочешь жить, как показываешь, то можешь выслушать мою историю. А после забрать свои бесполезные сокровища, золотые побрякушки, граненые камешки, и идти на юг, в вашу новую столицу. Или отказаться и полететь вниз, под вой ветра, все быстрей и быстрей, быстрей и быстрей... пока тебя не примет... холодец.

— Выслушать историю... и все? — прохрипел я, не веря услышанному.

— Все, — подтвердило существо, — я же говорю, мне хочется, чтобы кто-то услышал обо мне, запомнил меня, узнал, что я был. Ведь если не выйдет задуманное мной, я умру. Впрочем, меня в любом случае скоро не станет. Во мне осталось не так много жизни...

— Согласен, согласен! — крикнул я. — Каждое слово буду ловить!

— Этого мало, чи-ла-век. Мало того, чтобы ты услышал, надо, чтобы прожил. Еще мне тяжело говорить. Пасть неудобная. Большая болталка не помогает, магия помогает. Мало ее в мире осталось, но только не здесь, только не здесь, вон как Холодец мерцает, ха-ха! Мы начертим знак, и поменяемся плотью. Я стану тобой, щупликом, а ты мной, красавцем, хру-у. И, когда будешь мной, я помогу тебе вспомнить, все, все вспомнить... Ну как, подтверждаешь... согласие?

Я долго смотрел вниз, на багровые вспышки, на то, как дрожит и переливается Холодец, и не знал, на что решиться. Наконец, тихо сказал:

— Да.

Все-таки я слишком хотел жить.

***

Существо поправило знак и стерло еще три линии, предоставив мне относительную свободу. Но о том, чтобы убежать или напасть на него, по-прежнему не могло быть и речи. «Только попытайся, — было сказано мне, — и тебе придется медленно скушать свою короткую болталку». Так что я делал все, что мне приказывали. Мы начертили на полу новый знак, прямо поверх первого, потому что «Символ Перемещения должны чертить двое». А после сели друг против друга в центре созданных нами багровых кругов.

— Все пройдет тихо, и не заметишь, — пообещало существо, — просто сиди, слушай. До войны, когда этот город еще не был мертвым, здесь существовала традиция — превращать восьмерых достойных чи-ла-веков в птиц и выпускать в небо, отсюда, с этой самой башни. Час им давали, один час — пролететь над городом, вернуться и снова стать людьми, нет, не людьми, чи-ла-веками. Это считалось почетным, ведь в небо их выпускал сам Император. Министры и генералы считали честью покружить над столицей в теле птицы, и очередь — выстроилась на несколько лет вперед... И лишь у одного шлюзового механика не было шанса взлететь в небо с ладони Его Императорского Величества. Механик, впрочем, и не мечтал о таком никогда.

Но однажды, по случаю, он спас из воды сына... этого... морского генерала...

— Адмирала?

— Не перебивай. Шлюзовой механик не был героем, добрым чи-ла-веком он тоже не был. Но у механика были принципы, и когда кто-то тонул, он не размышлял. Ни спасенный, ни сам морской генерал не радовались, не благодарили. Первый по какой-то дурости не хотел жить, а второй давно не считал его своим сыном. Но пришли газетчики, и морскому генералу пришлось благодарность изобразить. Тогда он и уступил механику свою очередь в Ритуале Выпускания Птиц. Ах, какая честь, но механик ее не оценил. Он больше не хотел в небо. Когда-то он был пилотом военного дирижабля, но в бою у Энгля получил увечье и больше не мог летать. Прошел не один год, прежде чем механику перестало сниться небо, и он не желал больше бередить свои раны. Он собирался жениться, и ему нужны были деньги. Но денег-то морской генерал ему и не дал, а мог бы. И когда механик уже подумывал, как отказаться от участия в Ритуале, на улице к нему подошел человек и кое-что предложил.

Один порошок называли «сахаром». Принимаешь его и чувствуешь себя важным, великим, чувствуешь, что жизнь твоя имеет смысл, хотя на самом дела — пшик и бульк. Выйдет «сахар», и нет никакого смысла. Зато всегда можно принять еще порцию.

«Сахар» был запрещен, продающим и употребляющим — смертная казнь. А стоил — выше крыш. Но все равно находились покупатели, богатые чи-ла-веки, потерявшие смысл. Дурачком от «сахара» не становишься, не бредишь, видения не посещают. Просто ходишь и чувствуешь, насколько ты велик и важен. А чего еще надо? И неважно, что плоть начинает потихоньку гнить, да, чи-ла-век?

«Сахар» проникал в Империю с тайненской границы. После разгрома у Энгля, когда лучшие, плодороднейшие земли превратились в ледяную пустошь, граница проходила рядом со столицей, шла по реке Оккии, делила ее пополам и строго, очень строго охранялась.

Имперские маги следили за рекой через свои хрустальные шары, или что там у них для наблюдения. Тайненцы тоже, наверное, следили, но больше полагались на огненный барьер, который они протянули вдоль русла реки. Он взмывал в небеса, опускался до дна и не пропустил бы ни одного чи-ла-века. Зато птицы и рыбы проходили его беспрепятственно. Впрочем, подозрительные имперские маги сжигали на лету и птиц, летящих с тайненской стороны.

План был такой: когда механика превратят в птицу и выпустят, он пролетит над Оккией, как бы случайно пересечет границу. Барьер его пропустит, а наши, имперские маги не тронут — на всех участников Ритуала Выпускания Птиц ставится колдовская метка.

Через Оккию перекинут Гранатовый Мост. Там, с тайненской стороны, его украшают фонари, и один из них, самый красивый, обвит бронзовой змеей. В ее пасти оставят крохотный, запечатанный мешочек «сахара». И надо лишь выхватить его на лету из пасти, пронести немного и уронить в воду на нашей, имперской стороне, а там уж подберут. И никто ничего не заподозрит. Зато награда такая, что можно хоть десять раз жениться, и все равно до смерти не бедствовать. Цена-то немалая — чужие сгнившие тела и жизни на помойку, но можно ведь не думать об этом, да, чи-ла-век?

— Дай угадаю, — перебил я существо, — этот шлюзовой механик согласился?

— Не согласился бы, мы с тобой здесь не сидели бы, — проворчало существо.

— И кто этот механик? Не ты ли?

Существо хихикнуло и сморщило нос-пятачок.

— А похож? Нет, ты скажи, похож?

Я предпочел промолчать. Магический знак делал свое дело. Мир плыл и покачивался, словно я смотрел на него сквозь дым.

—Я — не я, и морда не моя, — пробормотало существо, — не забивай этим голову. С этой минуты этот механик — ты. Будет больно, бо-ольно, но попробуй привыкнуть. Испытай радость полета, птичка.

Это последние слова, которые я услышал перед тем, как мир для меня исчез.

***

Птичья клетка смотрится изящно только с человеческой точки зрения — тоненькие прутики, золоченые, медные, при желании их можно раздвинуть в сторону пальцами. Но для птицы, сидящей внутри, эти прутья превращаются в толстенные столбы, мощнее и злее, чем решетки в любой тюрьме, в любой одиночной камере.

Клетка, в которой я очнулся, украшена весьма затейливо. Два декоративных пояса сверху и снизу, вензеля и виньетки на дверце. Возможно, они — не просто украшение, а создают какую-то магию, уж больно необычные.

Клетка покачивается. Ее подхватили и несут. Птичье тело, в которое меня поместили придворные маги, начинает паниковать — беспорядочно машет крыльями, бьется о прутья решетки, и мой человеческий разум не может это прекратить. Я мечусь, пытаюсь протиснуться наружу, стучусь головой и вот-вот сломаю свои белые крылья. Во все стороны летят перья.

Человек, несущий клетку, небрежно, пальцем, касается узорчатого пояса, и тот на миг вспыхивает. Все-таки магия. Меня обдает жаром, я падаю на золоченый пол, клювом в поилку. Я понимаю, это для моего же блага, но можно было бы не так грубо?

Меня долго несут через весь дворец. В моем положении почти невозможно что-то что-либо рассмотреть, но я знаю порядок. Читал в газетах. Сейчас мы движемся в Зал Гербов. Там к нашей процессии присоединится Его Величество. По традиции он поднимется в Птичью башню по винтовой лестнице в сопровождении восьми магов, не используя подъемник — такова традиция.

Я не слежу за тем, через какие места меня несут. Клетку долго, и утомительно мотает, а потом наступает покой. Значит, мы на месте — в башне. Там по кругу должно быть установлено восемь каменных столиков — по числу клеток, и выпускаемых птиц. Хочется посмотреть на них — когда еще увидишь министра финансов с клювом и в перьях? Но магия продолжает удерживать меня на полу клетки. Ладно, потерплю — я ведь согласился на все это не ради любопытства. Сделав это, я стану богатым человеком. А те дурни, что умрут от «сахара»... они знали, на что шли. Не я их заставляю втирать его в мочки ушей, продавать свои дома, и усадьбы, ради иллюзорного величия, а потом гнить заживо — каждый сам кузнец своего ада. И незачем сваливать на простого курьера вину за свой выбор!

Там, внизу, на площади множество людей. Горожане пришли посмотреть на Ритуал Выпускания Птиц. Человеческое ухо воспринимает гул толпы слитно, как шум моря. Птичье же, — как множество отдельных звуков, а кроме того,, оно слышит отдаленный плеск волн, одетой в гранит Оккии.

Над площадью разносится мое имя — глашатай упоминает меня и мою заслугу. Самые важные птицы: дипломаты, сановники, министры, полетят в конце церемонии, а простого шлюзового инженера-механика выпустят первым. Выпустят и забудут.

С жалобным скрипом распахивается узорчатая дверца, в клетку просовывается морщинистая рука — Его Императорское Величество очень стар. И тут сила, удерживающая меня на полу, исчезает. Я поднимаюсь и прыгаю ему на ладонь, осторожно, как инструктировали, чтобы случайно не активировать заклинание, защищающее Императора от потенциальных убийц. Иначе моей невесте вместо богатого жениха достанется коробок с пеплом.

И вот я сижу на ладони Императора, на головокружительной высоте, над площадью. Ветер треплет седую императорскую бороду. Его Величество подбрасывает меня вверх и опускает руку. Я в небе. Один.

Налетает ветер полный льда, закручивает меня и несет так, что серое небо, заснеженные крыши и крошечные люди на площади сливаются в одну беспощадную, мерзлую круговерть. Спасут ли меня императорские маги, если я не справлюсь? Есть ли у них заклинания на подобный случай? И пожелают ли хоть пальцем шевельнуть ради бесполезного шлюзового инженер-механика? Эти вопросы проносятся мимо, так и не успев оформиться. Натренированное тело птицы берет инициативу на себя, я расправляю крылья и лечу почти вертикально вниз, к ликующей толпе. Выхожу из пике почти над самыми головами и поднимаюсь над заснеженными крышами.

Город подо мной — зеленовато-серый, сонный, опоясанный черной лентой реки, Оккия уже сбросила лед. Посередине нее — граница. Именно там, на мосту, во рту бронзовой змеи, обвившей фонарь, на недоступной для людей высоте, для меня оставлен груз. Мне только и надо, что сделать круг над площадью, исчезнуть с глаз толпы, магов и Его Величества, долететь до реки, пересечь границу, спикировать к змее, на лету выхватить «груз» из ее пасти, подхватить и уронить в воду на нашей стороне. Пока в небо взмывают министры, никто и внимания на меня не обратит. Останется вернуться к башне, сесть на перила и подождать, покуда не иссякнет сила заклинания.

Но, неожиданно для самого себя, я решаю подождать с выполнением поручения — поднимающееся солнце красит золотом крыши и верхние этажи зданий. Подо мной рассветный город, никогда не видел его отсюда. У птиц не бывает слез, но сейчас я плачу, плачу изнутри — от счастья и красоты, от ледяного ветра под крыльями, от запаха воды и приближающейся весны. Птичье — нет, мое — тело поет от радости: я снова лечу, я лечу…

Кружу над крышами, над золотистыми шпилями Министерства Морского Судоходства, пролетаю мимо разноцветных «пряничных» башенок Торгового Дворца, мимо каменных и бронзовых львов и грифонов, разбросанных по крышам, расставленных в недоступных для человеческого взгляда местах. Никогда бы не подумал, что этих скульптур так много, ведь никто, кроме голубей, ворон, чаек и трубочистов, не может их увидеть. Не для птиц же их изваяли? Я несусь вдоль каналов, залетаю в лабиринты внутренних дворов, пролетаю под арками и снова взмываю вверх. Я счастлив. Мое место здесь. В небе...

Я пришел в себя и ужаснулся. Прошло слишком много времени, мне не хватит оставшегося, чтобы выполнить поручение. Я полетел к Оккии, рассекая воздух — даже думать не хотелось, что сделают со мною, если я не заберу «сахар».

Всего-то пары минут не хватило мне. Уже был видел мост и фонарь с бронзовой змеей. Но сработало заклинание, возвращающее меня во дворец. Я упирался, пытался бороться, но оно было сильнее меня — завертело и потащило назад, к Птичьей башне, навстречу судьбе, какой бы она ни была.

***

Лица Хозяина не видно — оно прячется в лучах новомодных Ламп Темного Света. Сквозь облачко тьмы чуть, силуэтом, проступают плечи, зато хорошо видны руки, лежащие на столе, обитом изумрудным сукном. Тонкие, изящные ладони. Ухоженные, барские руки.

Он всерьез велел называть себя Хозяином. Последнее, чего бы я хотел — принадлежать этому человеку. От его тихого равнодушного голоса у меня дрожь в коленях и судорога внизу живота. Но у меня нет возможности возразить, мои руки связаны за спиной, я приклеен к стулу, челюсти сведены судорогой магической природы. Власть Хозяина надо мной велика.

— Где сахар? — тонкие пальцы постукивают по столу.

Я не в силах ответить, нет никакой возможности открыть рот. По столу медленно движется черный таракан, толкая перед собой кубик цвета крови. Навстречу ему ползет еще один с таким же кубиком.

Хозяин щелкает пальцами. Я чувствую странную легкость в области рта. Чары ослабли.

— Где сахар? — с нажимом повторяет хозяин.

— Я не знаю, — торопливо отвечаю я, — должно быть там же, где был, в пасти змеи. Я... не забрал его.

Он молчит, отбивая пальцами рваный ритм. Мои зубы стучат. По зеленому сукну снуют тараканы. Они таскают кубики.

— Почему не забрал?

Его голос — как нож у сведенного судорогой живота.

— Я... забыл. Увлекся полетом.

Тараканы укладывают кубики друг на друга. Они что-то строят. Что-то похожее на стены.

Из глубины облака темного света выступает человек.

— Он морочит вам мозги, хозяин. Его не видели на реке, но, возможно, он нашел способ незаметно перепрятать груз. Наложил «невидимку». Ему надо вскрыть душу. Узнаем, как он хотел вас обвести...

Хозяин делает ленивый жест, человек поспешно отступает в глубину облака. Тараканы заполонили весь стол. И я начинаю понимать, что они строят — на зеленом сукне растет макет Императорского дворца.

— Не надо вскрывать, завоняет, — презрительного говорит Хозяин, — я и так вижу — у него в голове свиной помет. Это животное действительно забыло выполнить поручение. Груз стоит тысячу его жизней...

— Я отработаю, — лепечу я и втягиваю голову в плечи. Зря я его перебил.

В глубине облака кто-то хихикает. Я пытаюсь сообразить, что такого смешного в моих словах. У стены из кровавых кубиков копошится тараканья куча. Мне плохо видно — в глазах стоят слезы, а я не могу их вытереть. Куча растет, мельтешит, дрожит, а потом словно растекается в разные стороны, оставляя достроенный Императорский дворец с высокой Птичьей башней, с балкона которой я сегодня утром взмыл в небо.

— Видишь ли...

Хозяин снимает с башни верхний кубик. Сжимает его в пальцах, и что-то красное капает на стол, пачкая сукно. Хозяин показывает его мне.

— Вот это — ты и все, что ты имел.

Он раздраженно отшвыривает кубик прочь.

— А вот это, — Хозяин проводит рукой вдоль стены дворца, — убытки, что ты мне принес, свин.

Он поводит рукой, и дворец словно взрывается. Кубики и тараканы летят мне в лицо. Я зажмуриваюсь, что-то ползет по щеке. Слышу скрип кресла, шаги. Кто-то нависает надо мной.

— Жить хочешь, свин? — цедит сквозь зубы Хозяин.

О, да! Все мое тело кричит — жить, жить. Не нужно ничего другого. Я хочу кричать, захлебываясь слезами и соплями, пусть делает что хочет, только пощадит, только оставит меня еще немного в этом мире, ведь я только сегодня понял, кем я желаю быть.

Ужасаясь и сжимаясь, я слышу свой голос как бы со стороны:

— Я. Не. Свин.

Удар в челюсть. Зубы хрустят. Теплая струйка крови течет в пищевод.

— Свин, свин. Просто ты об этом пока не знаешь.

***

Восьмиугольная комната — углы я сосчитал, глядя в потолок, покуда медленно приходил в сознание. На каждой стене зеркало в массивной кованой раме, огромное — в несколько моих ростов. В зеркалах я вижу свое тело со всех сторон, даже с тех, с которых я предпочел бы себя не видеть. Меня бросили на шершавый каменный стол, словно собирались принести в жертву... не знаю, кому поклоняются торговцы «сахаром». А еще — эти многоугольные помещения всегда наводят на мысли о колдовстве: их специально строят так, чтобы магия отражалась от стен, усиливая заклинания. Мне все это очень не нравится. Немного утешает то, что я до сих пор жив. С другой стороны, не пожалею ли я об этом?

Грохот отодвигаемого засова, и вот они здесь — четверо магов. Ну, то есть это я думаю, что они маги. Возможно, это палачи-пыточники, и сейчас они начнут резать мне пальцы, совать иглы под ногти, жечь живот, пытать и допытываться, куда я запрятал «сахар», которого и в глаза не видел. Как глупо, не хотел, а сделал доброе дело — дал идиотам, желавшим купить эту дрянь, еще один шанс, возможность не гнить заживо, переживая свое величие.

Маги молча нависают надо мной.

— Что... вы хотите сделать? — мне страшно, я не могу удержаться от бесполезного вопроса.

— Тебе не понравится, — бросает один из них, — но жить будешь.

— И это тебе тоже вряд ли придется по душе, — добавляет второй

Остальные гогочут.

— Чур, я сегодня ваяю, — подает голос высокий лысый маг с вытянутым лицом, — а вы следите, чтоб не сдох.

«Ваяю» — меня передергивает. Маги-телесники вне закона. Но это не значит, что их нет. Когда императорские маги превращали меня в птицу, они аккуратно, бережно поменяли наши с ней сознания, а если бы такую задачу поставили телесники, они бы ломали и гнули мне кости, перемещали органы по телу, я стал бы их глиной, а они лепили бы из меня, что хотели, мяли, вытягивали и обрубали лишнее. Девять из десяти, что я не пережил бы этого превращения.

Один из магов наклоняется, приближая свое лицо к моему, так близко, словно хочет поцеловать меня в губы. Я не могу отвернуться, но изо всех сил отодвигаюсь внутри себя. Маг выдерживает паузу. Один. Два. Пять. Открывает щербатый рот и визжит, забрызгивая меня слюной:

— Хрю-хрю-хрю-хрю-хрю!

В комнате восемь зеркал, и в каждом из них я вижу каменный стол, на котором корчится то, что еще недавно было мной. Оно вопит и содрогается, кости размягчаются, позвоночник выгибается под немыслимыми углами, во все стороны брызжет кровь. Она висит в воздухе, тысячей маленьких алых и темно-красных шариков, а маги загоняют ее обратно, в ставшее бесформенным тело. Они не желают, чтобы я умер. И я живу, живу, живу, будь я проклят!

То, что осталось от меня, не может ни стонать, ни кричать. За него это делаю я — в каждом из восьми зеркал. Ору так, что мог бы разорваться на части. Но в зеркалах нет звуков, я воплю в тишине. Боль-но! Боль-боль-бо-о-оль-но!

Заканчивается все. И даже то, что вроде бы нельзя пережить. Боль не ушла, но изменилась — все тело ноет, словно гнилой зуб. С таким живут. Это можно терпеть. Я открываю глаза. Окружающее подернуто зеленоватой дымкой. Зеркала мутны и, кажется, почти ничего не отражают. Странные ощущения в области носа. Я вытягиваю руку, чтобы почесать. Это удается мне не сразу, но я справляюсь и вижу вместо ладони розовое свиное копытце.

— Хр, — говорю я, — хр-хрр.

Бьет по ушам звук отодвигаемого засова. Шаги за спиной. Я закрываю глаза. Меня нет. Я умер. Но дрожь не унять.

— Смотрите, хозяин — дрожит как холодец. И хвостик ходуном! — раздается хриплый голос мага.

Молчание. Тишина.

— Это что такое? — голос Хозяина.

— Крылья... Для смеху. Он же хотел летать. Вот мы и...

— Отрезать, — властно прерывает его хозяин, — ты до седых подмышек дожил, а ума нет. У свиней крыльев не бывает. Крылатая свинья — ходячее обвинение. Отрезать, а тушу отвезти на Птичью площадь и оставить там, не забыв дать пинка. Прекрасное начало новой жизни!

Я взвизгиваю дважды, когда они отрубают мне крылья.

***

Этой ночью зима предпринимает попытку вернуться. Под моими копытцами хрустит снег. Я сажусь и долго смотрю на оранжевый прямоугольник окна, единственного освещенного окна во всем доме. А потом, с той стороны, моя невеста гасит свет. Несколько минут я продолжаю таращиться, после неуклюже отрываю свой тяжелый розовый зад от мостовой и ковыляю прочь, старательно обходя фонари. Мне совсем не нужно, чтобы меня кто-нибудь увидел. Впрочем, на улицах ни души.

На фонтанной площади нахожу монетку. Бронзовый грошик на белом снегу. Бездумно склоняюсь над ним, собираясь поднять, но у меня больше нет рук, и меня, до красного тумана в глазах, охватывает ярость. Ненавижу, ненавижу деньги! Пусть будут прокляты все сокровища мира! Я визжу и топчу ни в чем не повинный грошик копытами. После, обессилев, ложусь рядом и думаю, что здесь и умру.

Но холод быстро поднимает меня. Подумав, я не без труда беру грошик в зубы и медленно ухожу, спрятав его во рту. В конце концов мне понадобятся деньги, чтобы заплатить какому-нибудь магу, который согласится превратить меня обратно в человека.

***

На Оккии ветер. Он гонит такую волну, что лодка, в которой я сижу, готова перевернуться. Я грызу обледеневшую веревку, которая удерживает лодку на причале. Веревка тверда, но это единственное, что я могу для себя сделать. Я должен пересечь границу, мне надо к тайненцам. У нас телесники под запретом, а у этих недобрых людей — нет. А значит, там найдутся маги, способные мне помочь. И лучше не думать о том, согласятся ли они, а если да, то во сколько мне обойдется их помощь. Это потом, потом. Сейчас мне нужно просто грызть веревку. Грызть. Веревку.

Лодка плывет по Оккии, я лежу на дне и думаю о своей бездарной жизни, которая, возможно, вот-вот прекратится. Еще одна хорошая волна, и мое «корытце» перевернется. Умеют ли свиньи плавать? Скоро мне предстоит это проверить на деле. Осторожно поднимаю голову над бортом. Лодку вынесло почти на середину реки. Из-за бешено несущихся облаков выглядывает луна. В ее свете я время от времени вижу мерцающий пограничный барьер. Скоро Оккия круто заберет вправо, уходя на территорию тайненцев. Я не знаю, что будет с лодкой, когда она пытается проплыть сквозь барьер, и не испытываю никакого желания узнать. В любом случае меня в тот момент в ней быть не должно.

Так что мои уши и глазки все время торчат над бортом. Кажется, мое зрение лучше, чем должно быть у свиньи. Впрочем, свинья я не совсем настоящая.

Местность на противоположном берегу кажется мне слишком открытой — ни куста, ни деревца. Времени у меня с каждой минутой все меньше, но я никак не могу решиться. Наконец, когда река уже начинает поворачивать к северу, я вижу маленький островок, примерно посередине между лодкой и берегом.

Всплеск. Холод. Оказывается, я умею плавать. Вот только неумело и недолго — первая же волна накрывает меня с головой, несет и вертит. Я глотаю ледяную воду и ухожу.

Возвращаюсь от боли в боку. Его распорол острый стальной прут. Меня вынесло на тот самый островок, что я приметил с лодки. Он завален металлическим ломом, швеллерами, арматурой, проржавевшими трубами. Интересно, зачем здесь все это? Впрочем, неинтересно. Волны накатывают одна за другой, смывая капающую на песок кровь.

Внезапно барьер оживает на всем своем протяжении — вспыхивает и гаснет, ночь наполняется звоном магических колоколов. А через секунду в небо с грохотом поднимается огненный столб. Теперь я знаю, что случается с лодкой при прохождении границы. Однако меня он пропустил — его заклинания не рассчитаны на водоплавающих свиней.

Я успеваю забиться в одну из труб, прежде чем островок накрывает волной. Внутри кости — птичьи, собачьи, человечьи, водоросли и тлен. А еще пустой шелковый мешочек на шнурке. Шнурок такой длинный, что мне удается просунуть в него голову, вплоть до того, что у меня сейчас вместо шеи. Мешочек пригодится, это будет моя сокровищница, надо же чем-то платить тайненским магам.

Я обшариваю все трубы подряд и нахожу немного монет, кольцо с темным, возможно фиолетовым камнем и пару золотых сережек. Похоже на островке умер, оставив мне все свое добро, не один человек. Класть сокровища в мешочек мне трудно, но я упорный. Мне понадобится много, много денег. К тому же сокровища греют мое свиное сердце.

***

Который день я бреду по стылой ледяной пустоши, и ей не видно конца. Когда-то во время применения тайненцами магического оружия здесь погибло трехсоттысячное войско Империи. Здесь очень, очень холодно. Я бы давно замерз, если бы с неба изредка не падали магические снаряды. Обрушившись на землю, такой снаряд сжигает все метров на сто вокруг себя. А после медленно остывает в течение несколько часов. Тогда я приближаюсь на безопасное расстояние и греюсь у пепелища.

Эта магическая линия обороны должна защищать тайненцев от агрессии со стороны моего государства. Тут повсюду колдовские ловушки, но на животных они, похоже, не реагируют. А я теперь животное и есть.

Здесь полно окоченевших трупов. Не знаю, кем были эти люди — шпионами, беженцами, неудачливыми контрабандистами, уже не важно — все они мертвы. Я так и вижу, как они шли, брели, ползли, а потом в какой-то момент земля ощетинилась ледяными лезвиями. И вот они лежат здесь — словно огромные, странные ежи, а из спин, животов, удивленных, испуганных лиц торчат острые сталагмиты — сосульки, растущие вверх. Меня ужасает их смерть, но я тщательно обшариваю их в поисках монет и драгоценностей. Я сменил шелковый мешочек на вместительную сумку и кое-как приладил ее на спину. Она наполнена сокровищами почти наполовину, и это немало! Возможно, на эти деньги не построить дворец, но уже есть о чем говорить с магами, которых я попрошу сделать меня обратно человеком. И если того, что я принесу им окажется недостаточно, я буду бродить по пустошам еще и еще, пока не наберу нужной суммы.

Мертвецы отдают мне свои сокровища и плоть. Когда я голоден, я грызу их промерзшее мясо. Я хочу жить, а падать мне уже некуда.

Не-ку-да! Некуда падать! Это настолько смешно, что я взвизгиваю.

— Хрю-хрю-у-хрю-у-у! — я не могу остановиться.

Не переставая визжать и хрюкать, я заваливаюсь на бок и колочу копытами по снегу. Перекатившись на спину, я гляжу в небо, полное птиц, которых я не вижу.

Ночью мне приснилось, что я нашел телесников, но, неожиданно для себя, вместо того, чтобы просить вернуть мне человеческий вид, попросил превратить меня в птицу.

***

Телесники не стали говорить со мной, не попытались даже выслушать. Действительно, с чего бы? Ведь я свинья. Они просто забрали мою сумку с сокровищами.

Теперь я живу в очень странном месте. В моем загоне вместе со мной не менее пятидесяти свиней, а таких загонов тут полно. Я не могу отделаться от мысли, что я в Торговом Дворце — тот же стеклянный купол, нависающие балконы верхних этажей, но вместо стекла и мрамора, блеска хрустальных светильников, витрин и светящихся вывесок в лавках — свиньи, свиньи, тысячи суетливых свиней. Везде торчат подвижные, розовые пятачки, а когда кормушка-желоб наполняется мутной жижей, все остервенело бросаются к нему, отталкивая друг друга, вставая в желоб ногами, давясь и чавкая. В первый день я не хотел участвовать в давке и дважды остался голодным, Больше я не чванюсь, первым лечу к кормушке, толкаюсь, отпихиваю других свиней и жадно заглатываю безвкусную дрянь — потом ничего не будет. При этом я ни на минуту не забываю, что всех нас здесь растят и кормят на убой, все мы должны стать мясом в тарелках.

Когда ты свинья, невозможно вести диалог с человеком. Даже когда от этого зависит твоя жизнь. Ты не можешь сказать, а тебя не пытаются выслушать. Все попытки обратить на себя внимание игнорируются, а когда ты нарушаешь правила, тебя болезненно принуждают к порядку.

Мне всего лишь надо показать, что я не просто свинья. А когда люди заинтересуются, станет проще. Поэтому, когда на время чистки всех перегоняют в соседний загон, я прячусь за поилкой. Смешное укрытие, найти меня там, как палец откусить, но фокус в том, что никто из свиней никогда там не прячется.

И это срабатывает. Свиньи послушно вытекают в открывшиеся воротца, а я остаюсь один. Времени совсем чуть, я хватаю себя за ляжку, рву ее клыками. Брызжет кровь. Я смотрю, как она капает на пол, набирается в лужицу, и тогда я окунаю в нее переднее копыто. Когда работник возвращается со шлангом, чтобы вымыть загон, он видит кровавую надпись во весь пол, а рядом меня, глядящего ему прямо в глаза.

«Я человек!»

Я жду. У меня дрожит пятачок. Он молчит, наблюдая, как я истекаю кровью, а после садится на корточки, чтобы его лицо и моя морда оказались на одном уровне и, не сводя с меня глаз, медленно засучивает рукав. На его запястье татуировка, неприятного вида руны. Они вспыхивают, когда он бьет меня магическим аналогом хлыста. И вот я лежу в луже крови и все думаю: «почему маг?», «почему маг на свиноферме?» а он стягивает мою рану, без жалости, без осторожности, словно гвоздями сколачивает.

— Ты эту надпись языком слижешь, — говорит маг, — что смотришь? Короткая у тебя болталка? Сейчас исправим.

Я взвизгиваю коротко и тонко. Что-то вытягивает мой язык изо рта — тащит, рвет, но не отрывает до конца. Вкус крови. Мой язык не помещается во рту. Он тянется по полу, словно жирная змея, его кончик лежит в красной луже, что натекла из раны. Телесник глядит на меня. Я поражаюсь, как легко, даже небрежно, он сотворил это с моим языком. Магам Хозяина с ним не тягаться...

— Выбрось это из головы. Никакой ты не человек, забудь, что ты им был им. Ты свин и в свой черед пойдешь на окорок. Думаешь, ты один здесь такой? Скажу по секрету — здесь нет ни одной свиньи, родившейся от свиньи. Все, все из людей — пленные, преступники, должники. Вот только людского в них уже не осталось. И из тебя уйдет. Ты — мясо, а мясу не нужно думать. Мясо едят... Давай, поднимайся, хряк! Слизывай свою пачкотню, нечего уборке мешать!

Маг еще раз обжигает меня заклинанием хлыста и отворачивается, чтобы уйти. Я вскакиваю и бросаюсь ему под ноги. Он спотыкается, теряет равновесие, и тогда я наваливаюсь на него. Я тяжелый, я мясо, я жир. В миг, пока маг летит на залитый кровью пол, я изо всех сил сжимаю челюсти, откусывая новый длинный язык, тот шлепается магу прямо на лицо. Маг открывает рот, чтобы произнести заклинание, а может просто выругаться, но я набрасываюсь на него, хватаю за шею, разрываю яремную вену. Фонтан. Через незакрытые магом воротца в загон вливаются свиньи. Запах крови кружит им головы. Жадно, безумно, топоча копытцами, они набрасываются на мага. Забиваюсь в угол, не понимая, что я только что сделал.

Три раздельных хлопка за спиной. Я оборачиваюсь. Мои глаза налиты кровью. По ту сторону ограждения стоит человек в черном пальто, слишком чистый, слишком неуместный здесь, среди загонов со свиньями, почесывает бакенбард и улыбается.

— Это было сильно, — голос у него густой и глубокий, — такие свиньи нам нужны!

***

Было бы логично, если бы меня просто зарезали — я убил человека, свинья убила мага. Но они поступили иначе. Я избежал висевшего надо мною ножа мясника, наоборот — меня повысили. Теперь я свинья-поводырь, а заодно и охранник. На меня навесили несколько заклинаний, делающих меня сильнее и быстрее. Предупредили и продемонстрировали, насколько худо мне придется, если я буду плохо служить новому хозяину.

Как я понял, у тайненцев такие свиньи-поводыри в порядке вещей, чуть ли не «традиция, освященная временем», а слепых неожиданно много. Я слышал разговоры о том, что эта слепота не лечится и, кажется, имеет колдовскую природу, а насылают ее маги моего родного государства.

Со мной, конечно, не говорят, я только подслушиваю. С самого начала мне объяснили, что никто не собирается ни возвращать мне человеческий облик, ни превращать в птицу, как я хотел. Мое дело — сопровождать дряхлого, уважаемого мага-телесника на прогулках и на лекциях, которые он читает в местном университете. И это большая удача для человекосвиньи, которых здесь полно.

Старый маг вещает с кафедры, а я лежу у его ног и слушаю. Надо сказать, за те два года, что я служу поводырем, я узнал много интересного. Принципы и схемы заклинаний, общая теория, тонкости применения, много всего. К сожалению, я свинья и не в состоянии работать с магией. У животных отсутствует так называемый «источник», без которого ничего не получится. Даже мне, профану, это понятно.

Доволен ли я очередным поворотом моей судьбы? Да чушкам на смех! Я потерял все, что может потерять человек. Но я жив и готов таранить стену головой. До самого конца.

Свободного времени у меня хватает. Я думаю и, когда есть возможность, наблюдаю за птицами в небе. Мне опостылело быть свиньей, но и обратно человеком мне становиться больше не хочется. Какой мне прок от человеческого облика? Моя невеста скорее всего давно вышла замуж, не настолько она меня любила, чтобы ждать годы. Да и зачем мы друг другу? Человеку нужен человек, а свинье нужен — ветер под крыльями и рассветный город внизу. Если я сумею, если мне хватит терпения, мудрости и воли, я сменю свою сытую, свинячью жизнь на короткую, небесную, птичью. Я хочу, я желаю летать!

Мой хозяин — не худший из людей. Он хорошо со мной обращается и даже несколько раз подсаживал мне в загон молоденьких свинок. Спасибо, но не надо. Не надо, но спасибо!

***

Сегодня у моего мага публичная лекция. Он стоит на кафедре, я сижу рядом, у его ног. Обычного стола в этот раз не поставили, и от этого мне не по себе. Кажется, все взгляды направлены не на моего слепого хозяина, а на меня. И посмотреть есть на что — на мне парадный цилиндр, а на том, что могло бы сойти за шею — бабочка из черного шелка. Держусь нагло, делаю вид, что что-то жую, но вообще я бы спрятался, если б мог.

В зале студенты — красивые, хихикающие девочки, мальчишки, пытающиеся отращивать усы, забавные, смешные. Непонятно, как эти дети превращаются в телесников с жестокими сердцами и глазами полными льда. В какой момент эти дети теряют свои души, становясь похожими на мага, которого я загрыз на свиноферме? Впрочем, мне ли задаваться подобными вопросами? Я высовываю язык. Зал взрывается хохотом.

Общий свет гаснет, и только несколько оранжевых фонариков кружат в воздухе, освещая лицо моего мага. Я чуть расслабляюсь.

— Сегодня речь пойдет о так называемых контейнерах, устройствах, собирающих и хранящих магию...

Шум в зале стихает не сразу. Голос у старого мага сиплый и слабый. Мне-то хорошо слышно...

— Известно несколько пренебрежительное отношение к подобным устройствам — их используют старики и люди, чей Источник поврежден — инвалиды, неполноценные маги. Примитивные заклинания, долгая, утомительная подготовка, сплошное мучение. К чему это такой молодежи, как вы?

— Ни к чему! — кричит фальцетом кто-то с задних рядов.

Зал одобрительно шумит.

— Так-то оно так, молодой человек, вот только магическая наука развивается. Возможно, мы сейчас стоим на пороге волшебных открытий. Сегодня я хочу продемонстрировать вам образец «контейнера», который, полагаю, изменит наши представления о ведении магического боя, в первую очередь, а также существенно расширит применение заклинаний в быту.

Старый маг поднимает руку, светильники подлетают ближе, высвечивая зажатый в тонких, мелко дрожащих пальцах стеклянный шарик в латунной оплетке, внутри которого клубится багровый дым. Мое сердце подпрыгивает, но никто этого не слышит, так же как никто не видит, как дрожит мой маленький хвостик-крючок.

— Устройство можно носить в кармане, на поясе, на цепочке. Предполагаю, со временем его размеры уменьшатся, тогда его можно будет вставить, как камень, в кольцо, в серьгу, в любое украшение.

— И какой емкостью собственного источника должен обладать человек, чтобы он мог пользоваться таким контейнером? — спрашивает девчонка в толстенных очках.

Я чувствую, как мой слепой хозяин улыбается. Он рад вопросу. Маг выдерживает паузу, зал накрывает напряженная тишина.

— Ни-ка-кой! — четко выговаривает старый маг. — Источник вообще не нужен. Подобный контейнер полностью его заменяет. Даже физически не способный использовать магию человек с его помощью сможет применять заклинания. Да что там человек! Думаю, если дать его моей свинье-поводырю, у нее тоже получится. Так что постарайтесь не учить ее колдовать без моего ведома.

Зал взрывается смехом, а я замираю от ужаса. Потому что уже знаю, что сейчас случится. Понимаю, что сделаю, и этого уже не изменить, потому что все чудовища, живущие в моем сердце, единодушны. Они воют и кричат, вот только их голоса не слышны никому, кроме меня.

Если бы я совладал с собой, если бы меня не покинула способность рассуждать, я бы понял, что можно просто подождать, проследить, куда мой маг спрячет бесценный контейнер, а потом выкрасть его. Это, конечно, и сложно, и опасно, но не настолько, как то безумие, что я собираюсь совершить прямо сейчас.

Когда в круге света, окружающем мага, появляется голова свиньи в высоком цилиндре, зал замирает, — у студентов перехватывает дыхание. И в этой тишине контейнер исчезает в моей пасти, вместе с двумя фалангами, которые я не хотел, не собирался откусывать. В конце концов, ничего против своего хозяина я не имел, он мне даже свинок подсовывал... Вот только мои желания уже ни на что не влияют. Старый маг трясет искалеченной рукой, хлещет кровь, висит тишина.

***

Это было бессмысленно с самого начала. И я это знал. Знал, но все равно сделал то, что сделал.

На высокой полированной раме закреплен тяжелый косой нож. Под ним, на деревянной скамье лежу я. Колодку убрали — толстая свиная шея не влезала в отверстие. Так что меня просто растянули, привязали и оставили на ночь. Утром меня казнят. Тело сожгут или скормят другим свиньям, извлекут контейнер. Думаю, многие придут посмотреть — не каждый день казнят свинью. Ночь длинна, отличный шанс подумать о своей жизни. Шанс, которым я не воспользуюсь — ибо не собираюсь умирать.

Гильотину установили в городском парке. У нас, в Империи давно уже не казнят публично. Но здесь нравы другие. Люди проходят и кидают в меня монетки. Вся скамья уже завалена деньгами и напоминает драконью сокровищницу. Только вместо дракона — я.

Они сказали, чтобы я не рыпался, но я буду, буду! Внутри меня пульсирует искусственный источник, и я лихорадочно прокручиваю в голове все, что слышал на лекциях, с нарастающим ужасом осознавая — все это мне сейчас не пригодится — знаний много, но все они, по большей части, теоретические. Как мне поможет, например, упражнение по концентрации, которое мой хозяин показывал на лекции? Одно дело разрезать лист бумаги сфокусированным магическим лучом, другое — крепкую веревку но ничего лучшего я сейчас придумать не смогу.

Мне бы побольше, побольше времени. Когда знаешь, что прямо над тобой висит огромный острый нож, сложно заставить себя думать о чем-то другом. Паника. Па-ни-ка. Отпустите! Отпустите меня! Хр-хрр-хрр!

— Прекрати, свин!

Из поставленной рядом полосатой будки выходит сторож. Он лупит меня по спине, проверяет крепость веревок и снова уходит к себе.

Закрываю глаза и лежу, вспоминая полет над Оккией, пытаясь вновь ощутить ту радость. Постепенно приходит тепло. Я успокаиваюсь, и мне начинает казаться, что контейнер бьется во мне, как новое сердце.

Серая птица долбит клювом веревку. Я считаю. Когда она устает и останавливается, я мысленно прошу ее: еще, еще! Какая прекрасная магия! Пока я творю ее, я почти счастлив. Но времени в обрез, а я такой неумелый маг.

На то, чтобы освободить левую переднюю ногу, у меня уходит четыре часа, на вторую три. Скоро рассвет. Не успеть. Я останавливаю птицу и открываю глаза. Может быть быстрее будет перегрызть веревки, удерживающие задние ноги? Я пытаюсь дотянуться до них, но ничего не получается — я толстая, неуклюжая свинья, а рама гильотины мешает мне повернуться. Тогда я решаюсь на крайние меры.

Есть еще один способ, хотя, возможно, лучше бы его не было. Есть еще одна веревка. Та, что держит нож. Моя передняя часть теперь свободна, я могу до нее дотянуться. Я хорошо умею грызть веревки.

Это оказывается очень простым делом — веревка натянута. Когда веревка почти перегрызена, а нож удерживается лишь на тонкой ниточке, я снова закрываю глаза и сосредотачиваюсь. Этой магии меня никто не учил. Это не обязано работать, но я представляю, как мою переднюю половину окутывает второе, призрачное тело. Внутри разливается жар, и в этот момент нож падает, разрубая меня пополам.

Выбежавший из будки сторож бегает вокруг, бранится и повторяет:

— Да как это? Да как же?

Когда он уходит, моя передняя половина ползет к краю. Призрачное тело, покрытое перьями, держит во мне жизнь. Искусственный источник стучит внутри. Занимается рассвет. А мне надо уйти как можно дальше до того, как наступит утро.

Наверное, мне никогда не было так тяжело. Почти все мои силы уходили на то, чтобы поддерживать магию, позволяющую мне жить, а мне надо было еще и ползти. Я уверен, обыкновенная свинья не смогла бы уползти далеко на двух передних лапах, но магия подталкивала меня. Кроме того, я прекрасно понимал, что если до утра не уберусь подальше от города, все мои усилия будут напрасными.

***

Города не стало через три дня после того, как я его покинул. Маги-вояки. Лучше бы вы родились свиньями.

Об обмене магическими ударами между империей и тайненцами я узнал гораздо позже. От изуродованных людей и странных существ, из тех, что не сохранили дар речи и остатки разума. Они рассказывали безумные вещи — дома, поедающие своих жильцов, деревья, врастающие обратно в землю, летающие шары из слипшихся человеческих тел. Кошмар расходился кругами от города, извращая и выворачивая все на своем пути. Меня спасло, что я с самого начала двигался на север, никуда не сворачивал, и магическая волна меня не догнала. А еще то, что на второй день я научился ходить, а потом и бегать на двух ногах. С источником это оказалось возможным, а управлять магией я понемногу учился.

***

Я только и делаю, что двигаюсь, нигде надолго не останавливаясь. Я видел многое, что раньше мне и не снилось. Стонущий туман, поедающий тайненские поселения, магическое желе, в котором утопали города моей бывшей страны, бесконечная пустошь там, где было так много жизни. Ничего не осталось.

Теперь все время мое — тысячи и тысячи часов. Сотни ночей, бедных сном. О, у меня нашлось время подумать о своей жизни. Моя невеста, торговцы «сахаром» и их безумные клиенты, маги, потерявшие человеческий образ задолго до того, как сделали меня свиньей, человек, которого я загрыз на свиноферме, мой старый хозяин — все они, сгинувшие в ненужной и непонятной магической войне, ушли, исчезли, растворились в тумане, но никуда не делись из моей головы. Я говорю с ними, угрожаю, плачу, прошу прощения — возможно, это не прекратится уже никогда. Иногда, в минуты просветления, я вижу всю степень своего безумия.

Магия падала и падала с неба. Она отравила воды и землю, стеклась в низины, затаилась на дне водоемов. Я хожу везде и собираю ее в искусственный источник, навсегда оставшийся внутри меня... Теперь я полностью волшебное существо, ха-ха-ха, чтобы выжить — мне нужна магия. Она держит меня — без нее передняя половина свиньи просто не может существовать. Это и правда очень смешно. Бывает, я целыми ночами катаюсь по земле и визжу, повторяя, как скороговорку: «передняя половина свиньи, чи-ла-веки, вот идет передняя половина свиньи».

Если я скажу, что в пустых городах и разрушенных деревнях, в сожженных повозках на лесных дорогах, в выброшенных на берег судах оставлены, брошены горы сокровищ, это не будет преувеличением. Если бы я захотел, мог бы устроить себе что-то вроде драконьей пещеры. Я, конечно, не хочу. Я презираю золото, я ненавижу деньги. Когда я нахожу очередной брошенный клад, то топчу монеты копытами и плюю на брошенные драгоценности, на весь этот гадкий, дурной мусор!

Но если бы я просто выживал, бесполезно бродя по земле, не оставалось бы никакого смысла все это длить. Достаточно было бы просто перестать собирать магию, и скоро из мира исчезло бы самое отвратительное существо, прервалась самая нелепая за всю его историю жизнь.

Но у меня остается мечта, обрубки моих крыльев все так же ноют, а жгучее чувство надежды в свинячьей груди не дает остановиться. Я хочу летать.

Покрывшая мир магия постепенно испаряется, выветривается, уходит в землю, но ее все еще много. Я трачу ее на то, чтобы постепенно, день за днем, год за годом менять себя. В моем положении нельзя действовать опрометчиво — если я попытаюсь превратиться в птицу с помощью телесных практик, то умру мгновенно, слишком хрупко равновесие между жизнью и смертью в моем, не пригодном для жизни теле.

Да и не смог бы я сам провести подобную трансформацию, даже если бы стал настоящим магом — как невозможно пересадить самому себе сердце. Так что я преобразую себя постепенно — обрастаю перьями, медленно изменяю свойства своего тела, а главное, начинаю отращивать крылья. Сейчас они крохотные, смешные, но когда-нибудь они поднимут меня в воздух.

А еще я заново научился говорить. Это оказалось непросто, но мне некуда было спешить. Отрастил язык, длинный, но такой, чтобы все-таки помещался во рту. Не знаю зачем — в память о моем унижении и преступлении? А еще он смешной. Ха-ха! Хрр!

Я знаю, что на юге люди снова собираются вместе, строят новые города. Я туда не хожу, в мире людей меня ничего не ждет. А здесь, среди бесконечных болот и чахлых деревьев, встречаются странные существа. Некоторые даже страннее меня, ха.

Я видел человека с головой и хвостом ондатры. Он все время закрывал руками глаза, словно что-то мучило его, словно ему нестерпимо было смотреть вокруг. Я постарался покинуть его как можно быстрее и тише.

Некоторое время моим спутником, с которым я говорил, был совершенно безумный маг. Я дразнил его чи-ла-веком, а он смеялся и каждый день колдовал мне разные смешные одежды. Он был дряхлый и дряблый, но его страсть тащила его вперед, по болотам и бездорожью. Он хотел только одного — перевоплощаться в других существ, меняться душами с мышами, птицами, мелким зверьем. Он крепко помнил заклинания обездвиживания и замены, и для каждого нужно было чертить на земле сложный знак. Он научил меня обоим.

Маг просил меня выполнить совместное заклинание, чтобы он мог посмотреть на мир моими глазами, но я отказал. Боялся, что он не сумеет поддерживать чары, благодаря которым я все еще топчу снег. Две недели после этого мы с ним шли на север, а потом он не сумел вернуться назад, в свое тело, поменявшись душами со странным, мелким зверьком.

— Что будет, если один из двух умрет во время замены? — требовал ответа маг. — Не останется ли второй навсегда в чужом теле? Ведь ему некуда будет вернуться… Что будет, если один из двух улетит слишком далеко и не найдет дороги назад? Что будет, если кто-то из двух не захочет меняться обратно? Ответ один.

В свое время императорские маги могли держать заклинание замены чуть больше пары часов, а мой безумный маг оставался в чужом теле сколько хотел. Все это время я охранял его, хотя в случае опасности мог сделать немногое. И ничем не смог помочь ему, когда понял, что его сердце перестало биться.

***

Сегодня я понял, что ждать больше нельзя. Я не знаю, сколько прошло лет, давно сбился со счета. Я гляжу на себя в радужную лужу — у меня борода из перьев и длинные волочащиеся по снегу крылья. Но их сил недостаточно, чтобы поднять меня с земли. И лучше уже не будет — я стар и скоро начну терять силы. Иногда мне кажется, что источник внутри меня болит, как изношенное сердце.

Магии становится все меньше, собирать ее все труднее. Скоро ее перестанет хватать даже на поддержание моей жизни. Надо решаться.

Я давно придумал, что я сделаю — вернусь в город, где я жил когда-то. Он давно мертв, прекрасная Северная столица на берегу Оккии. В отличие от других мест, дикая магия все еще живет в этом городе, и некому помешать мне забраться на Птичью башню, ту самую, с которой меня когда-то выпустили в небо. Здесь я впервые расправил крылья, здесь я расправлю их снова, возможно, в последний раз. Наполняющая Столицу магия даст мне силы. Я повторю это, да осуществится моя мечта.

***

Столько трудов, столько стараний, чтобы прийти сюда, избежать всех бед, забраться на самый верх и... бояться прыгнуть. Вот они ветры, носятся мимо, кружат и зазывают, готовые лечь под мое крыло. Вот башня, где-то здесь стоял старый Император, а рядом клетка с птицей, которой я был. Вот площадь, пусть и без ликующей толпы. Мне остается только встать на красивые кованые перила и расправить крылья. Но я не могу. Идет время, а я нарезаю круги по мозаичному полу и причитаю по-поросячьи.

Я представляю, как вместо того, чтобы рвануть в небо, я падаю вниз, бешено крутясь извиваясь, и исчезаю в магическом студне. И больше нет меня. И все зря. И никто никогда не узнает, что я был...

***

Я тряхнул головой, отгоняя видение. На меня смотрел молодой парень, чуть заросший, давно не мытый, что неудивительно, но сильный и красивый. У него за спиной сумка, полная сокровищ. Когда он вернется домой, его ждет долгая, счастливая жизнь. Этот парень — я. Вернее, он был мною, пока мы не поменялись телами с этим существом — свиноптицей. А теперь я даже не знаю, кто я, только что проживший вторую жизнь в телах существа. Но я не собираюсь искать ответа на этот вопрос. Я человек действий, а не раздумий. И я говорю себе: отныне это несчастное существо — я.

Парень сделал шаг, было видно, что существу непривычно и неудобно в человеческом теле.

— Теперь ты видел все, — сказало оно моим голосом, двигая мышцами моего бывшего лица, — не бойся, мне не нужно ни твое тело, ни твоя будущая жизнь. Стой спокойно, сейчас поменяю нас обратно. Ты слышал, ты видел. Живи долго и счастливо. Я так хочу.

— Что? Хр-р! — в моем горле забулькал смех. — Я прожил твою жизнь. Когда ты мерз, когда ломались твои кости, когда гасла твоя надежда, я был с тобой, я был тобой, твоя боль стала моей болью, твой страх стал моим страхом. Даже твоя любовь — теперь моя! А сейчас ты предлагаешь мне просто взять рюкзак с никчемными побрякушками и уйти? Нет. Твоя мечта — отныне моя мечта.

Со всей скоростью, на какую способно тело свиноптицы, я вскочил и запрыгнул на перила. Балансируя на них, я бросил:

— За кого ты меня принимаешь?! Упустить такой шанс?

Его тело молодо и сильно. Он легко мог бы меня перехватить Но он не успел осознать, что происходит, и опоздал.

С яростным воплем я прыгнул вниз.

— Дарю тебе свои отвратительные сокровища! Попытайся начать сначала! Попробуй стать человеком! — кричал я, падая вниз, не зная, может ли существо, запертое в моем теле, слышать меня.

Впрочем, неважно. Холодец подо мной искрится. Ветер безумствует и завывает.

Я расправляю крылья.