Я живу в июне

Я живу здесь очень давно. Вы спросите, сколько мне лет… Если я отвечу, что в семь раз больше, чем кажется, вы запутаетесь или не поверите. Но это правда, и в этом нет никаких чудес. Лишь игра света и серебра, если не считать ее чудом.

Я живу в июне, и неважно, какая погода за окном. За мной цветут каштаны пестрыми фонтанчиками, в которых нос мажется пыльцой. Мягкая трава прячет мои нарядные спущенные гольфы, а матери доходит лишь до щиколоток, ведь она — на каблуках.

У меня серьезный взгляд, которого не было ни у кого в нашей семье. Так говорят все, кто видел меня или ту, которая была мной. Сначала я звала ее близнецом. Позже — двойником, ведь близнецы обычно неразлучны. Она же отдалялась от меня и так быстро менялась со временем, что стала “призраком”. А потом, когда из общего у нас остались только имя и взгляд исподлобья, я нарекла ее “та”.

Почти свысока я смотрю на мирок, в котором помню себя такой маленькой. Знаю каждый его уголок, но не могу сохранить от старения, забытья и перемен. Мои платья исчезли с вешалок, игрушки пропали с полок. На пестром ковре у окна, в солнечном косом квадрате уже никто не сидит.

Первое время мне было мало места, особенно вширь. Но потом я обнаружила, что когда никто не видит, можно уходить в глубь, далеко-далеко, не оставляя от себя даже точки. Вряд ли у вас так бывало: шагаешь и шагаешь только вперед, никуда не сворачивая, а солнце послушно целует макушку и никуда не садится.

От долгого пребывания на юге я стала бледной, поэтому недавно переместилась. Теперь смотрю на книжный шкаф в гостинной, выходящей на север.

Обычно мои дни похожи один на другой, но тем яснее я запоминаю отдельные, выдающиеся. Однажды “та” читала книгу со странной белой головой на обложке. Книга пришлась читательнице не по душе и с размаху шлепнулась на полку, так, что я не удержалась и упала, чуть не порезавшись о треснувшее стекло.

“Та” подняла меня, и какое-то время мы смотрели друг на друга. Я, по обыкновению, серьезно, ведь я не могу по-другому. Но ее лицо внезапно смягчилось, дрогнуло и увлажнилось. "Та” плакала слишком часто и слишком тихо, чтобы ее кто-нибудь услышал и пришел на помощь. Я не хотела видеть в ней себя, становиться ей, пусть и знала, что все равно не стану. Не хотела отдавать ей то, что у меня было: рука мамы в моей маленькой ручке, каштаны за спиной. Ласковая трава, прячущая дырочку в левом гольфе. Бесконечная прямая дорога вглубь, бликующее в листве солнце. Отдавать, чтоба она променяла его на одинокие слезы в четырех стенах в одинаковый цветочек.

“Та” подняла упавшую книгу и спрятала меня. Я оказалась лицом к лицу с одним знаменитым философом. Мы говорили с ним обо всем на свете, ведь не угадаешь, сколько лет еще придется жить без бесед. Он напоминал мне Деда Мороза, и я с удовольствием слушала его важную болтовню. Лишь белые глаза без радужки и зрачков смущали меня. Он утверждал, что я не могу гулять вглубь, потому что это противоречит логике. Но не рассердился, ведь по его мнению, маленькие девочки всегда что-нибудь путают и придумывают. Он доказывал, что если я вообще куда-то шла, то должна была и стареть, потому что время и пространство неразделимы. Тогда я пригласила его к себе, но он отказался шагнуть на траву. Я решила потянуть за его висящую, как штора, накидку, но она оказалась твердой и холодной, словно из камня. Ничего дальше плеч у него не было.

— Вы неживой, да? — спросила я.

— Так же, как и ты, — ответил он.

— Если бы камень мог чувствовать, я приложила бы руку к вашей щеке, и вы ощутили бы — я жива.

Он смолк. И больше не говорил.

Мне показалось, я обидела его. Потом мне удалось прочесть, что это был очень уважаемый и мудрый человек. Иногда я страдаю от того, что действительно мало знаю. Не хватает широты. Зато я очень хорошо изучила глубину.

Когда-то давно мне посчастливилось бывать и в других местах. С родителями, у которых еще не было меня. С бабушками и дедушками, старыми и молодыми, с дальними и забытыми родственниками. В деревне на качелях под столетним дубом, в зоопарке возле клетки с павлинами, даже на курорте у большого фонтана. Мы могли разговаривать и обниматься долго-долго, ведь долго-долго на нас никто не смотрел. Но теперь я на виду, а они — неизвестно где и, наверное, вместе.

Я смотрю серьезно. Я вижу, как стареют стены, как движется по ним пыльный солнечный луч. Как пропадают одни вещи и появляются новые. Я знаю, что когда-нибудь исчезну, но вряд ли раньше, чем “та”. Я смотрю серьезно. Я — девочка с фотографии.

Прошу, если вы слышите это, спрячьте меня снова в старый наш фотоальбом.