Я хочу быть один

В доме одна комната и три больших окна, по одному на каждую стену. В них всегда видно вечно серое небо, а также плечи и головы тех, кто стоит снаружи. Тех, кто сумел протолкнуться к окнам. В любое время дня и ночи несколько взрослых, косматых и грязных, глядят на нас с той стороны пустых оконных рам. Их можно понять — жизнь взрослых очень скучна. Большую часть времени они топчутся на одном месте. Их много, гораздо больше, чем свободного места. Они стоят так близко друг к другу, зажаты так плотно, что даже развернуться в другую сторону — уже целая история. Поменяться с кем-нибудь местами — событие. Вот и все развлечения — любуйся затылком соседа, заросшим лицом соседа, ухом соседа, а если ты вдобавок маленького роста, то скорее всего вообще ничего не увидишь. Будешь тыкаться носом в чью-то, заросшую рыжим волосом грудную клетку, в плечо, в лопатки. Мне это тоже предстоит: когда исполнится тринадцать, меня выставят наружу. Я перестал расти в восемь лет. Теперь все называют меня Кар-Лик.

Так что места рядом с окнами самые лучшие, козырные, как говорит Третья Няня. Взрослые, которым удалось застолбить их за собой, обычно не хотят их покидать. Защищают яростно, как вороны в книжках для малышей защищают свои гнезда. Не знаю, бывают ли вороны на самом деле. Я бы посмотрел.

Взрослые с той стороны окон считают, что им везёт. У нас в доме не так уж много всего происходит, но это лучше, чем ничего. Нас девятнадцать, не считая Няни, смотреть на нас гораздо интересней, чем пялиться в чужой затылок.

Наша комната вытянутая. Справа корыто, железное колесо на стене и табуретка Няни. А ещё люк на крышу и дверь наружу. Слева, между трёх окон, наш лежак. Он так расположен, что ни из одного окна до него не дотянуться. Те, что снаружи, частенько тянут к нам руки. От скуки, с дури, из любопытства, я не знаю и не понимаю. Если бы у меня была такая возможность, я бы никогда никого не касался.

Нас девятнадцать, и почти всё своё время мы проводим на лежаке — дощатом и занозистом. Мне одиннадцать лет, и моё место — второе справа.

Лет в пять или в шесть я просил Няню, тогда ещё Первую, чтобы она разрешила мне лечь с краю. Чтобы пришёл волчок, кем бы он ни был, и унёс меня в «волесок», чем бы это место ни было. Но никто меня, конечно, с краю не положил — по краям лежат самые старшие. Впрочем, на моей памяти волчок ни за кем так и не пришёл. Справа от меня, на краю лежака, место Зо-Зо. В апреле ему исполнится тринадцать, он получит оранжевый дождевик и кожаные подошвы на завязках. Мы все хором прочитаем благословение, Няня обнимет его, снимет с шеи ключ, щёлкнет замок, и Зо-Зо уйдёт наружу. Первое время он будет стоять прямо за дверью, и мы иногда сможем с ним переговариваться, будем смотреть друг на друга сквозь щели. Потом его оттеснят, он с кем-нибудь поменяется, постепенно он будет уходить всё дальше, и мы о нём забудем.

Вот только Зо-Зо не хочет уходить. Внешний мир его пугает, он мечтает остаться в доме навсегда. Но после тринадцати внутри могут находиться только Няня и калечные — те, кто не может подняться на ноги. Первая Няня как-то сказала, что если не вставать с лежака, не ходить, не тренировать ноги, то мышцы ослабнут, и человек не сможет стоять на ногах. Конечно, она собиралась нас напугать, чтобы мы усерднее тренировались, но Зо-Зо увидел в этом возможность остаться. С тех пор уже в течение трёх лет он пропускает тренировку на колесе, отдавая мне положенные ему полчаса, в надежде на то, что в день Ухода он не сможет встать на ноги.

И я кручу колесо целый час вместо тридцати минут. Мне это нравится. Колесо приделано к стене, и чтобы на него забраться, надо подтянуться на руках, поставить ноги на холодные стальные педали и крутить, крутить, пока не выйдет время. Это лучший час в день — чистый восторг, тело поёт от усилий, а главное, в это время я в каком-то смысле один — Зо-Зо не тыкает в меня локтем, маленькая Чонка не ползает по мне — туда и обратно, туда и обратно; Слю-Ня не шепчет мне на ухо свои глупости, я не чувствую ни одного липкого прикосновения, (помывочные дни случаются редко, ведь у нас только одна бочка для дождевой воды, набрать впрок не получается), поэтому шестьдесят минут на колесе для меня драгоценны. Иногда Слю-Ня и Пу-Зо отдают мне своё время. Они не собираются оставаться дома, как Зо-Зо, просто они ленивы. Им не нравится крутить колесо. Я их не понимаю.

Те, кто остался дома после того, как им исполнилось тринадцать, живут под лежаком и никогда оттуда не выходят, даже в туалет. Возможно, у них там своя выгребная яма. Мы с ними не разговариваем, и не только потому что нам запрещено, многие пробовали, но никто им так ни разу и не ответил. Говорят, перед тем как они уползают под лежак, Няня зашивает им рты. Они ведут себя так тихо, что если мы бы не находили около лежака пустые миски по утрам, то думали бы, что они там совсем умерли. В байку про зашитые рты я не верю — через носы, что ли, они кашицу едят?

Я даже думал: где-то под лежаком есть тайная дверь в полу, и они все через неё куда-то вышли. Думал, пока прошлой весной один из тех, кто жил под лежаком, не умер. Еда из его миски не исчезала в течение двух дней, а на третий его труп вытолкнули наружу. Он был очень бледен, сед и стар. Няня скормила его тело Прядильцу в погребе. С тех пор Зо-Зо мечтает занять его место.

Зо-Зо выдумал целую систему сигналов — царапанья и постукивания — и заставляет нас её учить. Он уже придумал все самые нужные слова и каждый день сочиняет новые. Он говорит — мы будем переговариваться, он говорит — это будет весело. Зо-Зо думает, что умнее всех остальных до него, он думает — с ним всё будет по-другому. Но я в том не уверен. Весело не будет. Когда Зо-Зо заползёт под лежак, он просто исчезнет из нашей жизни.

В месяц дождей мы моемся каждый день. Наша бочка на крыше всегда полна, воду можно не экономить. Мы слезаем с лежака, даже Зо-Зо, который то ли уже действительно не может встать на ноги, то ли мастерски притворяется — он ползёт на локтях и коленях. Все выстраиваются вокруг ободранного корыта, ждут, подпрыгивая, приплясывая, изнывая от нетерпения, вопят и прикрикивают на того, кто моется.

— Что пятки трёшь, всё равно добела не отмоешь!

— Эй, что на своё пузо уставился — всем мыться надо!

— Чонка, не играй с мылом!

— Посмотрите на Зо-Зо! Сидит — грязь из пупка выковыривает! Вылазь уже, увалень!

Я не кричу со всеми. Не потому, что мне не хочется скорее влезть в корыто, просто сам я буду мыться настолько медленно, насколько только смогу. Если бы была возможность залезть в корыто последним, я бы всегда был в конце — последнего не торопят. Но Няня всегда сама назначает нам очерёдность, и я последним не бываю никогда.

Я залезаю в корыто и ложусь — я маленький, я помещаюсь. Раздаётся целый хор возмущённых голосов, но я закрываю левое ухо пальцем, а правым я и так ничего не слышу, потому что два года назад напихал в него воска и повредил какую-то перепонку внутри.

Теперь я практически не слышу того, что мне кричат. Осталось только закрыть глаза и ненадолго остаться одному в тёплой воде. Медленно намыливаю икры, сначала левую, потом правую, мыло выскальзывает и тонет, я поднимаю его, наощупь нахожу железный кувшин и неспешно, в несколько приёмов лью себе на голову пахнущую железом воду. Я знаю, что мне не дадут довести процесс до конца. Каждая секунда моего одиночества в тёплой воде и резком запахе мыла может стать последней.

В этот раз я успеваю вымыть ноги и живот, прежде чем крепкие руки Няни выхватывают у меня кувшин, поднимают рывком, ставят на ноги и намыливают, намыливают, трут так, что из глаз выступают слезы. После этого на меня опрокидывают целое ведро холодной воды.

Я вылезаю из корыта, мокрый, вода с волос заливает глаза. Возможно, меня сейчас поколотят, такое уже случалось, но в этот раз все просто хохочут, тычут в меня пальцами. Видимо, Няня что-то такое про меня сказала, весёлое, от чего потом со щёк несколько дней не сходит стыдная краска. Она так умеет. Вот только я ничего не слышал. И мне плевать.

Первую Няню убил Прядилец в погребе. То ли она сделала ему больно, слишком резко потянув нить, то ли увлеклась шитьём и забыла про время, оставшись в погребе до пяти утра, а этого делать ни в коем случае нельзя. В это время Прядилец начинает охотиться, даже если сыт — так он устроен, такой у него инстинкт.

Первая Няня была весёлая. Она, наверное, больше всех любила нас, детей. Постоянно сюсюкалась, лезла целоваться, а я не мог полностью вытереть с лица её слюни, только размазывал рукой. Зато она читала нам книжки. Их у неё было пять.

Первая ненавидела отпускать подросших детей наружу, долго плакала, когда провожала Жах-Лю. Вышила ей на дождевике узор из синих ягод. А на следующий день Первую убил Прядилец.

Вторая Няня не любила слов, просто молча заботилась о нас. Говорила только самое необходимое и с объятьями не лезла. Она мне нравилась больше всех, но пробыла она у нас недолго. Сверху, как всегда, сбросили контейнер с едой, но отчего-то промахнулись мимо приёмной площадки. Контейнер проломил крышу, прямо над табуреткой Второй. Было очень страшно. Старшие пытались приподнять контейнер и вытащить Няню, но у них ничего не вышло. Даже когда мы все вместе, позвав малышей, стали его наклонять, нам это не удалось.

Третью Няню сбросили только через неделю. К тому времени у нас закончилась еда, а контейнер мы открыть не смогли. Вторая Няня носила ключ от него на верёвке на шее, но то, что от неё осталось, находилось под контейнером, и ключ тоже.

К тому времени, как появилась Третья, вонь стала нестерпимой. Но новая Няня оказалась решительной, у неё на шее висел свой ключ. Она построила нас в цепочку, и мы начали доставать из контейнера банки с кашицей и протёртыми кишками шарообразов. И когда контейнер опустел, старшие и Няня сумели положить его на бок.

Большинство наших не смогли смотреть на то, что осталось от Второй. Я тоже хотел отвернуться, но почему-то не сумел. Стоял столбом и глаз с неё не сводил. Время стало тягучим и медленным, а окружающий мир ясным и чётким, как ноябрьский день в момент внезапного солнца. Я смотрел на раздавленное тело и понимал: вот он, финал, конец моей, конец всех наших жизней. Жить на лежаке, есть, ползать, крутить колесо, слушать чужие глупости, торопить сидящего в корыте, в тринадцать надеть подошвы, натянуть на глаза капюшон дождевика и до конца жизни стоять снаружи, глядя в чей-то затылок. А потом вот это. Вся, вся наша жизнь — раздавленный труп. Просто мы не заметили, потому что ещё не начало вонять.

Конечно, эти слова я придумал позже, когда подрос и чуть поумнел, но то моё ощущение было и страшным, и точным. И стоит мне только попытаться вспомнить этот момент, как оно возвращается, нимало не ослабев.

Шнурок на шее Второй был порван. Три ключа на проволочном кольце валялись рядом с изломанной рукой. И прежде, чем их заметил кто-нибудь кроме меня, я решительно наступил на связку ногой. Отступил на три шага, волоча ногу, шаркая по полу, а потом согнулся, словно у меня скрутило живот, и медленно вытащил ключи из-под пятки, зажал в кулаке. Тогда я не мог объяснить себе этот поступок. Задним числом придумал, что ключи — память о Няне.

Я долго думал, куда бы мне спрятать ключи. У нас не было ни своих вещей, ни места, где бы мы могли их хранить, ни одежды, в которой можно было бы что-то спрятать. Единственное, что я смог придумать, это встать, когда все уснут, а Третья спустится в погреб, чтобы проверить Прядильца. Тихо, не дыша, я соскользнул на пол, встал на четвереньки и засунул ключи под лежак, с внутренней стороны ножки. Был риск, что живущие под лежаком найдут и заберут моё сокровище, но я был уверен, что им это не интересно. И оказался прав.

Тело Второй отдали Прядильцу, запах выветрился, наша жизнь продолжилась.

Третья Няня была самой огромной из всех. Я вообще никогда не видел таких больших взрослых. Высокая и широкая, она с трудом могла протиснуться между нашим лежаком и стеной. Ни один взрослый из тех, что смотрели в наши окна, не смел протянуть к ней руку.

Маленьких Нянь вообще не бывает. В самые холодные дни зимы, когда у взрослых снаружи изо ртов идёт пар, она должна ложиться сверху и согревать нас всех. И новая Няня честно выполняла свою работу. Третья подминала нас всех под себя, становилось теплее, но мне было невмоготу. Я ненавидел это время. Третья была тяжёлой и душной. Я задыхался, хватал ртом воздух и кусал пальцы так, что на них потом ещё долго оставались красные дуги от зубов. Всё, чтобы не закричать. Казалось, я растворяюсь в окружающих меня липких телах, что вообще больше никакого меня нет, а мы часть какого-то многорукого, многоногого чудовищного существа, страшного, как тысяча Прядильцев, как бездумные глаза взрослых по ту сторону, Существа, которое никогда, никогда не остаётся одно, потому что у него много дрожащих, копошащихся тел.

Время от времени я терял контроль. Тогда я бился, кусался и требовал, чтобы меня выпустили. Если бы Третья позволила мне вырваться, я сполз бы на пол и тихо замёрз там, прижав колени к груди, но Третья не давала мне освободиться. Она просто приподнималась, била меня по шее ребром ладони. И я вырубался.

Если попросить у Няни табуретку, можно глядеть в окно поверх голов взрослых. Когда у Третьей было хорошее настроение, она разрешала каждому из нас глядеть наружу по десять минут. И можно было выбрать окно, в которое будешь смотреть.

Чаще всего выбирают северное. С той стороны пролегает шоссе, по которому ездят бульдозеры с прицепами. Те, что возят молочных китов. Никакого расписания у них, похоже, нет, поэтому увидеть их мы можем только случайно, если нам подмигнёт удача. Мне вот повезло три или четыре раза.

Чаще мы заставали проезд кита, теснясь на лежаке. Тогда мы слышали восторженные вопли и крики боли, тарахтение и дребезжание, а потом начинался молочный дождь.

Тем, кто стоит снаружи, места не хватает никогда, поэтому многие вынуждены стоять прямо на шоссе, толпа их просто выталкивает. С одной стороны, они всегда получают свою долю китового молока, у них всегда круглые животы, они никогда не голодают, тогда как тем, кто стоит дальше, приходится ловить каждую каплю, толкаться, подпрыгивать, распихивать соседей локтями. Причём всё это вовсе не гарантирует, что ты наешься. Так что стоящие рядом с шоссе всегда в выигрыше.

С другой стороны, далеко не все успевают увернуться, убраться с дороги, когда бульдозер с китом проезжает мимо.

Я всё же думаю, что у того, кто ведёт бульдозер, нет цели задавить как можно больше взрослых. Третья как-то раз заметила, скривив рот, что если бы водитель только захотел, то поехал бы в десять раз быстрее, гнал бы и давил, гнал бы и давил... На самом деле ему нет дела до окружающей его бесконечной толпы. Он выполняет свою работу и не считает попавших под ковш.

Взрослые разбегаются в стороны, расталкивают друг друга, падают, по ним идут другие. Возможно, в давке по обе стороны от шоссе гибнет больше людей, чем бульдозер увозит в ковше.

Зато на уцелевших дождём льётся китовое молоко. Кит на прицепе, огромный, наверное, в три наших дома, поставленных друг на друга, раскачивается и дрожит. Фонтан, бьющий из отверстия в белой с красными прожилками спине, поднимается высоко в воздух, молоко струями падает вниз, в протянутые руки, пригоршни, в распахнутые рты, стекает по волосам и бородам, течёт по земле, смешивается с грязью, собирается в мутные лужи. Наконец, бульдозер с прицепом и китом скрывается вдали, увозя с собою всех, кто не умел и не хотел вовремя уйти с дороги. Взрослые за нашими окнами облизывают пальцы, хлопают друг друга по плечам. Они пережили сегодняшний день, возможно, переживут и завтрашний.

Я смотрю в окно. Вопли стихли. Люди снова заполнили шоссе, начинают собирать тела раздавленных. Три или четыре взрослых поднимают труп над головами и бросают его в сторону, на головы других соседей, те подхватывают его и перебрасывают дальше. Это повторяется и повторяется. Тела словно бы уплывают на волнах, будто кусочки грязи в корыте, после того как ты уронил мыло.

Я думаю: «А что бы было, если бы кто-нибудь взял и не стал драться с другими за лучшую струю молока, а вместо этого ухватился бы за задний борт только что проехавшего прицепа, подтянулся и лёг рядом с колыхающимся белым китом. Он бы ехал и ехал, ехал и ехал, увидел бы много домов, за его спиной остались бы тысячи залитых китовым молоком взрослых, и всё это время он бы был один, почти что совершенно один, потому что кит настолько огромен, что просто-напросто не считается, а от случайных взглядов можно и отвернуться».

А что, если бы я сам запрыгнул на прицеп? Что, если бы это я смотрел, как исчезает вдали мой дом? Если бы это я лежал под боком у кита, закрыв глаза, и не было бы никого, кто мог бы заговорить со мной?

Вот только я вряд ли когда-нибудь смогу провернуть такое. Я же три года не расту. Когда придёт моя очередь выйти за дверь, моя голова окажется на одной высоте с животом среднего взрослого. Меняться местами, пробиваться сквозь плотную толпу — это не для меня. Скорее всего, меня быстро убьют, случайно или со зла. Таким, как я, не место снаружи, как и внутри. А если случится чудо, и я выживу, пробьюсь, проползу, пройду сто двадцать метров до шоссе, всё равно, как только начнётся давка и люди хлынут в разные стороны, спасаясь от ковша, меня раздавят одним из первых...

— Когда людям не хватает еды, воды и места под солнцем, — говорит Третья, внезапно оказавшаяся рядом, — тогда каждый из них готов идти по головам. И это понятно — либо ты по ним, либо кто-то другой по тебе.

От её слов у меня в голове вспыхивает молния.

— Что?! — Я медленно поворачиваю к няне лицо, срываясь на крик. — Что вы сказали?

Няня молча закатывает мне оплеуху. Беззлобно, для порядка. Нельзя повышать голос на взрослых.

— Говорю — либо ты, либо по тебе...

Мне нужно не это, а то, что она сказала раньше. Но я не переспрашиваю, я уже сам вспомнил её слова, а не только смысл, который она вкладывала в них.

Я слезаю с лестницы, хотя, судя по цифрам на бледном циферблате под потолком, у меня есть ещё четыре минуты. Заползаю на лежак, ложусь лицом вниз. Остальные хохочут и лупят меня по спине и плечам. Они думают, я плачу из-за оплеухи.

— Нытик! Нытик! Левый глазик вытек!

Глупые дураки! Кто будет плакать из-за того, что его ударили? Мне просто надо, чтобы никто не видел моего лица. Я как тот человек из сказки: он нашёл жемчужину, зажал её в кулаке и никому не показывает, разжимая пальцы, только когда все вокруг него уснут, чтобы любоваться ею в одиночестве.

Идти по головам. Третья сказала — идти по головам. Я маленький, лёгкий и ловкий. У меня может получиться.