Я хотел, чтобы все были счастливыми

В прошлую среду я стал князем. Так случилось, что мой отец – великий воин Афанасий – погиб на охоте… Ещё утром он был весел и словоохотлив, по любому поводу отпускал скабрёзные шутки, на которые, впрочем, никто не обижался... По крайней мере, никто не показывал обиды. Возможно потому, что хорошо знали крутой нрав правителя, который в мгновенье из весёлого добродушного увальня мог превратиться в кровожадного монстра, способного нашинковать «посмевшего обидеться» в мелкую капусту.

И ведь нельзя сказать, что князь Афанасий был тотально злобно-жестоким. Иногда он из сострадания так мог одарить нищего, что тот незамедлительно бросал бесправное своё существование, меняя образ жизни, иногда становился купцом и начинал успешно торговать, иногда скупал земли и жил яко барон по соседству, либо вкладывался в разные финансовые аферы, прогорал и вновь становился нищим. Но это моего отца уже ни коим образом не касалось.

По мнению отца, придворное окружение всегда должно быть в тонусе, и поэтому он то дело придумывал для членов своей «свиты» отравляющие их спокойно-размеренную жизнь каверзные поручения. Одних во время охоты засылал якобы для загонки зверя в самые опасные уголки топкого болота, других стравливал между собой, отчего между дворянскими-боярскими семьями начинали возникать неразрешимые распри, которые порой превращались в самые настоящие междоусобные войны, у третьих «веселья ради» непонятно за что отбирал земли и все привилегии – временно, но они об этом не знали.

Зачем он это делал – трудно сказать. Наверняка, была у него какая-то политическая, либо личная подоплёка. Скорее всего, пытался ослабить возможных конкурентов, внеся в их ряды смятение и раскол, но в итоге сам оказался с расколотым черепом, когда медведь неожиданно перегородил дорогу правителю окрестных земель и показал, что на лесных просторах он всё-таки главнее. И никто в этом противостоянии не пришёл правителю на помощь. И даже в какой-то момент показалось, что сделали это намеренно.

Печальную новость о смерти отца и то, что князь теперь я, гонец принёс мне где-то около трёх часов пополудни, ещё через пару часов на простой крестьянской телеге в замок доставили обезображенное тело бывшего правителя и одновременно все присутствующие при этом преклонили предо мной колени…

После похорон на следующий день после гибели отца – так у нас принято, и скорой, уже вечером, малоторжественной коронации, я решил не устраивать пышные празднества – вся полнота власти перешла ко мне. И теперь уже я взял на себя заботу о судьбах двух тысяч окрестных крестьян и горожан, живущих в столице и двадцати шести окрестных деревнях. А ещё мне принадлежали обширные леса, где росли могучие дубы и высокие сосны, неоглядные поля, где и сочные луга. А также два серебряных рудника и угольная шахта.

Были и вассалы – три барона, чем-то обязанные ещё моему прадеду, правда, давно уже забыто – чем именно. Тем не менее, теперь они определённым образом зависели от меня.

Была у меня теперь и княжеская дружина. Небольшая, всего-то двенадцать воинов – у барона Красса была больше. А зачем нужна большая, если никаких сражений с князьями соседних земель не предвиделось? Дружинникам ведь платить нужно, хорошо платить – а иначе уйдут со скандалом и всем расскажут, что князь жмот. Поэтому в мирное время всё по минимуму.

А если вдруг придут тёмные силы из-за моря, чего не случалось уже много десятков лет, в последнее нашествие даже мой отец был совсем ребёнком, дружину можно быстро увеличить до войска, объединив её с дружинами баронов, и объявить мобилизацию среди крестьян и горожан.

Впрочем, об этом я думал меньше всего. Получив власть, я мечтал провести в своём княжестве такие реформы, чтобы мои люди жили лучше, чем у соседей, чтобы все были… счастливыми. Мне очень хотелось, чтобы всем моим подданным было хорошо, чтобы они жили в достатке и веселье, не притесняя друг друга и не завидуя друг другу.

Первое, что я сделал сразу после коронации, – выпустил из тюрем всех должников и арестованных за мелкие проказы. Подумал так – они вернуться в свои семьи, где их ждут, и в семьи придёт радость.

Вторым указом отменил налог на пользование земельными наделами самым бедным крестьянам. Ведь теперь, как мне казалось, у них будет больше возможностей выбраться из бедноты.

После этого потребовал от своих вассалов-баронов прекратить вытаптывать поля и луга на крестьянских угодьях, что они постоянно делали во время охоты, чем фактически уничтожали будущий урожай.

А ещё под страхом казни запретил ремесленникам и торговцам разных мастей каким бы то ни было образом обманывать покупателей. И даже учредил специальную полицию, которая была обязана следить за неукоснительным соблюдением моего указа.

А ещё я вернул из ссылки своего дядю Арсанара, из дальней деревни почти на самой границе княжества, куда его со всем семейством отправил мой отец. И никак не понимал –почему…

Всё это я делал только по одной причине – я хотел, чтобы все были счастливыми. И очень удивился, когда через неделю после коронации, проснувшись рано утром от шума, увидел на столичной площади, перед княжеским домом, большую разношёрстную толпу. Были в ней и воины с копьями, и горожане, и крестьяне, и богато одетые вельможи.

Их было так много, что двенадцать моих дружинников просто не могли их сдержать. Дружинников просто смяли, не дав возможность ни взмахнуть мечом, ни выстрелить.

В мою спальню вошли несколько воинов, каждого из которых я знал в лицо и кого-то даже по имени. Следом за ними появился мой дядя Арсанар, который возвестил:

- Мне жаль, мой мальчик, но ты арестован!

Он посмотрел на одного из воинов, видимо – старшего, и жёстко приказал:

- Взять его!

После этого вышел на балкон и возвестил, обратившись к стоящей внизу толпе:

- Бывший князь Альфред арестован!

Толпа тут же разразилась восторженными криками.

Я не помню, сколько времени провёл заключении, в сыром и тёмном подвале моей, но, похоже, теперь уже не моей, башни. За её стенами день сменялся ночью, ночь – днём. А моё общение с внешним миром ограничивалось только кратким мигом, когда мой страж через маленькое окошечко в двери камеры каземата два раза в день подавал мне железную тарелку с какой-то дурно пахнущей баландой. Я не видел его лица и не знал – это один и тот же человек, или они менялись, видел я этого стража когда-нибудь или нет.

Я попробовал заговорить с ним, но стражник закрыл окошко и послышались шаги – он поспешно удалялся прочь, словно шарахнулся от меня как от прокажённого.

«Что происходит?».

«Почему?».

Эти мысли бились у меня в голове, и я не находил какого-то внятного ответа. И, тем более, почему со мной даже разговаривать никто не хочет?

Продолжая размышлять об этой несправедливости, я, кажется, ненадолго погрузился в дремоту, свернувшись калачиком прямо на холодном каменном, рискуя простудиться – впрочем, мне было уже всё равно... А из забытья меня выдернул скрежет открываемых железных запоров и распахнувшейся двери.

В мою камеру в сопровождении двух стражей вошёл дядя Арсанар. Он внимательно посмотрел на меня, так и лежащего калачиком, и, удовлетворённо хмыкнув, проговорил:

- Указом милостивого нашего императора Максимилиана XXIII, ты – бывший князь Альфред – за совершённые тобой преступления лишён всех титулов, а также привилегий дворянства! Я – Арсанар Лугинарский – по закону лестничного родства объявлен новым владетельным князем этих земель! Да будет славен наш светоносный император – мудрый и справедливый!

Он немного помолчал, после чего продолжил:

- Решением высших иерархов церкви Всевышнего ты, Альфред-отступник, будешь подвергнут суду, который состоится завтра утром, на столичной площади, в присутствии Главы церковного собора кардинала Лузария Марка и, скорее всего, будешь приговорён к очистительной казни на костре, которая будет совершена немедленно. Скажу по секрету – сухие дрова уже приготовлены.

Я смотрел на дядю равнодушно. После всего пережитого, после ночных терзаний и непонимания происходящего мне было уже всё равно. Но, когда дядя закончил, спросил:

- Скажи только одно. Почему? Почему все от меня отвернулись? Почему все на меня ополчились?

- А что ты хотел, мой мальчик? Ты сам во всём виноват… Во-первых, ты выпустил из тюрем должников, и на тебя обиделись все, кто исправно платил налоги. Ещё бы – ведь можно было не платить, не горбатиться ежедневно, чтобы что-то заработать и внести всё, что нужно, в казну. И они, обидевшись, тоже перестали платить, а это нанесло серьёзный удар по казне, в которой не осталось денег на самое необходимое, в том числе, на приюты для бездомных и больницы для малоимущих. Кроме того, среди должников были и те, кто задолжал не казне, а торговцам и ростовщикам. И это вызвало недовольство ростовщиков и торговцев. Первые тут же повысили проценты на займы, чтобы как-то минимизировать риски, а вторые – цены на товары. К тому же, запрет на обман покупателей также привёл к росту цент на товары, что, понятное дело, вызвало сильное недовольство населения. А что говорили ростовщики и торговцы своим клиентам, объясняя рост цен? Как думаешь? Да – конечно – тем, что «так распорядился новый князь».

Во-вторых, ты выпустил на волю разного рода хулиганов, мелких воришек и прочий сброд... И этим ты обрёк на страдания женщин и детей, в чьи семьи вернулись пьяницы и дебоширы, а для их соседей вернулись кошмары встреч с пьяным и злым неадекватом, от которого они, как им казалось, написав жалобы, избавились надолго. Сейчас же страдать приходится вдвойне, потому что вконец обозлённый сосед грозит сжечь их дома, а самих забить до смерти – и от этого ему ничего не будет, потому что «так распорядился новый князь».

В-третьих, после освобождения карманников и мелких жуликов, люди перестали на рынках быть уверенными в целостности своих карманов, а торговцам повсюду мерещатся разного рода мошенники, способные их обмануть... Ведь раньше эти злодеи от внешнего мира были изолированы. Они сидели в, надёжных и, как ты выразился, «переполненных» тюрьмах. И все, кроме злодеев, были счастливы.

Ну и в четвёртых, ты настроил против себя не только своих вассалов, но и церковь. И дело здесь даже не в том, что ты запретил «топтать крестьянские поля». Не такой уж и большой урон всё это наносило. Дело в другом. Эти налоги, за пользование земельными наделами, не идут в казну, они поступают в доход тех, кто предоставляет эти наделы. А самые бедные крестьяне в княжестве – так уж повелось – всегда пользовались землями твоих вассалов-баронов и иерархов церкви. Просто потому, что с них «три шкуры драли» за использование этих земель... И «бедные крестьяне» были самыми многочисленными арендаторами. И знаешь, кто после твоего указа пострадал более всего? Лузарий Марк и его ближайшие родственники.

Так что готовься к костру, мой мальчик. Уверяю тебя – будет жарко!