Я художник - я так вижу

Ну – нет… Вы не подумайте чего ненароком... Я вовсе не из этих – которых нынче, то ли полустыдливо, то ли натянуто-корректно, старательно пряча слегка смущенный взгляд в носки ботинок, величают нейтрально-толерантным словом «гей», натужно избегая тех, других, всё-таки информационно более правильных и понятных определений, как «пидар» или «извращенец»…

Что же до меня, то я к этому извращению даже близко не стою. Хотя нет... Всё-таки стою… И даже общаюсь с ними периодически. Вовсе не в том «фигурально-аморальном» смысле, о котором вы, возможно, подумали, а в первоначально-прямом. То есть словами. Обычными словами…

И даже не редко-периодически, а весьма часто с ними общаюсь... А куда деваться? Работа есть работа. Но тут главное – дистанцию соблюдать и не давать никаких поводов. А это нелегко – уж мне поверьте. С моральной точки зрения, прежде всего. Это когда то и дело приходится ощущать на себе откровенные оценивающе-похотливые взгляды и при этом старательно сдерживать себя в пределах спокойствия. Особенно чтобы не сорваться и не зазвездить со всей силушки по непрестанно слащаво улыбающимся физиономиям.

Тем более, что это «зазвездить» у меня очень даже хорошо получается – как-никак первый юношеский разряд по боксу имею. Но контролировать эмоции тоже получается хорошо.

Человек ведь, как говорят, ко всему привыкает, приспосабливается. Вот и я привык со временем. Приспособился… Тем более, что продолжается вся эта катавасия довольно давно и особого влияния на психику мою не оказывает...

Уже не оказывает…

Окрепла моя психика и выработала иммунитет.

«Из этих» был мой отчим. И одним этим многое сказано…

С какого перепугу с ним сошлась моя мать – до сих пор непонятно. Любовью какой-то, даже самой завалящейся, здесь и не пахло. Если только возник некий экономический интерес с той или с другой стороны. Да и какая в принципе может быть любовь у гомика с проституткой?

Нехорошо, конечно, вот так о родителях, пусть один из них «пришлый», но что есть – то есть. К тому же удобно – никакой ревности, никаких семейных разборок. И вообще – каждому на всех прочих наплевать. В том смысле, что у каждого свои интересы.

И в этом смысле, случись такая беда, что если бы вдруг новоявленный мой папашка оказался ко всему прочему, ещё и педофилом, то было бы мне совсем плохо. Но на моё счастье педофилом он не был и на мою честь не покушался.

Хотя… Был он художник. Причём, как говорили, весьма талантливо-перспективный, и по рангу своему далеко не последний в нашем городе. Ну и, соответственно, как любой талантливый художник не чурался обнажённой натуры. В частности, моей…

Бывало так – заставит меня раздеться, поставит посреди комнаты и долго смотрит… Словно впитывая вдохновение. А потом задёргивает шторы, включает лампу с красным либо синим светом и начинает «творить».

Часа по два вот так я перед ним каждый его творческий сеанс красовался... Поначалу жутко стеснялся, искренне мечтая сразу после «сеанса» убежать из дома и больше никогда не возвращаться. Но постепенно привык и перестал относиться ко всему происходящему как к чему-то экстраординарному.

Даже когда «папаша» вдруг придумал рисовать групповую обнажёнку и пригласил для этого не только мальчиков, но девочек-моделей – как юных, так и полнозрелых.

А что мама?

А мама относилась к этому вполне лояльно.

И даже, более того, как к само собой разумеющемуся.

Однако, когда после очередного такого «смешанного» сеанса я в тринадцатилетнем возрасте потерял невинность, всё-таки высказала своё недовольство. После этого визиты «нимфеток» и зрелых дам прекратились.

Примерно месяца на четыре...

Потом родители пришли к некому согласию, и всё вернулось в прежнее русло. А что уж там – вкусившего «запретный плод» назад не вернёшь.

А впрочем, вскоре вся эта вакханалия закончилась сама собой.

Умер отчим…

С героином переборщил…

А буквально через несколько дней – только-только гроб в могилу опустили – в его, усопшего, квартиру приникли воры… А может и не воры, потому что ничего ценного, что было известно мне и маме, не взяли. И картины не тронули. Но всё же при этом устроили такой бардак с переворачиванием мебели и разрезанием подушек, что ни у нас, ни у по вызову прибывшей полиции не осталось сомнений – всё-таки что-то искали. А вот нашли или нет – покрыто мраком. Скорее всего – нашли, потому что впоследствии больше никто ничего «не искал». По крайней мере, в те четыре месяца, которые мы продолжали жить в осиротевшей трёхкомнатной квартире.

А потом нас «попросили»…

Наследники нашлись... То не было никого, то объявились вдруг.

А мы с мамой – никто. Она ведь жила нерасписанной. Пусть и жена, вроде как, для окружающих. Но официально – никаких доказательств на это нет. И даже прописка лишь временная, а постоянная – далеко за городом, не говоря уже об отсутствии пресловутого штампа в паспорте и не сыгранного марша Мендельсона.

Наследники явились с претензиями и участковым. Кричали, размахивали какими-то бумагами и требовали освободить помещение…

Усмехнувшись на их «потуги», мама тут же попросила «посмотреть» бумаги, и через минуту высказала участковому, что «по неграмотности своей юридической» он привёл не абы кого, а натуральных мошенников и, если так будет продолжаться, то в прокуратуру «полетит» соответствующее заявление…

Именно тогда я с удивлением узнал, что у мамы моей ко всему прочему имеется ещё и диплом юриста, и за прошедшие после окончания университета годы далеко не всё ещё забыто.

Тем не менее, договорились с тем же участковым, что где-то через неделю мы всё-таки уедем, оставив всё «не наше» на своих местах…

Уехали раньше – через пять дней… Однако, захлопнув дверь с английским замком, мама затолкала напоследок заранее подпиленный обломок ключа – и без слесаря теперь никак не откроёшь.

А, заметив мой удивлённый «на её проделку» взгляд, перемешанный с молчаливым одобрением, проговорила:

- Пусть подавятся!

Как и обещали, не взяли ничего «лишнего». Всё «наше» уместилось в два чемодана и небольшой рюкзачок. Так что багажник подъехавшего такси-«Логана» даже не просел, и в пригородный рабочий посёлок Большие Пески, где мама оперативно купила небольшой кирпичный домик, домчались без проблем.

Накопленных сбережений, наверное, хватило бы и на «двушку» в центре города, но мама захотела «поменять всё». И, избавившись от прошлой жизни, начать новую.

Отчасти это удалось. Свою сверхдревнюю профессию мама сменила на профессию по диплому, благо на местной мебельной фабрике имелась подходящая вакансия, и как-то быстро и удачно «вписалась» в коллектив.

А я… А я решил не терять связь с городом, благо до него было рукой подать, и на рейсовом автобусе каждое утро ездил в свою школу – нужно же было закончить восьмой класс десятилетки, а после занятий три раза в неделю отправлялся на тренировку в секцию бокса.

А в свободные от тренировок дни подрабатывал помощником фотографа – лучшего друга и собутыльника моего отчима, причём, что удивительно, не гея – дяди Толи.

Его фотосалон соседствовал с «гейским» кафе «Парус», где эта братия по пятницам любила собираться на «спецобслуживание» и, частым быванием, перед своими вечерними «посиделками» приглашала дядю Толю и меня, как помощника фотографа, для создания групповых фото.

Зачем им это было нужно – непонятно, но лично дяде Толе, а мне и подавно, было на то наплевать. Лишь бы денежку платили.

Они и платили. Причём, платили неплохо, сверх обычного тарифа. Так что если я за свою помощь фотографу в обычный день зарабатывал по сто рублей за час, в пятницу на руки получал целую тысячу, а то и две – в зависимости от щедрот клиентов. Сколько за эти фотосессии зарабатывал дядя Толя – боюсь даже представить…

Правда, сколь бы он ни зарабатывал, большая часть доходов быстро оседала на дне стакана. Проще говоря – он всё пропивал, при этом не забывая читать мне нотации о том, что алкоголь – это зло. Лучше сигаретку покурить, чем пить эту гадость.

«Гадостью» он называл дорогие коньяки, которые обычно употреблял после таких удачных фотосессий, а также дешёвую водку, которую пил в остальное время. И каждый раз, после «принятия» начинал разглагольствовать о «тяжёлой судьбе художника». Ведь себя он неизменно величал художником, который рисует с помощью фотокамеры.

И как только начинались эти откровения, я по разным предлогам старался удалиться. Тем более, надо было успеть на последний автобус до нашего посёлка.

Часто не успевал, и тогда, доехав до окраинной разворотной автобусной площадки города, дальше шёл пешком. Благо – недалеко. Всего три километра.

В этом случае приходил домой затемно, и мама начинала недовольно ворчать. И при этом в свою речь вставляла нелицеприятные эпитеты в отношении дяди Толи, которого прекрасно знала. Впрочем, категорических запретов на общение с ним не выдвигала.

Может быть, потому, что при всех своих минусах был дядя Толя – в миру Анатолий Спиридонович Казымов – мастером своего дела, и, соответственно, мог многому научить. К тому же у меня уже сформировалась устойчивая тяга к фотоделу, способная перерасти в будущую профессию. Причём, совсем необязательно «прозябать» в фотостудии, ожидая призрачные заказы, которых может и не быть. Можно, например, устроиться в редакцию газеты, журнала, интернет-сайта, где хорошие фотографы очень нужны. Дело за малым – нужно стать хорошим фотографом.

И я старался, совмещая учёбу в школе, занятия боксом и работу в фотостудии. Скоро выяснилось, что тянуть всё это одновременно не получается. От чего-то, хотя бы одного, нужно отказываться.

И я выбрал учёбу в школе. В смысле - отказаться…

Конечно, школу я бросать не стал, тем более, что мне до окончания восьмого класса оставалось дотерпеть всего ничего – каких-то четыре месяца. А на потом «подобрал» себе колледж малого бизнеса, где меня очень привлекла образовательная программа «Техника и искусство фотографии», рассчитанная на три года.

Тем более, что мама не возражала.

Тем более, что после окончания колледжа я становлюсь настоящим профессионалом в области «искусства». И с полным основанием, как и дядя Толя, в случае чего, любому могу сказать: «Я – художник. Я так вижу!».