Я и мой король

В комнатушке возле лестницы тихо. Значит, король заснул. Да и почему бы ему не заснуть после обеда, прижавшись к теплому боку истопленной печки. Мелкий снег сыплет непрерывно, сыплет и тает, деревья все в нашлепках примерзшего снега, вокруг тишина, дорогу замело, никто не приедет. Да и кто может приехать на Болотную заставу? Не нужны мы никому.

Я открыл железную прогоревшую в нескольких местах дверцу. Ого, там, в глубине еще полно синих огней. Жаром так и пышут. Если закрыть сейчас вьюшку – смерть. Я почему-то каждый день думаю об этих синих огнях. Сижу, смотрю на них, жду,пока они полностью догорят, пока не останутся только безопасные розовые огоньки.

– Рамир! – слышу я его требовательный крик.

Странно, ему уже под сотню, а голос все так же крепок, и все так же властен.

Властен, да, именновластен.

Я протягиваю ладони к синим огонькам, впитываю их тепло, прикрываю глаза. Жду.

– Рамир! – к властным интонациям примешиваются нотки раздражения.

Я поднимаюсь, иду.

Берусь за медную ручку двери. Медлю. Немного. Я подхожу теперь к этой двери так часто, что ручка блестит в полумраке, отполированная моими ладонями.Мне не хочется входить. Для меня мучительно его видеть таким. Я не хочу его видеть таким. Но вхожу.

Он сидит на кровати. Ага, значит, сел сам. Мне все время кажется, что он притворяется, будто так ослаб. Голос-то ого-го какой! Старческие белые ноги с синими узлами вен. Сидит, невидяще глядит прямо перед собой. Седые длинные волосы всклокочены. Утром я их расчесывал. И вот опять они торчат в разные стороны.

Старый пес Ард поднимается со своей подстилки возле печки, делает в мою сторону шаг. Останавливается. Смотрит в глаза. Выжидательно. Спрашивает глазами: не принес поесть? И видя, что нет, не принес, возвращается на свое место.

– Я так не могу, – говорит король. И ребром ладони рубит по тюфяку, набитому болотной травой. На пол сыплется труха. Я уже дважды зашивал тюфяк, но гнилая ткань не выдерживает ударов его ладони.

– Что не можешь? – спрашиваю я, прислонившись к косяку спиной.

Я давно уже не обращаюсь к нему “ваше величество”. Я никак к нему не обращаюсь.

– Я не могу здесь. Ведь это не жизнь, я сижу здесь и сижу, как кусок дерьма. Так нельзя! Так нельзя обращаться с королем! Нельзя!

Я пожимаю плечами. В этих словах нет никакого смысла. Он только что поел. Ему тепло. Ард тоже поел. До весны далеко. Дороги в город нет. Вообще никуда нет дороги.

– Что ты хочешь? – спрашиваю зачем-то, хотя заранее знаю ответ.

– Я хочу в Свергорд, в свою столицу! Иди и найми людей! Сейчас же! Пусть меня отвезут.

– Каких людей? – Голос мой занудливо терпелив, таким тоном разговаривают с капризными детьми. Впрочем, с моим Рохом, я так никогда не говорил, даже когда тому было год или два.

– Не знаю. Каких-нибудь. Здесь должны быть люди.

– Здесь нет людей. Мы живем на Болотной заставе. Ты помнишь, где это – Болотная застава? Не помнишь. Здесь нет никого, кроме нас двоих. Кроме тебя и меня.

– Тогда пойди.

– Куда?

– Куда-нибудь. И найми людей.

– Сейчас никуда не пройдешь. Зима.

– А мне плевать! Иди и найми людей. У меня было золото! Куда ты его дел! Куда?

– Какое золото?

– Ларец.

– Не было никакого ларца.

– А где он?

– Не знаю. Ты все время твердишь про ларец. Так вспомни, где он.

Король обхватывает голову руками и так сидит, минуту или две.

– Я привез ларец сюда.

– Да нет же! – Я выхожу из себя. – У тебя были в кошеле две золотые монеты. Я отдал их лекарю, да еще заплатил за овес для твоего Серебристого. Да еще муки пришлось купить и зерна для кролей, потому что сена не хватит до весны.

– Серебристого надо забить и снять с него шкуру, – бормочет король.

Я не хочу больше с ним говорить и захлопываю дверь. Теперь я могу это сделать.

– Рамир! – кричит он. – Рамир! Ты должен нанять людей!

Я возвращаюсь к печке, блаженно вытягиваю руки к огням. Нет, тепла уже нет. Все ушло. Нет даже ласковых розовых огней, не говоря о синих. Остался лишь серый пепел и под ним мерцают красноватые жалкие уголечки.

Ну вот, опять он не дал мне понежиться у тепла.

***

Когда-то я служил королю. Любил его. Я считал ему самым умным, самым сильным, самым замечательным королем на Земле. Я считал его великим королем. Хотя королевство его было крошечным и слабым. Но размер и мощь королевства не имели для меня никакого значения. Я мирился с его властным тоном, его сарказмом, я выполнял его приказы.

Он самый лучший, – считал я.

Но почему-то год от года его королевство уменьшалось. Короля теснили. Он предлагал пути спасения, которые каждый раз оказывались ложными. Но тогда я не задумывался, почему так получается. Король считал: мир несправедлив, и я повторял за ним, что в этом была причина наших поражений.

А потом я взбунтовался. Все началось из-за ерунды. Был день моего рождения, и я пригласил друзей к себе в комнатушку. Мы выпили, немного повеселились. А потом, уже ночью Ханна (она прислуживала в таверне, той, что стояла на Ратушной площади) осталась у меня ночевать. А наутро во дворе замка король остановился возле меня, окинул снисходительным взглядом с ног до головы и бросил небрежно:

– Опять всю ночь веселился.

Это “опять” меня взбесило. Подобную роскошь я позволил себе полгода назад.

– Что значит, веселился? – спросил я, весь дрожа.

– Не знаю. Тебе лучше знать. Всю ночь у тебя бегали бабы. Только и думаешь о веселье, больше ни о чем.

Кто сказал ему такое? Кто нашептал? Я не знал, как его переубедить. Да и не хотел его ни в чем убеждать. Я вскипел. Сорвал перевязь с мечом и швырнул под ноги королю.

– Не хочу тебе больше служить! – выкрикнул в ярости.

Я думал, он велит посадить меня в башню. Он бы мог. Но, с другой стороны, он бы мог выслушать меня и выяснить все до конца. И это он мог. Ведь он был старше меня. А значит – опытнее и мудрее. И он был королем. А это к чему-то обязывало.

Но король повернулся ко мне спиной и презрительно выговорил:

– Не хочешь служить – уходи.

– Куда? – спросил я как идиот.

– Куда хочешь.

Я вышел из дворца и направился прямиком в конюшню – седлать коня.

Но коня не получил. Конюх с двумя стражниками заступили мне дорогу:

– И куда ты направляешься, Рамир? – спросил с издевкой. – Небось Вороного седлать?

– Ну да.

– Так ведь Вороной не твой, а короля.

– Почему короля? – не понял я. – Я купил жеребенка! Отдал пять золотых.

– Ну и что? Вороной приписан к королевской конюшне. Значит он – королевская собственность. Его кормили королевским овсом.

Механически я положил ладонь на рукоять меча. Но пальцы ухватили воздух. Меч вместе с перевязью остался у ног короля.

Я направился к себе, собрать вещи и понял, что брать мне нечего. Не потянешь же с собой кровать или стул, когда у тебя нет лошади. Дорожная сумка, кинжал, пара монет. За десять лет службы королю не накопил ни гроша. Я служил, служил преданно, а он милостиво принимал мою службу. Так ведь и должно быть. Это открытие привело меня в бешенство. Я бросился назад, в тронный зал.

– Я ухожу, ваше величество. Вам не кажется, что вы должны наградить меня за службу?

– А зачем тебе деньги, Рамир? – спросил он насмешливо.

Что я мог ответить? Ничего. Стиснул зубы и прошептал проклятия. Про себя.

И вот я двинулся по дороге, с парой монет в кармане, со сменой белья в сумке. Я не знал, что буду делать. Не знал, куда иду. Но знал: если хочу быть настоящим рыцарем, должен уйти.

Шел так часа два. Или чуть больше. А потом услышал знакомый клекочущий звук. Поднял голову. Ко мне летел дракон. Ручной дракон короля. Он был не особенно велик – только крылья огромные. И огня он не изрыгал. Живое не может изрыгать огонь. Дракон плевался ядом. Я спешно натянул капюшон на голову. Если дракон обольет меня ядом, надо будет срочно скинуть куртку, пока яд не пропитал ткань. А после мчаться, что есть силы к реке, которую я только что перешел по деревянному мосту. Ручной дракон короля не станет поливать ядом реку. Во всяком случае, на это была вся надежда. К тому же яд растворится в реке и не сможет уже отравить человека. Хотя рыба наверняка погибнет.

Что-то в самом деле полилось. Что-то теплое, густое, падало комьями. Я пригнулся к земле. И потом, потом ощутил эту вонь. Я уже хотел скинуть куртку, но почувствовал смрад. Это был не яд. Дракон меня обосрал на лету. А дерьмо у драконов жидкое, пожиже будет, чем коровье. Весь облепленный дерьмом, я отбежал к обочине и скинул куртку. Штаны тоже были в дерьме. И камзол, и рубаха, и сумка. У кинжала перемазаны ножны и рукоять. Все в дерьме. И лицо, и руки. И все воняло. Я огляделся: не видел ли кто-нибудь, что произошло? Нет, кажется, никого. Я бросился, как и задумал, к реке. Я мылся в холодной воде (было начало осени, и вода в реке была уже не та, что летом), пытался отстирать одежду, отмыть ножны кинжала и сумку. Бесполезно. Я весь насквозь провонял дерьмом. Можно было оставить одежду и отправиться дальше в одних подштанниках. Они тоже воняли. Но с этим можно было смириться. Выбросить все, зажать в левой руке две монеты, в правой – кинжал. Идти.

Но я знал, что никуда не пойду в таком виде. Я не настолько упрям. В сумерках я выбрался из зарослей у реки и, весь дрожа (и распространяя отвратительный запах драконьего помета), направился назад в столицу. В Свергорд.

Моя комната во дворце не была еще занята, даже вещи не растащили.

– Ну и как путешествие? – спросил на другой день король.

***

– Рамир! – в этот раз голос звучит еще более требовательно.

Мне не хочется лишний раз идти и спрашивать короля, в чем дело. К тому же я чищу репу. На ужин будет тушеная репа. С кроликом. Вчера я забил кролика. Охотиться я не могу из-за ноги. Так что держу кролей в клетках. Их у меня около сотни. Забиваю просто – бью молотком меж ушей. Один удар, и кролик мертв. Тут главное ударить точно, чтобы кроль напоследок не мучился. Один раз рука сорвалась, и кроль закричал. Страшно. Они ведь всю жизнь молчат. А перед смертью этот вдруг закричал. По-человечески. Наверное, когда нам смертельно больно, мы тоже делаем что-то такое, что никогда в жизни не делали. Вообще-то кроля обычно обдирают вместе с головой. Но у меня другая манера. Я им всегда отрубаю головы. Уже мертвым. Беру меч и рублю голову королю.

Дурацкая оговорка. Кролю, а не королю. Разве я властен над королем? На него я бы никогда не поднял руку. Как не поднял бы на отца. Впрочем, отца своего я почти не помню. Он погиб, когда я был сопливым пацаном. Отправился вместе с другими в поход на Серую крепость по приказу короля. Умер от кровавого поноса. Не слишком героическая смерть. Отца мне заменил король. Я стал его воспитанником и очень этим гордился. В юности я чувствовал свою исключительность. Потом это прошло.

Итак, вернемся к ушастым кроликам, над жизнью которых я волен, как истинный король. Рублю головы мечом, чтобы глазомер проверить. Чтобы с одного удара шею перерубить. Ну а потом подвешиваю убитого за задние ноги, шкурку надрезаю возле лапок и сдираю чулком. Тут самое ответственное – передние лапки аккуратно сквозь шкурку протащить и мех не измазать. Шкурку после этого на растяжку, а тушку – потрошить. Освежеванную тушку в холодную кладовку, в миску с водой и уксусом. Вымачиваешь, чтобы запах отбить. Сутки. Так что сегодня будет крольчатина. И репа.

– Рамир!

Нет, все же придется подойти. Может, ему приспичило по нужде. Тогда придется подставлять ему под зад посудину – выйти в нужник у него уже нет сил. Он и по малому делу меня зовет. Хотя может сам посудину взять. Но помнит, что он король, что ему должны прислуживать, негоже ему такими делами руки марать.

Я открываю дверь.

– Ну что?

– Я есть хочу. В этом доме будут меня кормить?

– Ужин еще не готов.

– А обед?

– Обед уже был.

– Какой это обед! Сунул кусок хлеба – и все! Я хочу есть.

– Не только кусок хлеба. Гороховая похлебка с салом была.

– Подумаешь, похлебка! Да за те золотые, что ты у меня забрал!..

Я закрываю дверь. Неужели он забыл, что сегодня ел на обед?

– А ведь этот дом мой! Это мой дом! – кричит король.

Ага, это он помнит. Помнит, как отправил меня стеречь Болотную тропу.

***

Теперь я понимаю, чего он больше всего на свете боялся – потерять свое королевство. И он его-таки потерял.

Нет, я не о том. И не надо злорадства. Немного можно. Наедине с собой. Да, наедине с собой можно ядовито усмехнуться.

Тогда, после моего возвращения, он отправил меня стеречь Болотную тропу. Деревянный дом, обнесенный частоколом. Пустынное место. Никого вокруг на десять миль. Сидишь на сторожевой вышке и глядишь, не идет ли кто по Болотной тропе. И воешь с тоски. Потому что по Болотной тропе никто никогда не ездит и не ходит. Не нужна она никому. Когда король потерял свое королевство, врагпришел не по Болотной тропе.

Но это потом. Много лет спустя. А тогда мне было двадцать семь, я был молод, силен, я мог такое... Но я сидел на вышке и как идиот смотрел на тропу. Иногда от нечего делать, я стрелял в пискулей. Это мерзкие болотные вампирчики. Они вьют гнезда посреди топи, и до их гнезд никому не добраться. Вечером они собираются в стаи и облюбовывают себе добычу. Заблудившуюся корову или козу, или стреноженную лошадь, которую какой-нибудь недоумок нет-нет да и выгонит на ярко-зеленый лужок пощипать травку. Или неосторожного путника, который отважится ночью тащиться из Нижнего выселка в Верхний.

Особенно тошно мне было весной в день Праздника цветов. В столицеТрехдневный турнир. Рыцари в блестящих доспехах, с пучками ярких перьев на шлемах разъезжают перед трибунами. Девицы хихикают, прикрываются платками, дамы откровенно кокетничают. Потом выходит герольд… К черту герольда! Я бы мог выиграть турнир. Я бы мог. Но я стрелял в пискулей.

Места здесь гиблые, вокруг ржавая вода. Говорят, много сотен лет назад здесь древний король убил великана, кровь его пролилась в болота, и с тех пор вся вода отравлена. Хлопья жирной ржавчины налипают на корни деревьев и камни. Когда по весне сходит снег, прошлогодняя трава покрыта бурым налетом. Воду приходится доставать насосом из глубокой скважины. Когда наливаю в ведра, она прозрачна, как стекло, но через пару часов замутится, покроется радужной пленкой. Чтобы ее пить, приходится сыпать в ведра известь и отстаивать. Потом на дне скапливается оранжевый осадок.

Я пробовал рыть колодцы в разных местах. Бесполезно. Все та же ржа повсюду.Болотная застава, болотная вода. Постепенно я даже к этому привык. Мне стало казаться, что повсюду вода на берегах должна оставлять кровавый след. Как пискули зимой оставляют на снегу кровавый след своей охоты.

Особенно опасен на болотах туман. Он тоже то кровавый, то рыжий. Встает сплошной стеной и медленно ползет к дому. Не знаю, что будет, если туман доползет до заставы. Но обычно он останавливается возле двух каменных столбов и начинает оседать, редеть. Ветерок гонит его обратно, на гиблые топи. Когда туман уползает, на земле, камнях и траве остается бурый налет. Потом он высыхает, и ветер разносит кровавую пыль. В такие дни лучше закрыть ставни и не выходить со двора.

Однажды король меня все-таки вызвал. Это было в первую войну с герцогом. За мной прискакал гонец. Болотную тропу остались охранять моя жена и двухлетний сын (с тоски я решил жениться на местной девице).

И я отправился на войну.

Про битву у реки Разгульной все знают. А кто не знает, то скажу: там была мясорубка. Осень, дождь, поле размыто. Нас бросили в атаку. Я был в первом ряду. И мой конь без брони. Не хватило деньжат и на свою-то броню. Мчался, нацелив копье в грудь низкорослому пехотинцу. А пехотинец этот стоял за оградой из кольев. Я заставил коня перескочить эти чертовы колья. Как? И самне понял. Но мы поднялись в воздух и опустились на той стороне. Я и еще с десяток. Мы рубили вражескую пехоту. Удар – и человек валится под ноги коню. Еще удар, и еще одна жизнь отдана во славу короля. Ах, простите, герцога. Один из кнехтов полоснул меня по не защищенной доспехами левой ноге. Клинок лишь вспорол кожу. Мне повезло: в том смысле, что удар был поверхностным, и хлынувшая кровь тут же промыла рану. А еще повезло, что кнехт ударил кого-то этим клинком до меня. Потому что клинок у него был смазан ядом зулда. Я это сразу понял: нога стала неметь. Потомубили моего коня. Но я сумел соскочить на землю. Прикончил еще одного кнехта, а потом стал выворачивать эти чертовы колья из земли, чтобы дать пройти нашей коннице. Еще двое наших стали мне помогать. Я не помню, кто. Кровь и грязь так заляпала их доспехи, что невозможно было разглядеть геральдические знаки.

Наконец мы устроили пролом, и наша конница хлынула в него. И тогда какой-то “герой” из наших рубанул меня по голове. Шлем выдержал. Но я потерял сознание и рухнул в грязь. И по мне еще кто-то проскакал. Может и не один. Когда я пришел в себя уже в темноте, доспехи были так искорежены, что их невозможно было снять. На поле никого не было. Рядом валялись трупы. Людей и лошадей. Я замерз как собака, лежа в жидкой грязи. Я встал на четвереньки – выпрямитьсяне мог. Левая нога ниже колена не желала повиноваться. Я полз. Стонал, кричал, звал на помощь и полз. Наконец я совсем обессилел. Понял, что не могу пошевелиться. Сейчас лягу и умру. И это не показалось мне чем-то страшным и чудовищным. Я хотел умереть. Мне было так больно, так тошно, так холодно, я был весь в крови и грязи... Меня нашли только утром, когда по приказу короля крестьяне явились собирать трупы.

Полуживого дотащили до какой-то повозки.

Три месяца я провалялся в кровати. Рана гноилась и не заживала, а нога немела все больше. Я ее почти не чувствовал. Нужна была особая мазь, что лечит отравленные зулдом рыны, но лекарь – хитрый лысый старикашка – утверждал, что у него она вся кончилась. А купить не на что. Мазь дорогая. А во время войны цены вовсе подскакивают до небес. Вот если бы я ему заплатил. Откуда? У меня не было ничего. Коня я лишился, а доспехи так изрублены, что не стоят теперь ни гроша. И потом, я ждал, я надеялся, я был уверен, что король явится меня навестить и, увидев мои мучения, купит эту проклятую мазь. Уж не знаю, почему я так думал. Был уверен, что теперь он ценит меня. Глупец... Я лежал и ждал короля. Но владыка просто забыл про мое существование.

Когда я поправился. То есть когда смог передвигаться, опираясь на костыль, меня вновь отправили на заставу: ни на что другое я уже был не способен. И потом, хромой, я уж точно никуда не сбегу. Потомунога у меня теперь была как не своя. Я так и остался на всю жизнь хромым. Даже косить траву кроликам не могу. То есть покошу с часок, а потом сажусь на землю и жну траву серпом, как баба какая-нибудь. Позорище. Но некому смеяться: ни души вокруг. Иногда я приходил в ярость, начинал кричать, рвал траву руками. С влажных корней летели ржавые брызги – гнилая кровь болот. Опущенные в эту землю тела не гниют. Так и лежат в воде до скончания дней. И я здесь буду лежать.

***

Короля я видел перед самым отъездом. Подошел к нему. И не удержался, чтобы не сказать:

– Великая победа, ваше величество. А ведь я... – Мне хотелось, чтобы он знал, что именно я раскидал те колья и дал проход коннице. То есть не я один, мы вместе. Но нас можно было назвать по именам. Он бы мог.

– Какая победа! – оборвал он меня. – Войска герцога ушли по дороге беспрепятственно. Он потерял меньше всадников, нежели я. Спасибо тебе за такую победу! – В его голосе, как всегда, был сарказм. Не просто сарказм – яд.

Да, он умел меня огорошить. Я застыл в растерянности. Как будто еще раз меня обосрал дракон. Теперь у всех на глазах. У всего двора. Я все-таки думал, что сделал нечто особенное, а оказалось – я опять в дерьме. А потом обиду затмило чувство безысходности. Понял, что ни я, ни кто другой не смогут сделать короля счастливым. Он не умеет радоваться победам. Он просто не видит побед. И не видит чужой любви.

***

– Рамир! – вновь слышен окрик.

Я подхожу. В принципе, он знает, что я все равно подойду. Не могу не подойти. Потому и кричит. Он знает, что я его слуга. Был слугой, и слугой умру. Он может мне приказывать. А я не могу не прийти. Или могу?

Я открываю дверь. Ставлю на столик свечу – подальше от кровати, чтобы старик не опрокинул ее и не устроил пожар. Ард подходит ко мне, лениво лижет руку.

– Опять не спишь, – бормочет король. – Опять веселишься. И всю ночь у тебя бегают бабы.

– Какие бабы?

– Не знаю. Тебе лучше знать.

Я приходу в бешенство. Как в тот день, когда пытался сбежать от него.

– Что нужно? – выдавливаю с трудом.

– Где мой меч?

– Здесь на стене висит. А зачем тебе меч? –У меня мелькает мысль, что доведенный до крайности, король бросится на меч. В этом поступке будет некая доля величия.

– Положи... рядом... здесь... на подушку. – Он очень волнуется. А когда волнуется, путает слова. Неужели решился? У меня перехватывает горло.

– Зачем?

– Я буду... я на него ссать буду...

В первый миг меня как будто этим самым мечом по голове огрели. Плашмя. Потом я понял, что он перепутал: словом “ссать” заменил слово “смотреть”. Я кладу меч в ножнах на подушку и спешно ковыляю из комнаты.

***

Боюсь себе признаться. Но теперь мне кажется, я всю жизнь мечтал об одном: доказать свою доблесть, чтобы король оценил, на что я способен. Нет, не так. Мне хотелось, чтобы он мною гордился. Какая чушь! Разве может король гордиться своим подданным? Тогда, после битвы, я был уверен, я знал, что он может гордиться своим рыцарем. Но, как всегда, я ничего ему не доказал.

Потом, сидя на Болотной заставе, я мечтал, что здесь сумею как-то по-особенному услужить королю. К примеру, замечу, что над болотами с криком кружат пискуны, соображу, что это крадется по узкой тропке вражеское войско, проваливаясь в болотину до колен. Я кинусь за подмогой, чтобы встретить и остановить их у заставы. Уничтожить, утопить в болоте. Я не сразу сообразил, что у меня нет скакуна. Мчаться мне не на чем. Прежде я рассчитывал на быстроту своих ног. Теперь гонец из меня никудышный. Тогда я продал золото из жениного приданого и купил скакуна. И стал дожидаться своего часа. День проходил за днем, месяц за месяцем, год за годом. Никто не пытался атаковать королевство по Болотной тропе. Просто потому, что по этим тропам не пройти тяжелой коннице, не протащить обоз. Я сидел в тупике, куда никто никогда не забредал, и мечтал о битвах и подвигах.

Шли годы. Скакун мой издох от старости. На королевство обрушились новые войны. Но меня больше не звали. Я стерег Болотную тропу, по которой по-прежнему не прошло ни одного вооруженного человека. Разве что по весне являлась молодежь пострелять пискунов. Да еще порой одинокий охотник отправлялся своими тропами поохотиться на болотную ехидну, но всякий раз возвращался без добычи: не такая дура ехидна, чтобы подставлять свою башку под человеческие стрелы. С болот приползал лишь густой ржавый туман.

Часами я сидел на сторожевой вышке и тупо смотрел вдаль.

Сын вырос и уехал. Но не воевать. Он никогда не мечтал о военной карьере. А я и не настаивал. Потом умерла жена. Я остался один. Не заметил, как постарел. Утром однажды поглядел в осколок зеркала и увидел: на лице полно морщин, и волосы седые.

Я растерялся. Я чувствовал себя по-прежнему сильным. Вот только нога не гнулась. Так это не от старости. Я еще многое мог. И вообще-то втайне я еще надеялся, что покину эту чертову Болотную тропу. И что жизнь у меня вся впереди, как будто мне все еще двадцать семь, как в тот день, когда я сюда приехал. Оглянуться не успел. А двадцать лет миновали.

Я был как в бреду, я метался по дому и не знал, что делать. Надо куда-то идти. Сейчас, немедленно, иначе не успею. Наскоро собрал вещи и пошел, сам не зная куда. Как двадцать лет назад. Но прошел куда меньше – сотню шагов. Заболела нога. Я сел на камень и тупо смотрел на тропинку. Смотрел на дорогу, по которой никто не ходит. На другой стороне тропинки сидел пискун – болотный черный вампирчик. Кожистые крылья раскинуты, мордочка повернута ко мне. Пискун скалил мелкие острые зубки. Красные бусины глаз светились даже днем.

Я загадал: сумею его разрубить – уйду с заставы. Очень медленно вытянул из ножен меч. Примерился. И ударил. Но клинок разрубил лишь болотную кочку. Над головой громко захлопали кожистые крылья. Я повалился в траву, слезыхлынули из глаз. Я никуда уже не смогу уйти. Никуда и никогда.

Я вернулся.

А потом пришло письмо от Роха. Он звал меня к себе, говорил, что хорошо устроился, что у него свой дом, и на чердаке пустует комната. Что на чердак с моей изуродованной ногой лазать сложновато, он по молодости лет не подумал. Но я не обиделся. Стал собирать вещи, кое-что распродавать. Крольчат всех продал по дешевке, можно сказать, просто так отдавал. Взрослых решил забить и продать. А мать-крольчику и отца-кроля отвезти с собой к Роху. Я их не мог убить. Им было уже лет по пять, и они по кроличьим меркам были стариками. Я их любил. Вообще я любил всех своих кроликов, всех, без исключения. Но я вынужден их посылать на смерть, как хороший король убивает своих подданных. Исключительно по необходимости. Я часто размышлял над парадоксом кроликов. Я их убиваю. Но с другой стороны, я даю им жизнь. Без меня им не появиться на свет, не узнать вкус свежей травки и моркови, не резвиться на солнышке в загоне, не трахать крольчих, не рожать крольчат, не хрупать нежное сено зимой. Жестокость в конце предполагала божественную милость в начале. Я создавал их, чтобы потом лишить жизни. И зарывал отрубленные головы в землю, и ставил над каждой камень с датой смерти и надписью “Кроль”.

А на следующий день приехал король.

Я как раз чистил кроличьи клетки и нес ведро с навозом на задний двор.Осенний красный туман висел над болотами. И вот завеса его заколебалась, темно-бурая огромная тень надвинулась и из тумана на тропинку выехал всадник в вороненом нагруднике с мечом на боку. Впервые военный ехал по Болотной тропе. Конь ступал медленно, голова седока склонилась к самой гриве. Я остановился. С минуту смотрел на него, и лишь потом понял, что всадник едет со стороны Выселков, и значит, это не враг. Я поставил ведро на землю и бросился к конному. Едва не упал – позабыл, что левая нога меня плохо держит. Конь всхрапнул. Всадник поднял голову, я увидел седые растрепанные волосы, бороду, тоже седую, еще чуть желтоватую, и водянистые глаза. Глаза, которые смотрели сквозь меня и ничего не видели. Я не сразу узнал его. Лишь когда подбежал и ухватил за повод, понял, что приехал король. Из доспехов на нем был только вороненый нагрудник, весь в завитках золоченых листьев. Ни наручей, и поножей. Шлема тоже не было, как не было и щита с королевским гербом. Бархатный плащ, перемазанный чем-то белым (похоже, известкой), складками спускался с плеч и покрывал круп коня. Конь был стар, как и всадник. Седой. Серый. Грязный, шерсть с проплешинами. Он храпел, как будто мчался галопом всю дорогу от Свергорда, хотя на самом деле едва плелся. За конем трусила собака. Пес был стар. А ведь я никогда его не видел. Предыдущую собаку короля звали Ардом.

– Ард, – позвал я.

Песвильнул хвостом.

Я повел коня на двор. И только здесь, когда я привязал коня к столбу, король очнулся.

Он поднял голову и огляделся.

– Где я? Что это?

– Ваше величество, вы на Болотной заставе. А я – Рамир.

– Надо ехать... в столицу... – пробормотал король. – Отойди.

Я отошел. Привык повиноваться королю. А надо было подержать стремя. Он стал слезать с коня, перекинул ногу, замер, держась в стремени, и вдруг вместо того, чтобы спрыгнуть с коня, рухнул наземь. Будто из его тела стержень вынули. Нога осталась в стремени. Конь дернулся, потянул всадника за собой. Король закричал.

Я бросился к нему.

– Больно! Больно! – кричал старик.

Яосвободил его ногу и хотел поднять его на руки. И понял, что не могу. Он был тяжел. Грандиозно тяжел. Он всегда был великаном, выше меня на целую голову. Я потащил его волоком в дом. На втором этаже была хорошая спальня. Наша с женой. С тех пор как она умерла, я не пользуюсь ею. Поначалу решил, что помещу короля там. Это была подходящая спальня для короля. Но потом понял, что мне его туда просто не затащить. И выбрал комнатку рядом с лестницей. Хотя я сам спал в ней – удобно и не надо подниматься наверх, но я решил уступить свою спальню королю. А сам могу ночевать и на кухне. Кухня большая. Здесь вполне встанет узкая кровать. И от печки тепло. Была осень, зима впереди. А зимы на болотах суровые. Я раздел его, снял одежду. Думал, он ранен. Ведь я слышал, что вновь началась война, война, которую в этот раз король должен был проиграть. Потому что он был стар. И те, кто сражался за него, тоже были стары. Молодые ушли. Как мой сын.

Штаны на нем были мокрыми. Но не от крови – от мочи. Видимо, он обмочился, когда упал с лошади. Я переодел короля в свою рубаху и дал ему глотнуть вина. Я покупал обычно бочку кислого дешевого вина, разливал по бутылкам, ставил в погреби пил его круглый год – до нового урожая. Король сделал пару глотков и его вырвало. Пришлось сменить рубаху. Мысленно я выругался: белья у меня был не великий запас. А стирать здесь, особенно, когда настают холода – сплошное мучение. Осталось, правда, еще несколько жениных рубах. Король в женской рубахе. В этом было что-то кощунственное.

– Мне плохо, – пробормотал старик. – Позови лекаря.

Я глянул в окно. Смеркалось. А до города было ехать – если верхом – не менее часа. К тому же королевский дряхлый скакун был вконец измотан. А своей лошади у меня уже не было.

– Завтра позову, ваше величество, – пообещал я как можно более твердым тоном.

Я вдруг обнаружил, что могу перечить ему, не подчиняться.

Он стал ругаться. Стал требовать, чтобы я скакал немедленно. Я ушел из комнаты. Замочил в бадье грязную одежду и вышел на крыльцо. Сел. Над лесом горел рыжий, как здешняя ржавая вода, закат. Мысли в голове путались. Я не мог понять, что случилось. То есть, я понимал, что король теперь вроде как уже и не король, что он потерял все и, возможно, завтра на дороге появятся герцогские всадники, и велят нам убираться с Болотной заставы. Мысль о том, что герцогским наемникам можно оказать сопротивление, не пришла мне в голову.

Что мне делать? Теперь я должен все решать сам.

Даже сквозь стену я слышал, как он кричал, ругался, звал на помощь. Кого? Не знаю. Кого-то, кому мог приказать. Возможно, меня.

***

Утром я его не узнал. Он как-то усох за ночь, щеки ввалились, резко обозначились скулы. На лбу появились две вертикальные морщины. Он изумленно приподнимал брови,во взгляде его было непонимание: почему так? Почему так тошно и больно? Почему?

Он, как ребенок, беспомощно тянул ко мне руки.

Я оседлал королевского коня и поехал в город. Конь, отдохнувший за ночь и подкрепившийся овсом (я подкармливал овсом кроликов), шагал довольно бодро, иногда даже переходил на рысь. Я разменял два золотых на целый мешочек серебряных и медных монет (в нынешние тяжелые времена золото было в цене), сговорился с торговцем овсом, что он привезет мне потребное для зимовки зерно, и отправился к лекарю. Тот не хотел ехать, потом заломил совершенно невозможную цену, и наконец согласился, когда я пообещал впридачу зарезать двух жирных кролей.

Он погрузился в свою тележку, запряженную мулом, и мы потрусили назад.

У короля он провел несколько минут.

– Ну что? – спросил я, когда он вышел из комнатушки.

– Он умирает, – как-то совершенно буднично сказал лекарь и повернулся к выходу.

Я ухватил его за край плаща.

– Что ты можешь сделать?

Он передернул плечами:

– Ничего. Он умирает от старости.

– Ты можешь его спасти?

– Нет. Могу дать ему... – Он запнулся, потому что встретился со мной взглядом. – Если хочешь его спасти, действительно хочешь, держи его три ночи подряд за руку. За ту руку, на которой надет браслет.

И лекарь уехал, прихватив с собой тушки двух только что зарезанных кроликов.

А я просидел всю ночь подле ложа умирающего, держа короля за руку. За левую руку, на которой он носил массивный золотой браслет: две сплетенные змеи, в одной изумрудный глаз, у другой – янтарный. В темноте браслет светился – едва заметно. Холодныйзеленоватый свет. Я смотрел на змеек, и свет понемногу ярчел, становясь все более теплым. К утру сияниесделалось лимонным.

– Рамир, не отдавай меня, – бормотал он жалобно. – Не отдавай...

Кому не отдавать? Врагам? Смерти?

– Не отдам, – обещал я. – Ни за что не отдам.

Я был настроен решительно. И был готов выиграть этот последний бой за короля.

Я держал короля за руку три ночи. С той минуты, как начинало смеркаться и до самого рассвета. Иногда засыпал, повалившись головой на одеяло. Просыпался. И вновь глаза смеживались. Я чувствовал, как силы покидают меня. Медленно вытекают. Все тело ломало, кости выворачивались из суставов, озноб пробегалпо спине. Глазные яблоки болели, я не мог смотреть на свет. Во рту пересохло. Язык стал шершавым и не помешался во рту. Я стал думать, что и сам могу умереть. Как тогда – на поле у Разгульной.

– Рамир, я хочу есть, – сказал король на утро третьего дня. – Почему ты меня не кормишь? И отпусти мою руку. Зачем ты меня держишь?

Я с трудом разжал пальцы и поднялся. Ноги дрожали. Я вернул его. Зачем? Не знаю. Я выбежал из дома. Зачем я вернул его? Из любви к нему? Нет, и нет. Я его ненавидел. Так зачем? Уйти, уйти. Я кинулся напрямик в болота, я шел не глядя, в надежде, что трясина поглотит меня и мне не придется возвращаться. Я ненавидел себя. Зачем я вернул его? Кто забил в меня проклятую любовь к нему? Я не рыцарь его, я раб. Утону в трясине, а он будет метаться по комнатке и ждать, будет звать меня. Будет подыхать с голода. Пусть ехидна болотная меня пожрет, только бы не возвращаться. Совершенно обессиленный, я опустился на поваленное дерево. Передо мной была тропинка. Тропинка, что вела к Болотной заставе. Я шастал весь день по болотам и сделал огромный крюк. Но не провалился в трясину, не утонул. Вернулся.

Никогда мне не было так тошно, как в тот день, когда я спас своего короля.

***

Пусть и не на поле боя, но я необходим королю. Никто не станет этого отрицать. Но никто и не подтвердит. Даже король.

– Рамир! – Он зовет меня. Опять. Сколько можно? Я только-только взял топор и уже шагнул к наружной двери, чтобы наколоть лучины для растопки.

Я отставил топор и вернулся.

– Ну что еще...

Я все время теперь говорю с ним раздраженным тоном. Знаю, что это некрасиво, что должен говорить как-то иначе. Но не могу. Меня раздражает, что он как-то все время пытается мне указывать. Его властолюбие меня бесит. Даже распластанный на койке он продолжает быть королем.

– Зову, зову, а никто не подходит. Что за дом такой мертвячий? – В егоголосе гнев.

– Я пришел.

– Я не могу здесь жить.

– Почему?

– Вокруг меня чужие люди. Ходят, гремят чем-то. Не могу.

– Кто чужой? Я?

– Да хоть бы и ты.

Я смеюсь.

– Прекрати! – приказывает он. Повелевает.

А я продолжаю хохотать. Это все, что мне остается. Смех. Я могу посмеяться над королем. И над собой тоже.

В молодости я почему-то считал, что король меня любит. Много лет спустя понял – хотя и с трудом – что король любит только себя. Но чтобы это понять, надо состариться. Надо самому распоряжаться чьей-то жизнью. Хотя бы жизнью своего ребенка. И тогда отчетливо понимаешь, что в королевском сердце не было ни грана любви. Это открытие причиняет боль, с ним тяжело смириться. Еще не раз потом я пытался заслужить эту любовь. Какой бред... заслужить... Даже теперь иногда возникает сильнейшее желание заслужить его любовь. Но желание это быстро остывает, как ковшик с кипятком, выставленный на мороз. Я лишь посмеиваюсь над собой. Посмеиваюсь и злюсь.

Почему я сказал, что служил ему когда-то? Я всю жизнь ему служил и служу. Он не отпускал меня ни на миг. Даже, когда был далеко.

***

Герцогские солдаты так и не пришли. Похоже, все забыли о Болотной заставе. Выпал снег, дороги замело, теперь уже никто не появится до весны.

Тон короля был по-прежнему властным, но в поступках его и словах не было мужества. Мужество оставило его. Было ли оно прежде? Не могу сказать. Может быть, была только сила? Сила и умение повелевать? А теперь все это исчезло. И он остался передо мной голый. Если бы он дрался со своей немощью до последнего, вгрызался зубами, если бы молча терпел, если бы выбрал смерть. Я бы поверил, что доблесть была его уделом. Но он капризничал, как ребенок, поминутно требовал то принести поесть, то взбить подушки, открыть ставни или, наоборот, закрыть.

Под старость у меня появился ребенок. Глядя, как он беспомощно кувыркается на тюфяке, пытаясь подняться, как тянет ко мне руки, я думал о нем: ребенок. Когда-то я мечтал иметь много детей. Но выжил только Рох, потому что пришел в этот мир летом. Двое других родились мертвыми. Говорят, это из-за болотного воздуха. Весной и осенью с болотины тянет смертным духом. Багровый туман расползается по всей долине. Живым этот воздух ни по чем. Но для тех, кто еще не родился, смертелен. Поэтому осенью и весной крольчата рождаются мертвыми. Сейчас у меня восемь крольчат. Только что родились. Придется скормить крольчихе всю морковь – сена маловато. Ведь я собирался ехать к Роху и почти ничего не заготовил. Осталось лишь прошлогоднее сено. Но теперь я уже никуда не поеду.

Так решил король.

Как прежде держала меня его сила, так теперь держит его слабость. И держит куда сильнее. Освободить меня может только он сам. Но он этого не желает. Наверное, мы умрем вместе. Возможно, я умру раньше. Но это неважно. Все уже не важно. Мой король будет со мной до конца.