Я и мой Космос

Сначала было темно. Не как в шкафу, когда мама закрывает дверь, а я прячусь в пуховиках. И не как ночью, когда из-за шторы всё равно светит фонарь. А совсем-совсем. Так темно, что я не видел даже своих рук, которые сам же перед собой и вытянул. Я просто падал. Вниз? Вверх? Не понятно. Вообще никуда. Я просто висел в этой темноте, как мамин сушёный кактус на ниточке в машине, когда мы едем к бабушке.

Я закричал: «Ма-а-ам!» Но звука не было. Вернее, он был, но только у меня в голове, как когда жуёшь вату. Горло дергалось, а вокруг — ничего, пустота, которая всасывала мой крик, как пылесос крошки. От этого стало очень страшно. Я сжался в комочек, как мой хомяк Пушок, когда его берёт на руки папа. И заплакал. Слезы не потекли по щекам. Они собрались у меня на глазах двумя большими-пребольшими шариками, а потом оторвались и поплыли передо мной, как два стеклянных шарика из коллекции Вовки из садика. Я перестал плакать, глядя на них. Они дрожали и переливались радугой. Это было красиво.

Я осторожно потянулся пальцем к одному шарику. Дотронулся. Он не лопнул, а разделился на десяток маленьких шариков-горошин. Они разлетелись, и я заметил, что от моего движения меня самого оттолкнуло назад. Я замахал руками, как будто плыл в бассейне. Получилось! Я медленно перевернулся кувырком. И тогда увидел.

Оно было сзади меня. Огромное, бесконечное, цвета маминого синего платья с белыми разводами. И на нём — наша Земля. Не как на глобусе в детской, а настоящая. Она висела в этой синеве, как самый красивый новогодний шар, какой только можно придумать. Половина её была освещена солнцем — ярко-голубой, с клубящимися белыми завитушками. А другая половина — тёмно-синяя, и там горели огоньки, будто кто-то рассыпал целую горсть золотых блёсток. Я понял, что это города. Один из этих огоньков, наверняка, — наш дом? Где сейчас на кухне горит свет, и мама наливает чай?

Где-то далеко-далеко горело Солнце. Не слепящее, как на пляже, а маленькое, но очень серьёзное. На него можно было смотреть, не щурясь. Оно было похоже на самую яркую лампочку в гирлянде. А вокруг… вокруг была Вселенная. Слова такого я, конечно, не знал, но сейчас бы его выучил. Потому что это было самое главное слово. Всё вокруг было усыпано звёздами. Они не мерцали, как с нашего балкона. Они горели ровным, немигающим светом: белые, голубоватые, чуть розовые. Их было не просто много. Их было больше, чем песчинок в песочнице у детской площадки. Больше, чем капель дождя в самой сильной грозу. Они лежали россыпью, как разноцветные бумажки после праздника, и тянулись молочными реками, и собирались в клубящиеся светящиеся облака.

Страх куда-то ушёл. Его место занял тихий, распирающий восторг. Я выпрямился и попробовал «пойти». Получилось странно: я отталкивался от воздуха, как от стенки батута, и медленно летел туда, куда хотел. Я «доплыл» до большого куска чего-то тёмного и неровного, что летело рядом. Это был камень. Настоящий космический камень! Он был тёплым с одной стороны, где на него светило Солнце, и ледяным с другой. Я обнял его, прижался щекой к шершавой поверхности. Он пах… ничем. Совсем ничем. Как пустота. Но он был твёрдым, настоящим. Я назвал его Камнебыль.

Мы с Камнебылем плыли рядом. Я заметил, что если подышать поглубже и резко выдохнуть в сторону, противоположную движению, то можно чуть-чуть подкорректировать путь. Я смеялся, и пузырики слюны вылетали изо рта и превращались в сверкающие сферы, присоединяясь к моему первому слезному шарику, который всё ещё плыл за мной, как верный щенок.

Потом я увидел, как далеко-далеко пролетел спутник. Он был серебристый, с длинными крыльями-тарелками, и медленно-медленно вращался, как юла перед тем, как упасть. Я помахал ему рукой. Он, конечно, не помахал в ответ. Но я представил, что там, внутри, сидит маленький робот, который загружает картинки, и он меня увидел. И, может быть, даже рассказал потом другим спутникам про мальчика в пижаме с динозаврами.

Стало тихо. Не просто тихо, а ТИХО. Тише, чем в библиотеке, куда водила бабушка. Тише, чем под одеялом с фонариком. Эта тишина звенела у меня в ушах высоким-высоким звуком, которого на самом деле не было. И в этой тишине я стал слышать… себя. Слышать, как стучит моё сердце — глухо, как будто барабан завернули в десять одеял. Слышать, как поёт кровь у меня в висках. Это был мой собственный, маленький космос внутри.

Я начал замерзать. Пальцы в варежках пижамы стали холодными. Солнце светило, но тепла не давало, будто большая холодная лампочка. Мне вдруг очень захотелось, чтобы мама потёрла мне руки своими тёплыми ладонями и укутала в плед, пахнущий печеньем.

Я снова посмотрел на Землю. Она казалась такой хрупкой. Такой одинокой в этой огромной чёрно-синей пустоте с миллиардами звёзд. И такой безумно, невероятно красивой. Я вдруг понял, что мой дом — не только квартира на пятом этаже с зелёной дверью. Мой дом — вот этот голубой шар. Весь, целиком. И тучки над океаном, и жёлтые пятна пустынь, и белые шапки на макушках — это всё моё.

Глаза начали слипаться. Космос был слишком большим, чтобы смотреть на него долго. Я обхватил Камнебыль, прижался к его тёплой стороне и закрыл глаза. Перед сном я всегда рассказываю маме, что видел днём. И сейчас, засыпая в полной, абсолютной тишине, я прошептал в свой воображаемый космический костюм:

— Мам, ты не поверишь… Я летал. И видел нашу квартиру снаружи. Она очень яркая. И красивая. Я скоро вернусь.

Темнота снова обняла меня, но теперь она была не страшной. Она была мягкой, как бархатный полог кроватки. Я заснул под немое мерцание миллиардов звёзд, качаясь на невидимых волнах невесомости, убаюканный тихим гулом Вселенной и стуком собственного, такого родного, земного сердца.