Я иду искать

Мы всегда знали, что этим закончится.

В то бесконечное лето, когда мы стелили пледы в тени девичьего винограда и засыпали под звёздами в духоте августовской ночи, всё уже было предрешено. Мы резвились в зарослях лисохвоста и овсяницы, и высокая трава колола нам босые ноги, липла к рукам, перемазанным земляничным соком. Мы смотрели, как румяный бок солнца тонет в холодной речной воде; мы слушали рассеянное бормотание ветра и говорили друг другу: «Грустно оттого, что лето заканчивается».

Но мы обе знали, что это ложь; что заканчивалось не только лето — заканчивались мы, растрёпанные и опалённые жарким ветром. Мы, засыпающие в переплетении виноградных лоз. Мы, верящие друг другу и верящие друг в друга.

Потому что тем августовским вечером ты поймала в ладони звезду.

Сгусток небесного пламени перекатывался в твоей руке, пульсируя, как живой. Шесть острых лучей заливали твоё лицо серебряным светом, и я видела, как мерцание утонуло в твоих глазах, затаилось на дне их. Ты стояла посреди последнего клочка несжатых колосьев, и ночной ветер развевал твои волосы и полы длинной, до пят, рубашки. Ты не видела, какими жадными глазами смотрела на тебя ночь, ты не слышала, как копошились в стогах мыши и те, другие. Ты не знала, что я тоже здесь, таюсь за одним из стогов, беззвучно шевелю губами, творя обережные чары, чтобы ни зверю, ни птице, ни конному, ни пешему, ни человеку, ни лешему не отнять у тебя звезды.

Но тебе не нужна была звезда. О, поверь мне, уж я-то знаю. Я спрашивала у прабабкиных карт, засаленных и полустёртых, и у двенадцати трав, и у ключевой воды. «Это твоя звезда», — сонно пела вода, разбуженная моей кровью. «Это твоя звезда», — шелестели купальские травы, ложась под серп. И прабабкины карты молчаливо вторили им.

Ты забрала то, что предназначалось мне. Ты хотела сохранить звезду в секрете, но это всегда был наш общий секрет. Я хранила его вместе с тобой — и от тебя тоже. С тех пор как шесть острых лучей впитались в твою ладонь, ты носила светоч, как безделушку. О, как тебя забавляло переливчатое мерцание под кожей! Вся радость, заключённая в звезде, досталась тебе, и ты играла с этой радостью в кошки-мышки, то приближая её к себе, то отдаляя вновь.

Хорошо ли ты помнишь ту ночь? Помнишь ли ты, как одуряюще терпко пахло от земли? Как остриженная рожь колола босые пятки? Помнишь крик ястреба-канюка, испугавший тебя? Конечно, ты скажешь, что вовсе не испугалась; что лишь на мгновение спутала птичий крик с человечьим. Но это никогда не был ястреб. Это, тонко и сдавленно, вскрикнула я.

Потому что вся боль, которую хранила в себе звезда, досталась мне — и с тех пор, как бы далеко ты ни уходила, мы всегда были связаны.

Мы всегда знали, что этим закончится. Знали задолго до того, как ты заперла моё предназначение в своей ладони. Я отчётливо помню, как мы встретились. У тебя были тяжёлые длинные кудри и глаза цвета эбенового дерева, твои руки порхали над отверстиями флейты так легко, точно кости в них были полыми, а потом ты закинула голову и засмеялась, и моё сердце спеленала такая тоска, что я охнула. Мои руки, тонкие и угловатые, лежали на коленях, и я видела, как их прошило дрожью: словно рябь прошла по воде. В мире, где существуешь ты, таким, как я, не было места. Ты сияла, как солнце, и это сияние сожгло бы меня дотла. И тогда я сделала единственное, на что было способна: я научилась отражать твой свет.

Людям нравятся зеркала; особенно те, что отражают их в выгодном свете. Людей завораживают тени; особенно те, что принимают форму их тел. Я была правильным зеркалом и очень удобной тенью. Я катала на языке драгоценные бусины твоих слов, чтобы вернуть их, когда потребуется. Я подсвечивала контуры предметов твоей гордости. Я копировала каждый твой жест — о, теперь-то я знаю, как тщательно они были выверены, — каждый взгляд, каждый тон голоса и возвращала тебе весь отражённый мной свет. Но ещё я училась.

Наверное, так учатся художники: сперва ты копируешь полотна гениев прошлого, а затем, уже владея богатым арсеналом, находишь свой цвет и голос. В моём распоряжении было лишь одно полотно, и я скопировала каждый его штрих. Я рассматривала его так пристально и так долго, что научилась замечать даже те детали, о которых не подозревал художник. Ты знала, как смешно ты морщишь переносицу, когда думаешь, что тебя никто не видит?

Говорят, если долго смотреть на свет, непременно ослепнешь. Они неправы. Чем дольше смотришь на свет, тем яснее видишь, — и однажды наступает день, когда ты начинаешь замечать его даже в тени, прежде казавшейся непроглядной. И однажды, взглянув на себя в зеркало, я вдруг увидела мягкое сияние, застенчиво проглядывающее сквозь мои черты.

Я сгорала от желания поделиться с тобой этим новым знанием. Я гадала, с каким лицом ты примешь его. Обрадуешься ли восхождению новой звезды? Или лишь разозлишься тому, что луна осмелилась затмить солнце? Но мне не суждено было узнать этого, потому что тем же вечером ты присвоила мою звезду, мою судьбу, моё счастье — и мне ничего не оставалось, кроме как уйти в тень, спрятать своё сияние, затаиться в лесной глуши. Делать то, что я умела, как никто другой, — ждать.

…Когда встречаешь старого друга столько лет спустя, он становится либо врагом, либо незнакомцем. Прости, но мы выбрали первое. Это был твой выбор, когда ты позарилась на чужое, — и мой, когда я решила бороться за своё счастье.

Поэтому сейчас мой заговорённый нож чертит на твоей ладони контуры шести лучей. Завораживающее зрелище. В твоих глазах стоят слёзы; звёздное серебро ещё блестит в них, но не волнуйся: очень скоро это пройдёт. Я заберу его себе, и всё станет так, как должно было стать.

Когда-то мне досталась вся боль небесного пламени. Теперь я напою тебя ею досыта.