Я, колдунья и полосатый кот

Отец однажды сказал, что если бы в мире проводились соревнования на самую бездарно прожитую жизнь, то я стал бы абсолютным чемпионом на столетия вперёд. Самое обидное, что мама тогда с ним согласилась.

А ещё мы вчера поругались. Хотел занять у родителей денег, чтобы погасить долг за аренду квартиры, но папаня резко встал в позу. Сказал, что его достало оплачивать жизнь неудачника. Ночного сторожа! Возьмись, говорит, за ум, найди нормальную работу! И плевать, что я не сторож, а инженер. Да, ночной инженер-диспетчер! Контролирую ход суточных экспериментов на магнитных плазменных ловушках. Красиво звучит? Вот то-то. Хотя, по факту, я всю ночь сижу перед монитором и смотрю, чтобы пики на графиках оставались в зелёной зоне. А если вдруг они начнут за неё выходить, у меня есть ОЧЕНЬ СТРАШНЫЙ ТУМБЛЕР, которым вырубается вся установка, и ОЧЕНЬ КРАСНАЯ КНОПКА, которой вызывается на объект аварийная бригада.

Пять лет работаю этим самым ночным сторожем... тьфу, инженером. И ни разу не приходилось воспользоваться ни тем ни другим.

С деньгами вот только беда. На последние купил VR-шлем и несколько игр. Шлем подержанный, да какая разница? Важно не то, что снаружи, а то, что внутри. А там — потрясающие миры. В них я герой, а не инженер-неудачник. Сидеть же тут, в лаборатории, среди графиков, вслушиваясь в мерный писк системы звукового оповещения, мне было очень одиноко. Порой даже хотелось нажать эту дурацкую кнопку, просто чтобы в лабораторию приехали люди.

Кнопку я, конечно, нажимать не стал, вместо этого потащился к холодильнику. Там обнаружил, что эти гады из дневной смены раздербанили полагавшийся мне ужин. Пошарив по полкам, нашёл только пару кусочков просроченного сыра и одно яйцо. Могли бы хоть шоколадку оставить...

Друзей среди местных у меня как-то не завелось. Дневная смена — те вообще особая каста, на нас, ночных, поглядывают искоса, как на досадное недоразумение. А ночная... ну тут всё просто – мало кто задерживается у нас надолго. Несколько месяцев, и человек испаряется, найдя местечко поприличнее. Один я тут окопался, можно сказать — старожил. В общем-то, так даже лучше — никто к тебе не лезет, достаточно просто кивнуть на входе-выходе, и все довольны. А друзья у меня есть, и очень даже неплохие. Подумаешь, что виртуальные — зато с ними можно и в рейд сходить, и босса завалить. От них пользы в сто раз больше, чем от местных зазнаек с их вечным умничаньем.

Пока я соображал, в чём можно сварить яйцо, писк контрольной системы изменился. Повысилась тональность, и ускорился ритм. Я не особо напрягся, думал — пошумит и придёт в норму. Пошарил по шкафчикам, почесал в затылке, прикидывая, не сходить ли в соседний зал, вдруг там что-то съестное завалялось. Потоптался у двери, но выйти не решился. Поплёлся обратно, к своему монитору и замер. Все графики вышли из зелёной зоны. Пики вообще вылезли за край, и их обрезало. Глянув на цифры, я присвистнул. Похоже, вот и пришло время очень страшного тумблера.

Потерев руки, я ещё раз проверил графики, прислушался к трелям контрольной системы. Что ж, повод дёрнуть тумблер и правда есть. По инструкции я сначала должен был встать на резиновый коврик и надеть защитные перчатки. Но на коврике давно громоздилась здоровенная кадка с пальмой, а где искать перчатки я даже не представлял. Отодвинув стопку бумаг, добрался до тумблера. Рядом с ним стояла фотография пушистого кота в рамке. «Сибирский или персидский?» — некстати подумал я.

И с этой мыслью рванул тумблер на себя.

Со всех сторон полетели искры, лабораторию стало заволакивать дымом. Красная кнопка пропала из поля зрения, я ткнул куда-то наугад. Видно, промазал. Ткнул снова, и моя рука провалилась в абсолютную пустоту.

Внезапно все звуки исчезли. Контрольная система затихла, даже треска искрящего оборудования больше не слышалось. Только тишина. Неприятная, звонкая тишина.

***

Я лежал. Навзничь, раскинув руки, как крылья. Ладони горели огнём, и часть лица тоже. Вокруг была странная темнота, заполненная неясным багровым туманом, в котором перекатывались размытые тени. Спина и шея затекли. Надо бы пошевелиться, размять мышцы, глянуть, почему так болят ладони. Мысль здравая, но энтузиазма не вызывала. Я лежал, оттягивая момент, когда придётся не только пошевелиться, но и вспомнить то, что вспоминать не хотелось. Похоже, случилась катастрофа, и очень может быть, что виноват в ней именно я.

Прислушиваясь к шорохам, я чувствовал, как что-то мягкое то и дело касается моего лица, задевая, щекоча кожу... Стоп! Касается мягкое? Крысы!

Я мысленно завопил от ужаса и, распахнув глаза, резко сел, озираясь по сторонам.

Надо мной раскинулось небо. Голубое, с тонкими перистыми облаками. Красивое. Как в детстве. Взрослые не успевают смотреть на него, носятся по своим важным делам, глядя только под ноги, чтобы не споткнуться. Я вот тоже давно не видел неба.

Вздохнув, собрался с духом и скосил глаза вниз, чтобы понять, кто это тут меня трогал. И заржал. Страшная, страшная тварь! Ой, боюсь — не могу! Я провёл рукой по мягким кончикам ковыля. Вокруг, насколько хватало глаз, колыхалось травяное море. Тёплый летний ветерок гнал по нему волны, и оно словно плыло к горизонту.

— Смешно, — сказал я вслух. — Где лаборатория-то? Где город? Я что, всё взорвал и столько в коме провалялся, что тут даже ковыль вырасти успел?

Ну, правда же, смешно! Видно, действительно взорвал. А сам то ли при смерти, то ли вообще умер, и вот это небо и бесконечный ковыль — тот самый конец туннеля. От которого, говорят, свет.

— О, очухался, молодяжнек.

Я подскочил и резко обернулся на раздавшийся из-за спины голос.

Передо мной стояла симпатичная деваха. Как подошла – непонятно, шагов я не слышал. Невысокая, в светлых холщовых штанах и такой же рубахе широкого кроя, невпопад украшенной вышивкой. Как будто рубаху не вышивали, а испачкали нитками яркого цвета. Русые волосы были завязаны в тугой узел. Голубые глаза на загорелом лице светились, словно два драгоценных камня.

— Што молчишь? Не разумеешь меня? — она вздёрнула брови. — Али калечный?

— Ничего я не калечный, — встав, я стряхнул с одежды траву и землю. — Где мы вообще, что это за место?

— Тю-ю-ю, — протянула незнакомка. — А говоришь не калечный. Слободка ж. А ты откель?

— Из города.

— Города? — деваха удивлённо вскинула брови. — Не знаю за «город». Пешком тут токмо до Слободки можно податься. Коли с паромщиком столкуешься, то до Новосёлки, али вон Вёска за болотами. Города не знаю.

— Ла-а-адно...

Я огляделся. Чёрт! Кругом ковыль, куда идти?

— Слышь, молодяжнек, как кличут-то тебя?

— Юра, — автоматически ответил я.

— Юра, — она расхохоталась. — И имя у тебя калечное. А я Агриппина. Пойдём-ка до хоромы. Мазь наложу, пока рубцы не образовались.

Только тут я вспомнил, как сильно болят руки. Развернув ладони вверх, уставился на ожоги. До обугливания дело не дошло, но волдыри заработал. Неприятно.

— Пойдём, — деваха махнула рукой и скользнула на едва заметную в траве тропку.

Оставаться в поле было бессмысленно, впрочем, как и идти самому куда глаза глядят. Поплёлся за ней.

— Эй, Агриппина, — окликнул её, когда вдалеке показались деревенские срубы. — А не боишься меня в хоромы-то вести? Вдруг я злодей какой, убью, ограблю?

— Меня? — с интересом уточнила она. — Ну, попробуй. Аще не бывало у нас, штобы на травницу кто-то нападал. Да и Василий, ежели што, подсобит. Не тебе.

Показав мне длинный язык, она прибавила шаг.

«Ах, у нас там ещё и Василий», — пробурчал я себе под нос.

Я снова осмотрелся. Хотя мы до сих пор шли по полю, земля под ногами ощутимо изменила угол: мы поднимались на возвышенность, просто из-за ковыля я этого сразу не заметил. Сзади, там, где поле заканчивалось, стала заметна водная гладь. Видимо, река, не зря же про паромщика упоминали. На дальнем её берегу угадывались очертания домишек. Маленьких-маленьких, будто игрушечных. А на ближнем я разглядел то ли сарайчик, то ли плохенький домишко. Там, наверное, и живёт лодочник. Какой-нибудь сморщенный дед в парусиновом балахоне с беломориной в зубах и кружкой давно остывшего сладкого-пресладкого чая в руках. Сидит он рядом со своей хибарой на перевёрнутом ящике вместо табурета, ждёт, когда Ванька с Танькой решат тёщу навестить. Или Марфа Фёдоровна захочет внуков проведать. Пирожков с яблоком отвезти, конфеток, которые у неё со времён развала СССР в серванте хранятся.

Я хихикнул и прибавил шага, чтобы нагнать свою провожатую. Местность мне не знакомая, в одиночестве тут долго блуждать придётся. А в деревне хоть какая да цивилизация.

Вскоре ковыльное поле закончилось, после него обычная трава казалась жиденькой и унылой. Но идти сразу стало легче. Домик ютился на самом краю деревеньки. С одной стороны его огибал ковыль, с другой — подступал лес. Настолько густой и мрачный, что казалось, именно в нём рождаются сумерки, только потом выплёскиваясь на небо. Тёмные стволы, тёмные кроны. Деревья выглядели незнакомыми, но, правда, глубоких познаний в ботанике у меня никогда не было. Не ёлки и не берёзы, в общем.

Пока я разглядывал окрестности, не заметил, как подошли к дому. Без всяких приглашений травница дёрнула меня за руку и почти потащила внутрь. «Как Баба-Яга, на съедение», — подумал я, проваливаясь в тёмный дверной проём.