Я, котик

Я просыпаюсь и все. Будильник чтобы — это нет. Будильники придумали люди. У них что-то со временем. Странное у них с ним. Поэтому они себе придумывают всякое. Будильники вот. Придумали, чтобы звонили, подгоняли их. Люди опаздывают, спешат, упускают время, убивают время. Я не понял — как.

Один как-то тощий сказал другому — давай убьем время, я за ними пошел. Шел тихо, шел крался, шел перебегал. Смотрел внимательно. Слушал, чуял. Не понял.

Время неубиваемо. Оно есть вокруг и все. Оно как дождь в Дублине.

Я живу в Дублине. Дождь здесь как время. Неисчезаемый, есть и есть.

Когда ты котик, дождь — плохо. Котики не любят дождь. Я не люблю дождь. Я люблю дождь, когда я внутри и там камин. Тогда дождь — это хорошо.

Я живу на границе между «чье-то» и «ничье». Не в доме и не на улице. То в доме, то на улице. За старой дверью во дворе, под ступеньками, между двумя стенами у заднего входа кафе. Темно, низко, сухо, людям неудобно чтобы там. Поэтому безопасное. Поэтому мое. В Дублине лучше всего — жить там, где людям неудобно.

Утро начинается с проверить, где я. Где мои лапы. Где мой хвост. Я вытягиваюсь, и ощущаю — еда. Мне надо есть. Людям тоже надо есть. Значит нужно к людям, к ним, вот, сейчас.

У них миры — коробки. Они перебегают из одной в другую постоянно. И очень устают. Еще они все время говорят. У них внутри столько слов, говорят, говорят, слова не заканчиваются. А я говорю мало. Люблю просто прийти, сесть рядом и быть.

Люди любят, когда рядом кто-то есть. Они тогда гладят меня, гладят. Пальцы у них хватательные: то телефон, то ключи, то стакан, то вилка, то телефон, телефон. Я прыгаю к ним на колени, ложусь, они гладят. Пальцы у них теплые тогда. Я тогда мурчу. А они гладят.

Иногда дают мне кусок ветчины, сосиски, мяса, яичницы, сосиски, мяса, сосиски, сосиски. И рыбы. Это вкусно. Люди платят за еду и торгуются. Друг с другом, с собой. С котиком они не торгуются.

Если ты котик — тебя просто кормят.

Днем я иногда хожу в Сент-Стивенс-Грин, там деревья, кусты, можно красться. Шел, шел, куст. Куст — хорошо, когда ты котик. Там можно спокойно сидеть и быть. Только собаки мне не нравятся. Я — котик. Я обязан не любить собак. Я не люблю собак.

Иногда ко мне тянется рука — всегда осторожно. Люди гладят котиков так, будто проверяют. Я разрешаю, проверяюсь. Я умею так быть. Мур и мягким.

Я вообще много чего умею.

Умею быть незаметным — это полезно, если город, а ты котик.

Умею появляться и умею исчезать, ведь я котик.

А еще котик — это когда ты можешь идти туда, куда больше никто.

В закоулке у Темпл-Бара пахнет мокрым деревом и пивом. Люди любят пиво. Их много там, где пиво. А еще в кафе есть кухня. Я заглядываю туда. Из-за угла. Смотрю осторожно. Заглядываю.

Они улыбаются: «Ой, котик!»

Не спрашивают: откуда ты. Что делаешь. Зачем. Что будешь делать. Когда. Почему.

Котикам не задают вопросов. Котикам дают кусочки ветчины, мяса, рыбы, ветчины, яичницы, мяса, рыбы. Вкусно. Это вкусно. И гладят.

Осенью в Дублине воздух становится другим. Он все темнеет и темнеет, сереет и сереет. Много дождя, и холодно. Дождь холодный. Холод дождливый. А ветер соленый и мокрый, водорослевый. В витринах появляются тыквы. Я хожу мимо витрин, смотрю. В витринах появляются черные котики. Не мое отражение. И мое тоже. Но другие котики. Не настоящие. Но котики. Если сесть у такой витрины, будут гладить. Я сажусь, потом иду, потом не сажусь. Просто иду.

Я иду все тише, осторожнее.

Я не боюсь людей. Люди — они большие, не быстрые. Они не собаки, хотя могут быть хуже. Но от них убегать легче.

Я осторожен из-за ночи.

Люди называют это праздником. Они одеты, смеются, ставят фонарики, тыквы, много тыкв осенью. Люди играют, смеются.

Но эта ночь не игра.

В эту ночь формы держатся хуже. В эту ночь нельзя расслабляться.

Вечером воздух пахнет дымом и сахаром. В Дублине много детей. Дети лучше собак, они много меня гладят. Но этой ночью я крадусь тише и быстрее обычного, держусь у стен, выбираю тени.

Мое место — за фанерой у заднего входа, где темно и сухо. Туда не заглядывают. Туда не светят. Туда не суют любопытные лица. Я пролезаю внутрь, сворачиваюсь клубком, как положено котику. Я закрываю глаза и стараюсь держать в голове: котик, лапы, хвост, шерсть. Лапы, хвост, шерсть. Котик.

Но сон — штука коварная. Прыгает на тебя и путает. Хвост то обнимает лапы, то наоборот.

Такая штука — сон.

И вот тогда — в середине ночи, в самой темной ее точке — я просыпаюсь.

Мое дыхание теперь слишком большое.

Слишком широкое.

И хвост устал путаться — и уходит. Всегда первым. Будто мир рычит на меня собакой: «Хватит». Потом лапы становятся длиннее, суставы смещаются, шерсть съезжает, как покрывало.

Мысли становятся стройнее, я могу думать и о прошлом, и о будущем, и о себе, и о других. Я могу думать долго и непрерывно, словно сочиняя повесть, словно плетя кружево из слов. Я погружаюсь в эту паутину, нанизываю на нее трофеи, целую гроздь длинных предложений и еще, и еще... Так приятно думать длинными предложениями, помнить все, что было вчера, мечтать о том, что будет завтра, играть абстрактными понятиями и сложными смыслами...

А снаружи шумит город. Люди смеются. Где-то хлопает дверь. Где-то звенит стекло.

Но сюда, ко мне, где я лежу уже не котиком, никто не заходит.

Где я лежу тем, кем был всегда: существом без удобной категории, не зверем и не человеком. Не тем, кого можно погладить и накормить ветчиной, не тем, кого можно оставить у своего камина или пригласить на колени. Не тем, кого можно гладить.

В эту ночь все настоящее выступает наружу.

Лишь к утру я снова сжимаюсь в размерах, натягиваю обратно шерсть, лапы, хвост, возвращаю себе короткие мысли образами и реакциями, жизнь в настоящем.

Я снова котик.

Лежу тихо-тихо, пока ночь не отступит. Жду, когда можно будет снова выйти наружу и быть тем, кого любят без причин.

Потому что я пробовал быть другим.

Пробовал быть страшным — меня прогоняли.

Пробовал быть сильным — меня хотели поймать.

Пробовал быть необычным — меня пытались запереть в клетку.

А котику… Котику так много позволено.

Поэтому я и решил стать котиком.

Все любят котиков.