Я - Красный сын

Первым меня настиг пронзительный шум.

Чудовищная, всепоглощающая какофония. Скрежет металла о металл, звучавший так, словно мне в ухо вкручивали ржавый саморез.

Однако в итоге это оказалось всего лишь скрипом дверной петли в соседней комнате.

Меж тем тяжелые, ритмичные удары, похожие на работу парового молота, сотрясали грудную клетку.

«Ч-что… Что происходит?»

Потребовалось время, чтобы понять: это бьется сердце женщины за соседней стеной. Мое собственное сердце не отставало, грохоча пугающе громко.

«Твою ж…» — мысль в голове тяжело ворочалась: — «Как громко...!»

Я попытался открыть глаза, но веки казались свинцовыми. Последнее, что я помнил — это асфальт. Мокрые и блестящие дороги ночного Петербурга, визг тормозов каршеринга, вылетевшего на «красный», и тупой удар, погасивший свет.

Я умер? Должен был умереть. Статистика ДТП неумолима, когда тебя сбивают на скорости под сотню.

Но, почему я всё ещё жив?

И этот запах…

Не думаю, что загробный мир должен пахнуть полынью, пылью и старым, слежавшимся деревом. И там вряд ли так громко жужжат мухи! Звук крыльев насекомого напоминал работу бензопилы!

Почему же так громко? Что не так с моим слухом?!

Я с трудом разлепил глаза. Резкий свет полоснул по сетчатке, заставив меня зашипеть и дернуться. Рука инстинктивно взлетела к лицу, чтобы прикрыть глаза, и тут произошло странное… Движение было слишком быстрым. Я не просто поднял руку — я буквально швырнул её к лицу, и кулак врезался в лоб с глухим стуком, от которого, казалось, должны были вылететь зубы.

«Ха?»

Но боли не было. Было лишь удивление.

«Что за...?»

Я лежал на узкой кровати с панцирной сеткой, накрытый лоскутным одеялом. Потолок был низкий, беленый, с трещиной, бегущей от угла, как река на карте. Сквозь небольшое оконце с мутноватым стеклом пробивалось солнце.

Знакомый вид… Словно в деревне у бабушки.

— Кх-х... Надо сосредоточиться, — произнёс я и сразу удивился.

— А?

Голос был чужим. Ломким, мальчишеским, но с какими-то странными обертонами.

Как вообще всё это понимать?

Я сделал глубокий вдох. Очередная волна запахов обрушилась лавиной. Запах навоза (где-то далеко, но отчетливо), запах печеного хлеба, картошки, молока… Запах дешевого табака-самосада, въевшийся в стены, запах машинного масла и... Запах сырой земли.

Не знаю, как я их все узнал, но мысли появлялись сами по себе. Мозг действовал с невероятной быстротой.

Деревня?

Я медленно сел, стараясь контролировать каждое движение. Тело казалось чужим, но не в том смысле, как бывает после долгой болезни. Оно было слишком отзывчивым. Словно меня пересадили из старых «Жигулей» за штурвал истребителя, и малейшее касание рычага грозило уходом в штопор.

Как так… Да что со мной?

Я посмотрел на свои руки.

Маленькие... Даже слишком! Это были руки ребенка лет двенадцати!

«Невозможно».

Паника, холодная и липкая, попыталась захватить моё сознание.

Я — учитель истории, сорокалетний мужик, черт побери! Какой, к дьяволу, ребенок?

Сон? Кома? Бредовые галлюцинации умирающего мозга?

Ничего не понимаю…

Я огляделся. Комната была бедной, но чистой. На стене — отрывной календарь. Цифры были мелкими, но я видел их так четко, будто смотрел в микроскоп.

«24 мая 1950 года». Среда.

Тысяча девятьсот пятидесятый?

«Что?»

Это какая-то шутка? Я попал в прошлое?

Взгляд скользнул ниже, на тумбочку. Там лежала стопка книг, перевязанная бечевкой, и газета «Правда». Заголовки пестрили лозунгами: «Великая сила сталинской дружбы народов!», «За высокий урожай — дело чести каждого колхозника!».

— Да вы шутите…

Я встал. Пол под босыми ногами натужно скрипнул, и этот скрип эхом отдался в ушах. Не могу понять, почему так обострился слух?

Я подошел к небольшому зеркалу, висевшему у рукомойника.

— А?

Из мутной амальгамы на меня смотрел вихрастый пацан.

Темные волосы, жесткие, как проволока. Черты лица правильные, но какие-то... Слишком резкие для деревенского мальчишки. И глаза…

Ярко-голубые. Пугающе голубые. В них не было того детского простодушия, которое ожидаешь там увидеть. В них сейчас плескался ужас взрослого человека, осознавшего немыслимое!

Вообще не узнаю!

Я невольно прикоснулся к щеке. Кожа была теплой. Я ущипнул себя. Больно? Нет.

— Хм…

Я сжал кожу сильнее. Еще сильнее. Пальцы побелели от напряжения, но боли не было! Я надавил ногтем, пытаясь проткнуть кожу. Ноготь согнулся, но на щеке не осталось и следа!

Что вообще со мной такое…

— Так, — выдохнул я: — Спокойно, Сергей. Включаем логику… Ты умер. Точно умер. И очнулся в пятидесятом году? Допустим. Ты ребенок и тебя невозможно поранить... И ты слышишь, как в соседнем доме, метрах в пятидесяти отсюда, кто-то наливает воду в стакан…

Это было самое невероятное.

Я это слышал. Вода, дыхание, сердцебиение…

Я нервно сглотнул.

А затем вдруг в памяти всплыли образы. Не мои. Чужие, но ставшие моими.

Воспоминания юнца, чьё тело мне досталось.

Украина. Колхоз имени Ильича. Мои «родители» — простые крестьяне, нашедшие меня в поле двенадцать лет назад.
А затем… Странный корабль, который они спрятали в амбаре, завалив сеном и старым хламом, настрого пригрозив мне туда не ходить и никогда не вспоминать об этом. Они боялись. Боялись, что меня заберут. Боялись НКВД.

Они назвали меня — Иван.

Просто Иван. Без фамилии, потому что документы «потерялись» во время войны (удобная ложь, спасшая многим жизнь).

Пазл сложился с сухим щелчком, как затвор винтовки. Я окончательно вспомнил всю «свою» жизнь!

Пятидесятый год. Украина. Космический корабль. Суперслух, суперзрение, суперсила и невероятно прочная кожа, а также множество воспоминаний этого юнца, прожившего всего лишь двенадцать лет.

Я сглотнул.

В это было почти невозможно поверить, но, похоже…

«Я Супермен»

Вот только…

Явно не тот, из Канзаса, что носит трусы поверх трико и спасает кошек с деревьев под аплодисменты Метрополиса.

Нет. Если это СССР, а точнее УССР, то…

Я — тот самый? Из комикса «Красный Сын»? Тот, который станет знаменем Советского Союза. Тот, который должен пожать руку Сталину. Тот, который в оригинале превратил мир в глобальный концлагерь под своим чутким надзором!

— Чёрт бы меня побрал…

Я невольно осел на пол, прижавшись спиной к прохладной стене.

— Вот это я попал, — выдохнул я: — Вот это, бл*дь, урок истории!

*

Что ж, полагаю, смирение благодетель?

Первые часы были самыми сложными.

Мне нужно было научиться «фильтровать» всё.

Сейчас, несомненно то, что суперслух — это не дар, а проклятие. Мир будто орал на меня. Причём способность только усиливалась.

А я только и мог, что держаться за голову.

Вскоре я услышал, как гудит трактор за три километра, как ругаются доярки на ферме, как ветер шелестит в листве берез. Мне пришлось приложить титанические усилия воли, чтобы представить в голове микшерный пульт и мысленно опустить фейдеры с подписью «Окружающая среда».

— Сработало?

Как же… Даже то, что Иван всё это умел едва ли помогало. Его жизнь и приобретённые умения были для меня подобны прочитанной книге или просмотренному фильму. Чужие данные, которые были не так-то просто примерить на себя. Да и он таким родился, а я был обычным человеком. Когда-то.

Благо, вскоре шум стих, превратившись в фоновый гул. На всё это понадобилось больше минуты.

— Ха-а…

Стало намного легче. Не зря читал комиксы.

Затем — зрение. Я случайно посмотрел на свою руку и увидел капилляры, бегущую по ним кровь, структуру кости. От этого меня чуть не вырвало. Рентгеновское зрение.

Слава богу, оно выключалось так же — усилием воли, расфокусировкой. Пусть и не сразу. Зато я быстро понял принцип: закрываешь глаза — сила ослабевает.

С этим уже было можно работать.

Далее я рассортировал воспоминания юнца.

Это было похоже на работу с архивными документами. Благо, опыт имелся.

Вот папка «Родители»: Петр и Марья. Простые колхозники, люди с натруженными руками и вечным страхом в глазах. Страхом за меня. Они нашли капсулу в тридцать восьмом, в очень неспокойное время.

Вот папка «Язык». Украинский суржик, на котором говорило все село. Диалект впитался в сознание мгновенно.
Да, забавно вышло… Я, Сергей Александрович, коренной петербуржец, теперь мог свободно думать на этой смеси наречий. «Шо», «гэ», «нехай» — слова всплывали сами собой.

Кто бы мог подумать?

Вот папка «Страхи». НКВД. «Черные воронки». Война. Иван помнил, как через село шли немцы. Помнил, как прятался в погребе, сжимая кулаки так, что крошился кирпич стены. Он не вмешивался тогда — был слишком мал и напуган родителями: «Сиди тихо, а то заберут, опыты делать будут». И он сидел, хотя в действительности мог в одиночку разгромить их всех.

Чужой, детский стыд за бездействие обжег меня. Я поморщился.

— Извини парень… Но, похоже, теперь я за рулём.

Мне было немного совестно от того, что я отнял его жизнь. Но, что я мог поделать? Мне никто не давал выбора!
По крайней мере я мог не позволить вырасти тирану.

— Эх…

Я глубоко вздохнул. Воздух здесь был другим. Плотным. Насыщенным запахами так сильно, что я мог разложить его на молекулы: пыльца липы, дым от махорки соседа за двести метров, запах прелой соломы.

Благо и с этим удалось совладать.

Эти силы будоражили, но и пугали.

Стать героем комиксов, так странно…

— Ладно.

Нужно двигаться. Сидеть и рефлексировать можно вечно, а мне необходимо было проверить моторику в полевых условиях. С подобной силой, как бы смешно это не звучало — у меня появилась ответственность. Сидеть как мышь, всё ещё сомневаясь в реальности происходящего явно не вариант.

Так я двинулся в соседнюю комнату. Тело слушалось, но с пугающей легкостью. Я чувствовал себя космонавтом на Луне — гравитация казалась смехотворной. Чтобы просто идти, а не подпрыгивать к потолку, приходилось сознательно «утяжелять» шаг, контролировать каждую мышцу. Ранее я переместился к зеркалу за мгновение и даже не успел осознать этого!

Затем я вышел в горницу.

У печи возилась мать. Марья. В памяти Ивана она была центром вселенной. Для меня — пожилой, уставшей женщиной.

Она напоминала мне маму.

«Мама всегда будет рядом, Серёжа. Не забывай об этом».

Горькое воспоминание, но такое родное.

Женщина обернулась.

Я невольно выдавил улыбку.

Было так непривычно снова иметь мать… При этом я не смел говорить о том, что их сына больше нет.

— Проснулся, сынок? — в её голосе звучала привычная ласка, но я, со своим новым слухом, уловил в сердечном ритме сбой.

Волнение? Она всегда волновалась, глядя на меня.

— Доброе утро… Мам, — ответил я. Голос прозвучал хрипловато, но естественно. Я постарался улыбнуться той самой, детской улыбкой, которую выудил из памяти Ивана: — Есть что поесть?

— Картошка в чугунке, да молоко в крынке. Садись, — она вытерла руки о передник.

Я сел за грубый деревянный стол. Максимально осторожно, а затем взял деревянную ложку. Она показалась невесомой, словно сделанной из бумаги.

«Не сломать бы ничего».

— Ты чаго это такой... Аккуратный? — она поставила передо мной миску: — Раньше як вихрь влетал, бывало...

— Расту, наверное, — я продолжал давить улыбку.

Я мог бы ничего не есть и просто уйти, но некое щемящее чувство внутри заставило меня остаться с ней.

— Мам… — Невольно позвал я.

— Мм?

— Н-ничего… Просто хотел сказать… Спасибо.

— Странный ты…

Быть может, я скучал по своей или же мне было совестно за случившееся с Иваном.

Это и вправду всё реально? Но почему? Зачем?

Ответов не было.

С другой стороны, я мало что мог изменить. Разве что, защитить их и подарить лучшую жизнь. Что до прошлого… Горько это признавать, но мне не к чему было возвращаться.

Наверное, остаётся просто смириться?

Возможно.

Русский фатализм у меня в крови, я полагаю?

Пока что буду работать с тем, что имею и, быть может, однажды пойму, к чему всё это.

*

Картошка дымилась.

Я осторожно отправил ложку в рот.

— Мм…!

Мои новые рецепторы зарегистрировали высокую температуру, но боли не было. Зато был вкус.

Боже, какой это был вкус! Никакой химии, никаких добавок. Чистый крахмал, впитавший соки чернозема, немного укропа и масло.

Как же давно это было… Домашняя еда!

У меня невольно проступила слеза.

— Вкусно!

Мама улыбалась.

— Кушай-кушай… И не торопись, Ваня…

И кто после такого поверит, что это иллюзия?!

Я ел с величайшим удовольствием в жизни, в то время как мой мозг историка, работающий теперь в режиме суперкомпьютера, невольно фиксировал детали быта: рушники на иконах в красном углу (опасно, но в глубинках на это закрывали глаза).

Невольно в памяти Ивана всплыли слова матери: «Бабка Одарка научила, шоб боже сховало». В сорок первом, когда немцы вошли в село, мать забилась с ним в этот самый угол и шептала молитвы, зажимая ему рот ладонью.

И тут же, рядом с иконами, вырезка из газеты с портретом Вождя.

Сталин смотрел со стены сурово и чуть устало. Иван боялся этого лица. Не так, как боялся немцев. Немцы — враги, их ненавидеть можно. А этого... Его полагалось любить. И бояться. В памяти всплыл шепот отца: «Стукнут на нас, Ваня. Стукнут… Эх… За такую находку знаешь шо було? Колыму. Или сразу к стенке!».

Вся жизнь Ивана была пронизана страхом. Не удивительно, что он стал бы тем, кем стал.

Я же отметил забавную иронию этого «соседства».

Бог небесный и бог земной. И где-то посередине теперь я — пришелец, занявший тело ребенка.

Чудно, конечно.

Мать смотрела на меня, подперев щеку рукой. В её взгляде читалась бесконечная любовь, смешанная с тревогой. Она видела, что я ем жадно, но аккуратно, слишком аккуратно для вечно голодного двенадцатилетнего пацана, который обычно сметал всё за секунду.

Это заставило меня отвлечься от размышлений.

— А где отец? — спросил я, выпив молоко одним глотком. Оно оказалось жирным, парным, с легким запахом коровы.

Великолепно!

Последний раз пробовал такое в детстве. Эх, ностальгия.

— В сарае, — вздохнула она, смахивая невидимую крошку со стола: — Колесо у телеги опять рассохлось. Бригадир ругаться буде, якщо к обеду на ток не выедем. А у отца спину прихватило, чую ж, як кряхтит... Эх…

Я кивнул.

«Слышу».

Буквально.

Сквозь стену, сквозь двор, я уловил тяжелое дыхание мужчины, скрежет металла и тихие, сквозь зубы, ругательства. Сердце Петра билось неровно, с натугой. Аритмия? Вероятно, последствия войны и каторжного труда.
Тяжелые времена…

— Пойду помогу.

Я встал из-за стола, снова подавляя слух. Стул скрипнул, но выдержал.

— Иды, сынку. Только не балуйся там, добре?

— Конечно мам, не волнуйся.

Выйдя на крыльцо, я на секунду зажмурился. Солнце ударило по глазам, но мои зрачки среагировали мгновенно, сузившись до микроскопических точек. Мир стал пугающе четким.

Невероятное чувство.

Я видел каждую трещинку на коре вишни у забора, каждую пылинку в солнечном луче, структуру крыла пролетающей мухи.

«Что-то с чем-то…»

Разрешение, недоступное человеческой технике!

По сравнению с силами Супермена, каждый из людей действительно походил на инвалида. Даже грустно как-то это осознавать.

Пришлось усилием воли «расфокусировать» зрение, чтобы подавить неприятную пульсацию от потока информации.

Я обернулся и неспеша побрёл в сторону сарая, стараясь контролировать невольные попытки ног перейти на сверхскорость.

Отец действительно был там.

Крепкий, жилистый мужик в промасленной майке. Он пытался набить металлический обод на рассохшееся деревянное колесо.

— Черт бы тебя побрал... — прохрипел он, вытирая пот со лба грязной рукой: — И шо я тому бригадиру скажу? Шо колесо развалилось? Тьфу!

Немного постояв рядом, я сделал шаг и сказал:

— Пап, давай подсоблю.

Он вздрогнул и обернулся.

— А, Ваня...? — в его голосе прозвучало облегчение, но глаза остались настороженными: — Ну, помогай, раз пришёл… Обод трэба держать, а я клинья буду бить…. Сил не хватает стянуть, дерево жёсткое. Дуб, шоб его…

Я кивнул и подошел ближе. Запах опилок, дегтя и старого железа ударил в нос. Но это, как ни странно, вызывало приятное чувство внутри. Словно я снова и снова возвращался в детство, к тем беззаботным временем, когда все, кого я любил, были ещё живы.

— Покажи, где держать.

— Вот тут берись, за спицы. — Он ткнул мозолистым пальцем в сторону: — И тяни на себя, шо есть силы. А я молотком...

— Ага.

Отец, да?

Как давно это было.

«Вот и все волосы выпали, сынок. Ты уж не горюй, когда старика твоего в могилу положат. Мать береги».

Его слова невольно проносились в моей памяти. Рак не пощадил его, и он ушёл первым.

Тем временем я взялся за шершавое дерево. Оно было теплым и слишком уж лёгким.

Надо бы не перегнуть… Килограмм сорок-пятьдесят должно хватит.

Я чуть напряг мышцы. Совсем немного. Просто чтобы почувствовать сопротивление материала.

Обод легко пошел на место…

— Ого! — удивился отец, замахиваясь молотком: — А ты каши-то много сегодня съел! Молодец, держи так!

Он ударил раз, другой. Клин вошел.

— Щё давай, поднажми! — скомандовал он.

Я послушно нажал. Мне казалось, я едва касаюсь дерева. Но мои пальцы, потерявшие человеческие ограничения, сработали как гидравлический пресс.

*Хруст*

Проще некуда…

Звук был сухим и коротким, как выстрел.

Дубовая спица, толщиной в руку, просто лопнула. А на металлическом ободе, там, где лежала моя ладонь, остались глубокие вмятины от пальцев, вдавленных в сталь, как в мягкий пластилин.

«Это фиаско…»

Отец замер с поднятым молотком.

Тишина в сарае стала звенящей.

Он медленно опустил руку. Посмотрел на сломанное колесо. Потом на искореженный металл. Потом на мои руки. И, наконец, прямо мне в лицо.

— Иван…

В его глазах не было злости за испорченную вещь. Там был страх. Тот самый, животный, первобытный страх перед существом, которое выглядит как твой сын, но может мять железо голыми руками.

Мне стало очень неловко.

Переоценил я себя. Или недооценил.

— Извини, пап.

Но он лишь покачал головой:

— Сила в тебе, Ваня... — прошептал он, и голос его дрогнул: — Не людская это сила. Дурная… От лукавого.

Я разжал пальцы. Щепки упали на земляной пол.

Сердце кольнуло. Не мое криптонское, а то, человеческое, оставшееся от обычного учителя.

Я мог его понять. Эта сила действительно устрашала.

Я мог убивать по щелчку пальца. И кто бы смог меня остановить?

— Я не хотел. Просто не рассчитал.

Только я сам.

Отец закурил, выпустив облако едкого дыма, стараясь не смотреть мне в глаза.

— Не рассчитал... — повторил он наконец. Голос был глухим, чужим: — А если б я на месте того колеса был? Если б мать под руку подвернулась?

— Я бы никогда...

— Никогда? — он резко обернулся. В глазах плескался не просто страх, скорее отеческая боль:
— Ты думаешь, я не вижу? Я ж твой отец. Я кажен день вижу, як ты ходишь по хате, як стены дрожат. Як ты кружку берешь — она трэщит! Ты себя контролируешь, Ваня? Сейчас контролируешь. А як разозлишься?! А як кто маму тронет?

Я молчал. Потому что ответа у меня не было.

Он подошел ближе. Осторожно, словно к зверю, а затем протянул руку и тронул мое плечо. Пальцы у него дрожали.

— Я не за себя боюсь, Ваня, — тихо сказал он: — Я уже старый, пора уж в могилу ложиться… Войну прошел, смерть в глаза видел. Я за тебя боюсь, сынку… И за мать. Люди — они ж злые. Зверя хуже нет на свете. Увидят такое — испугаются. А шо творит испуганный человек? Он или бежит, или убивает. А ты... Ты ж ответишь. Знаю ведь, сын ты мой… Видел я, як злился ты…

Он не договорил. Отвернулся к верстаку, качая головой.

— Иди, Ваня. Иди, — махнул рукой: — Сам доделаю. И шоб больше такого не было. Понял?

— Понял, пап.

Я вышел. А за спиной слышал, как шепчет отец: «Господи, сохрани... Господи, упаси...». Только непонятно — меня от людей или людей от меня.

Я покинул двор чувствуя тяжесть на душе. Ту тяжесть, с которой жил Иван.
В отличие от матери, отец был другим. Он боялся меня, и едва ли мог это скрыть. С одной стороны, желал добра, но страх верующего человека был куда сильнее. Иван никогда не мог найти с ним общего языка.

Я вздохнул.

Любимый, родной, но монстр.

И чтобы защитить их, да и себя самого, мне нужно было научиться контролировать это тело. Иначе я просто раздавлю этот хрупкий мир, как то несчастное колесо.

Ноги сами понесли меня к лесу. Подальше от людей. Туда, где можно было не бояться сломать дверную ручку или… Человека.

Мне нужна была тренировка.