Я‘гел (The Elder Scrolls)

Холодные подземелья Скайрима навечно были погребены во тьме. Только искусственный свет не покинул ламп двемерских громад, которые не утратили свою силу и через тысячи лет, и выглядел чужеродно среди подземного мира, как и сами двемеры когда-то выглядели чужеродным бельмом на глазу Нирна. Но жители этого подземного, враждебного мира давно забыли, что такое свет.

Среди них был Я’гел. Его клан ушёл глубоко под землю так давно, что забыл само слово «фалмер» на родном певучем языке, и остались лишь ненависть, страх и глухая, но неугасающая память о предательстве. Для них поверхность была не мифом — легендой, неприступной, опасной, запретной, а наземники, решившие спуститься вниз, — враги, вновь покусившиеся на их мир, и поэтому достойные лишь смерти.

Но сердце Я’гела с детства не вписывалось в столь тесный, строгий, но простой порядок. Его тянуло прочь из холодных пещер, прочь от привычных маршрутов охоты и стоянок клана, вверх: туда, где начинались двемерские руины, которые хранили в себе истории, память о былых временах, в том числе о прошлом его народа. Он не видел, но слышал и знал ритм механизмов покинутых городов. Его тонкие, когтистые пальцы с трепетом скользили по холодному камню, по металлическим инкрустациям, по тяжёлым ликам тех, кто когда-то был почитаем, а теперь забыт многие тысячелетия назад. Он обжигался о паровой генератор, ещё не остывший после смерти очередной сторожевой машины, прищемлял пальцы деталями механизмов, которые пытался вскрыть, резался об острые металлические края, пытаясь пролезть через завалы туда, куда, возможно, не ступала нога никого из его сородичей. Боль стала привычной, практически необходимой платой за прикосновение к прошлому, за возможность почувствовать, что мир больше и сложнее того, чему его учили.

Клан не принимал и не понимал его увлечений. Над ним потешались, когда он возвращался и сжимал в ладонях странную деталь, желая поделиться восторгом открытия. От него отворачивались, когда он пытался заговорить о новых ходах, о залах, где механизмы звучали иначе, а паровые титаны спали слишком чутко. Его упрекали в легкомыслии и глупости, когда он приходил раненым не после охоты и не после достойного сражения, а потому что снова сунул пальцы туда, куда не следовало.

Но его терпели. Пока терпели. Этого Я’гелу было достаточно.

Он стал появляться в клане всё реже, перестал приносить находки и делиться мыслями, уходя в своих исследованиях всё дальше, чтобы никому не мешать и не напоминать о своём существовании.

В своих одиноких странствиях Я’гел встречал наземников, которые были слишком смелы или самонадеянны, чтобы спуститься в сердце паровых цитаделей. Он знал правила:

«Если можешь — убей, если нет — уходи.»

И он уходил. Почти всегда. Но иногда всё же позволял себе остаться, затаиться, прислушаться, изучать существ, что вели себя очень шумно, неумело, но упрямо. Они задевали ловушки, будили древних стражей, спокойно спускались в зевы пещер, прямо в логово корусов, словно не слышат, как те скребутся за поворотом. Действительно, не слышат — Я’гел вскоре понял, что они по-иному воспринимают мир.

Это было опасно, но бесконечно интересно.

Обычно наземники были очень громкими, не всегда осторожными. Они шли по руинам, подбирали разрозненные предметы, вертели их в руках, переговаривались, перекидывали друг другу. Чаще они с отчуждением бросали очередную находку обратно на камень, словно это был мусор, совершенно не достойный внимания. Громкий звук падения заставлял сердце Я’гела сжиматься. Иногда предмет аккуратно укладывали в сумки, чтобы унести наверх и, видимо, что-то за него получить. Он прозвал их мусорщиками, потому что смех, с которым они радовались ценной находке, звучал подобно утробному рычанию диких сородичей после удачной охоты: нагло, злобно, удовлетворено. И совсем без трепета, с каким он сам касался этих вещей, изучая каждый изгиб, каждую резьбу, каждую царапину, оставленную тысячи лет назад.

Но однажды Я’гел встретил других.

Это произошло случайно: тогда он в привычном одиночестве брёл по верхним ярусам комплекса, исследуя коридоры, куда клан никогда не поднимался. Правила запрещали охотникам ходить так высоко без веской причины, но Я’гел не мог заставить себя уйти: любопытство разрывало его изнутри. Из-за близости к поверхности руины не столь пестрили древней историей, сколь следами пребывания наземников, их оставленными вещами.

Фалмер услышал приближающиеся голоса и мгновенно забрался повыше, на самую высокую точку огромного зала. Опытным путём он выяснил, что в отличие от него, который слышит всё вокруг себя, наземники отлично воспринимают в плоскости, впереди и позади, но редко — то, что было ниже или выше.

Я’гел почти сбежал, потому что по характерным тихим звукам неизвестного происхождения понял, что среди наземником много магов — если не все. А маги всегда были самыми опасными: существам, которые не видят магию, тяжело определить её по звукам, отличить одно заклинание от другого практически невозможно. Но потом он прислушался к магам и понял, что они ведут себя так, как он.

Маги шли по руинам осторожно, но не как вторженцы, а как те, кто уважает и секреты, и опасности покинутого мира. Как и все наземники, они не умели долго молчать, но говорили иначе тех, кто бросался резкими фразами, колкими упрёками и смешками. Они говорили много, продолжительно — точно что-то обсуждали, увлечённо, заинтересованно. Их словесные конструкции были куда сложнее, вдумчивее, весомее тех, что Я’гел слышал раньше.

Они изучали окружающий их мир, иногда, как и Я’гел, подходили к вещам, касались их, изучали, а потом аккуратно ставили обратно. В их голосе скользило разочарование. Возможно, они тоже хотели забрать эти вещи с собой или остановиться в одном зале на несколько дней, но по каким-то причинам не могли, и шли дальше.

Я’гел впервые почувствовал необычное родство. Голоса магов звучали так же, как звучал его собственный внутренний голос, когда он размышлял о находке, пытался постичь её предназначение. Потому что они тоже… учёные. Это не его слово — так маги сами себя называли. Я’гел уловил смысл этого слова, запомнил его, и оно застряло в его сердце.

И Я’гел пошёл за ними.

Фалмер осторожно следовал за ними днями — «день» был неизвестным ему понятием, но его постоянно озвучивали маги, и часто как шутку. Всё это время он внимательно вслушивался в их беседы, в тон, в настроение, следил за их движениями, пока они говорили, строил закономерности, пытаясь понять смысл их слов. И постепенно их разговоры, слова, которые он слышал от других наземников, начали собираться в язык, ломкий, сильно фрагментированный, но уже не просто набор звуков.

«Скайрим», — он часто слышал это слово. Я’гел не знал, что оно означает: название клана, территории или стоянки. Но он понимал, что это где-то рядом, возможно, прямо над ними, потому что это слово знали все наземники. А был ещё «Сиродил», произносимый с теплотой, с лёгкой тоской в голосе, и Я’гел отчётливо ощущал, что это нечто далёкое и сейчас недосягаемое, но родное для этих исследователей. «Учёные Сиродила», — так он начал их называть.

Похожим образом в голове фалмера собирался язык чужаков. И это было удивительно: если раньше наземники были лишь источником звуков и опасности, какими их видит его клан, то сейчас он начал различать их мысли, желания, цели. Так однажды Я’гел понял, зачем эти маги сюда спустились, почему не собирали вещи в мешок, не утяжеляли свою ношу: они не шли в неизвестность и ради добычи, а искали «окулаторию», чем бы она ни была.

Но однажды подземный мир напомнил ему, что это не то место, где можно позволить себе отдаться исследованиям и знаниям без остатка.

В очередной условный день в привычный шум разговоров, тепловых вспышек от их огненной магии и шелест мантий магов, за которыми Я’гел внимательно наблюдал издалека, вмешались иные, но знакомые звуки: тихое дыхание, щелкающий звук, едва уловимое царапанье когтей по камню. Это перемещались разведчики местного клана диких фалмеров, на чью территорию они зашли.

Когда фалмеры заметили друг друга, Я’гел издал тихий рык, уловимый только такими же существами, чей слух — главная опора в этом мире. Он дал понять разведчикам, что не претендует на добычу их клана и готов покинуть их территорию.

Разведчики, изуродованные мутациями фалмеры, чьи согнутые в три погибели тела стали их нормальным состоянием, быстро потеряли интерес к чужаку, оценили обстановку и ушли. Но скоро они вернутся, и не одни, а всем кланом и нападут на наземников, когда те ослабят бдительность. В подземном мире ничто не пропадает зря, и даже тела врагов — это пища и корм для приручённых корусов.

Я’гел это знал и должен был уйти, чтобы не стать свидетелем скорого кровопролития и как гибнут те, кто просто хотел понять этот мир, и те, кто просто пытается в нём выжить.

Когда лагерь магов в очередной раз затих, отправившись в сон — момент времени, который они называли «ночью», — Я’гел впервые спустился из своего укрытия и подошёл ближе. Он не стал подходить к самим магам, предполагая, что они не могли не применять для своей защиты какую-то неизвестную ему магию, ведь слишком уж они спокойно спали. Фалмер только тихо, по-охотничьи встал для лучшей устойчивости и взял в руки лук. Осторожными движениями он достал стрелу из колчана так, что остальные даже не звякнули, прицелился и выстрелил. Стрела, пролетев со свистом, вонзилась в один из походных мешков магов. В его мире это означало угрозу, предупреждение.

А затем Я’гел ушёл. Он не знал, выживут ли эти учёные Сиродила, доберутся ли до своей «окулатории», сколько прольётся крови. Но он надеялся, что они увидят его послание раньше, поймут его и успеют подготовиться. А если нет… Они станут очередными наземниками, кого подземный мир затянул в свои глубины и не вернул…

***

Для Коллегии Винтерхолда раскопки в руинах первого поселения людей в Скайриме обернулись не только открытиями, полными забытых историй, но и проблемами практически мирового масштаба. Саартал в древние времена был разрушен снежными эльфами в Ночь Слёз, но хранил не только скорбь тех, кто прибыл позже и воздвиг на месте поселения усыпальницу, а и скрытый артефакт невиданной мощи — Око Магнуса.

С момента извлечения Ока на поверхность вся работа Коллегии сконцентрировалась только на нём: поднимались архивы, записи, рассуждения учёных прошлого о тех печальных событиях, шли споры, выдвигались гипотезы. И постепенно становилось ясно: Око нестабильно и опасно. Лишь артефакт, созданный в тех же давно забытых эпохах, способен успокоить его силу.

Тогда архимаг вспомнил о сиродильских учёных из Синода, которые несколько месяцев назад посетили Коллегию перед отправкой в двемерские руины. Приём не был тёплым: маги Скайрима с недоверием встретили коллег из столицы, которые последние две сотни лет заняты политикой, а не магией. Ведь и в экспедицию их отправили, не чтобы учёные вернулись со знаниями, а чтобы с помощью двемерских технологий нашли магические артефакты, тем самым увеличив силу Синода на политической арене Имперского Города. «Окулатория», — так они назвали свою цель. И Савос Арен счёл, что машина, способная искать сильные артефакты, может помочь Коллегии.

По приказу архимага собрана исследовательская группа, которая должна была отправиться следом за магами Синода. В экспедицию вошли несколько профессоров, студенты, что стали заменой сильным магам, которые, в свою очередь, не могли покинуть Коллегию, и один надменный альтмер в качестве руководителя группы. Хотел ли Савос отправить талморца подальше от опасного артефакта, заметив чрезмерный интерес того к Оку, или Анкано, пользуясь правом советника, сам решил возглавить экспедицию, чтобы ничего не упустить — эта тайна останется за стенами покоев архимага. Магам Коллегии оставалось только подчиниться приказу.

И таким странным составом, где смешались любопытство, страх, решительность и амбиции, группа выдвинулась в руины Мзулфа. Но там же следы Синода и оборвались — единственный уцелевший вход в руины был надёжно замурован изнутри.

Возвращаться в Коллегию ни с чём было бессмысленно, поэтому маги решили направиться вглубь Велотийских гор в надежде найти обходной путь в руины: двемеры, подобно термитам, были искусны в создании сложных систем ходов между своими городами. И такой путь действительно нашёлся: среди сугробов и скал они увидели медные башни Кагрензела.

Руины исключительно утилитарные, нежилые, созданные в соответствии с двемерской изощрённой логикой. Но маги рискнули и вошли.

Темнота и гулкое эхо шагов первых коридоров привели их в огромный зал. Кто-то проворчал, что они зря ползли по сугробам, зачерпывая в голенища сапог снег, кто-то нервно хихикнул, представив дорогу обратно, а кто-то, не желая сдаваться, возразил, что тупиковых двемерских строений не существует — это противоречит логике. Но вдруг металлический пол, секунду назад казавшийся незыблемым, буквально разошёлся под их ногами. Маги, не успев осознать падение, уже летели в искусственный колодец, уходящий вертикально вниз смертельно глубоко.

***

Лия сидела ближе всех к костру. Огонь упрямо не желал принимать мох, который она подбрасывала, и продолжал жить только благодаря магии, едва освещая тёмные края резервуара. Альтмерка тянула к нему руки, дрожащие от влаги и холода, но тепло распространялось слишком медленно. Она расстегнула мантию, высвободила руки, но сырой капюшон всё ещё лип к её волосам. Тяжёлая от воды ткань холодила кожу, тянула вниз, но ничто на свете не заставило бы её снять мантию на глазах у всех.

И это была не альтмерская гордость, о которой так любят шептаться, — а страх, глубинный и сковывающий, как пучины подземных вод.

Падение по техническому колодцу, который двемеры воздвигли из немыслимых соображений, закончилось удачно, учитывая, какое расстояние вниз они пролетели. Их спас огромный искусственный резервуар на дне колодца, превращённый за тысячелетия в глубокое подземное озеро. Маги выбрались на берег, мокрые, дрожащие и измотанные пережитым ужасом падения, и теперь пытались найти способ согреться.

Лия в очередной раз расправила подол ученической мантии, чтобы огонь лучше взялся за мокрую ткань, и глянула на второй костёр, где собрались старшие маги. Они обсуждали, громко спорили, пытались решить, что делать дальше. Ловушка забросила их неизмеримо глубже, чем они планировали. Подъём может занять месяцы — на это их запасы не были рассчитаны.

На фоне этой напряжённой радости — когда выжил, но не мог быть уверен, что надолго — Анкано, стоящий чуть в стороне от общего костра, особо выделялся. Он стоял с прямой спиной и самодовольной осанкой, лицо надменное, почти насмешливое. Даже смертельное падение не смогло сбить его альтмерскую спесь. Тёмная талморская мантия на нем была почти сухой: он высушил её магией, и даже этим попрекал остальных, особенно студентов.

Лия спешно отвела глаза, надеясь, что он её не заметил. Талморец умел одним движением брови обесценить любого, чья слабость была ему очевидна. А уж его слова и вовсе могли ранить не хуже клинка.

Её внимание привлёк Арнел Гейн, учёный и главный двемерский знаток Коллегии, который будто и вовсе забыл, что они все едва не утонули или не разбились при падении. Он не стоял с коллегами, а мерил шагами пространство, бродил вдоль границ резервуара, где чёрной поверхности воды еле-еле касался свет светящегося мха. С его мантии стекала вода, оставляя на камнях влажные пятна, но его это не тревожило. Его мысли были в далёких раздумьях, в попытках понять это место, постичь двемерский гений, построивший такой быстрый способ транспортировки с поверхности в глубины. Кажется, Арнел единственный, кого не тревожила мысль остаться в этих руинах навечно.

Затем Лия услышала голос Толфдира, стоявшего среди старших магов и выступавшего в качестве эксперта по экспедициям. Девушка хорошо знала своего учителя — мастер школы Изменения всегда был мудрым, добродушным стариком, которого трудно вывести из себя. Но даже это у Анкано получалось. Когда маги говорили, пытались сдерживать панику друг в друге, искали решение, а Анкано только вставлял свои язвительные комментарии, не выдерживал даже Толфдир, то и дело повышая голос.

Лия глубоко вздохнула, натянула посильнее сырой капюшон как иллюзию укрытия, надеясь, что под ним всеобщее напряжение не достанет её и не усилит панику. Она глянула на других студентов, с кем делила тепло костра. Рядом лежал Онмунд — молодой норд, крепкий и сильный, но которому во время падения досталось больше остальных: гематома на его груди от удара уже проявилась, и как выяснилось, у него были сломаны рёбра. Парень тихо стонал, геройство ему было не под силу, но он всё равно держался бодро, упёрто, стиснув зубы.

Над нордом склонилась данмерка Брелина. Она осторожно, сосредоточенно водила ладонью над грудью пострадавшего студента. Свет лечебного заклинания дрожал и стелился по его телу золотистыми дорожками, отчего Онмунду становилось легче, и он старался упрямо вздохнуть поглубже, несмотря на боль.

Брелина выглядела измождённой: мокрые волосы прилипли к вискам — то ли от воды, то ли от испарины, — губы дрожали, руки слегка тряслись от усталости. Но эльфийка упрямо продолжала работу. Для неё это был способ отвлечься от пугающих мыслей об их ничтожных шансах на спасение.

Лия сжала губы в сомнениях, но потом всё же решилась:

— Брелина… давай я сменю тебя… — тихо произнесла она. — Ты устала… Я могла бы…

Данмерка резко подняла на неё красные глаза, глянув исподлобья, не враждебно, но раздражённо, как та, кого выдернули из сосредоточенного состояния.

— Нет, — выдохнула она, стирая рукой влагу со лба. — Лучше помоги привести Дж’зарго в сознание. Этот каджит чуть свой хвост не подпалил. Он лучше сможет помочь Онмунду.

Лия чуть сжалась, но не обиделась, а кивнула. Среди всех студентов Коллегии она была самой слабой, неопытной — и отрицать этого не было смысла. Вся её магия формировалась в барьеры, в узкую специализацию школы Восстановления, что в среде магов являлось ни престижем, ни силой. Коллегия стала её домом не из-за таланта — Лия однажды пришла к её стенам, потому что идти было больше некуда. И Толфдир взял её в ученицы не за силу, а за стремление учиться.

Лия поднялась и направилась к Дж’зарго, сидящему по ту сторону костра. Каджит весь сжался, дрожал, а его хвост метался по полу, то и дело почти задевая огонь костра. Из-за сырой шерсти он замёрз сильнее всех, и всё никак не мог согреться.

Лия аккуратно опустилась рядом с ним и мягко постаралась поддержать. Пусть не быть ей сильным магом, но она пыталась помочь хотя бы так: тихо, заботливо.

***

Их путь в глубины комплекса начался вскоре — Анкано настоял на этом резко и безапелляционно, заявив, что при столь ограниченных припасах они не имеют права долго задерживаться на одном месте. Мысль, сама по себе, была верной, но произнёс он её с привычной холодной надменностью, оттого звучала она так, будто бы на них вновь обрушился ледяной поток из подземного резервуара.

Единственный, кто их немного задержал, был Онмунд. Для него в спешке смастерили носилки из двемерского металлолома и плащей магов. Конструкция вышла неуклюжей и скрипучей, но зато позволила нести раненого и двигаться всей группой вместе.

Онмунду повезло — если вообще можно говорить о везении в глубинах. Ранение он получил в экспедиции Коллегии, поэтому маги, работая посменно, могли проводить его лечение без перерыва. И вскоре норд, к всеобщему удивлению, начал вставать. Сначала — ненадолго, опираясь на плечо другого студента, потом начал осторожно шагать самостоятельно, придерживаясь рукой за бок. Его сосредоточенное, серьёзное лицо и почти комичное упрямство, с которым он отказывался снова ложиться на носилки и утяжелять им ношу, чудесным образом вселяли надежду. Тогда как всё остальное в этом походе дарило лишь бесконечную усталость.

Подземные пути плутали их, словно двемеры нарочно строили смертельный лабиринт, а не жилые комплексы. Коридоры выводили в одинаковые залы, залы — в тупики, а тупики — обратно к знакомым развилкам. В этих глубинах почти не было жизни: ни шагов, ни шорохов, ни следов экспедиций прошлого, зато охранные механизмы пережили тысячелетия и исправно выбрасывались в сторону путников, стоит им задеть спусковое устройство.

На ловушки они натыкались слишком часто. Анкано, идущий впереди, не смотрел под ноги, не задерживался у новых проходов, не выглядывал с осторожностью, не прислушивался к возможной опасности впереди. Он двигался так, словно перед его магией должны отвориться все двемерские двери. Но хозяева этих цитаделей считали иначе, когда проектировали свои охранные машины, наглядно доказывая, насколько ничтожна разница между гордецом и глупцом.

Стычки с автоматонами, неожиданно выскакивающими из своих укрытий, были частыми, казалось, бесконечными и очень изматывающими. На фоне того, что у них не было ни карт, ни даже смутного представления о пути наверх, каждая ловушка подтачивала остатки их сил и уверенности.

После одной из таких схваток, когда они наконец разобрались с очередной засадой в виде пары рабочих машин, похожих на металлических пауков, чьи длинные лапы всё ещё дёргались от остаточной энергии, Дж’зарго раздражённо пригладил шерсть. Она встала дыбом после того, как в него угодил молниевый импульс автоматона, и каджит явно был не в духе.

— Если Дж’зарго будет идти первым, Дж’зарго поймает меньше ловушек, чем талморец.

Сказано это было негромко, но без всякого желания скрыть недовольство. Анкано, ожидая готовность группы с идеально прямой спиной и выражением лица, будто его терпение было величайшим одолжением, услышал, но даже не повернул голову.

— Если маг не может справиться с парой медных болванок, — отчеканил советник холодно, — то ему не место в Коллегии.

Лия вскинула взгляд. Внутри у неё всё сжалось от желания возразить, высказать то, что она знала, что читала и слышала на лекциях Арнела:

«Это не медь. Двемеры создали свой собственный сплав, повторить который до сих пор не смог ни один кузнец. Он не коррозирует, не теряет прочности даже спустя тысячи лет.»

Но она промолчала: сказать это вслух, значит, навлечь на себя его холодный, презрительный взгляд и снова услышать, что ученица, едва способная удержать защитный барьер, не должна открывать рот. Да и Анкано не нужны были объяснения. Он не понимал, где находится, и не собирался понимать, отмахиваясь даже от Арнела, когда тот говорил, что помимо слабых пауков-рабочих в руинах скрываются и куда более страшные стражи.

Сам Арнел тем временем, стоя рядом с поверженными автоматонами, недовольно, с досадой цокнул. Учёного раздражало не сражение или опасность, а необходимость оставить столь ценные для исследований образцы. Он уже успел загореться идеей заставить студентов нести хотя бы часть деталей, но старшие маги остановили порыв увлёкшегося исследователя.

И только Толфдир давал им передышку. Каждый раз, когда группа останавливалась на привал, старик неторопливо усаживался у огня и жестом подзывал студентов ближе и начинал им рассказывать о двемерском мире. Его голос в такие моменты становился тихим и ровным, почти убаюкивающим, словно они находились не в смертельно опасных глубинах двемерского комплекса, а в тёплой аудитории Коллегии, где студент мог поднять руку и просто задать вопрос, а лектор улыбнётся над юношеской пылкостью и ответит с высоты своего опыта. В смертельных руинах такие лекции казались неуместны, почти нелепы, но они были необходимы всем: они придавали спокойствия, сил, ощущения, что всё происходящее было не отчаянной борьбой за жизнь, а всего лишь экспедицией, практикой для студентов, которых вывели за стены Коллегии, чтобы показать им настоящее знание.

Лия всегда садилась рядом, поджав ноги, чтобы никому не мешать. Она слушала каждое слово учителя, чьи энтузиазм, искренняя увлечённость и неподдельное желание передать знания были сильнее костра: они разгоняли тени, делали темноту менее враждебной, а тишину — не такой гнетущей.

Иногда в те минуты, когда весь лагерь затихал, когда даже старшие маги предпочитали закрыть глаза и погрузиться в покой лекций и учёного слова, Лию накрывало странное чувство присутствия. Будто кто-то находился совсем рядом, смотрел, ждал, не вмешивался, не был угрозой, но не уходил и не показывался.

Это ощущение в момент опасности преследовало её с детства, с того самого дня, когда она впервые увидела смерть.

Но опасности не было.

Каждый раз, когда Лия оборачивалась, она видела только застывшие во времени руины и тени от костров, играющие на стенах.

Никто не мог следить за ними так долго. Машины нападают сразу: они созданы для засад. Подземные твари не способны к слежке: в них не было терпения и разума для этого. Только фалмеры могли ждать, но недолго: они оценивали силы, принимали решение и либо готовили нападение всем кланом, либо уходили. Лия знала это, поэтому никому не говорила о своих тревогах.

И в очередной раз, когда фантазия заставила её резко обернуться, а взгляд снова наткнулся лишь на пустоту огромного зала, она отвернулась, натянула капюшон глубже на лицо и спряталась под ним, не от подземного мира, а от самой себя.

***

Я'гел покинул наземников накануне смертельной стычки, так и не узнав, чем всё закончилось. Поняли ли маги его предупреждение, заметили ли стрелу, или же дикие сородичи уже обирали их безжизненные тела, делили добычу, довольно рыча, и скармливали остатки корусам. Эти мысли ещё долго тянулись за ним липкой тенью, пока он спускался всё ниже, к территории своего клана, туда, где шаги были родными, а запахи — знакомыми.

И какого же было его удивление, когда спустя совсем немного времени он снова услышал наземников. Их шаги и голоса эхом раздавались в руинах, которые его сородичи давно сочли бесполезными и пустыми. Двемерские вещи фалмеры не использовали в быту и лишь иногда занимали помещения комплексов, если те давали тепло, воду или защиту.

Сначала Я’гел ощутил тревогу. Внутренние, выученные с детства правила тянули его прочь: к своим, к Старшему, чтобы предупредить о возможных вторженцах, собрать охотников и устранить угрозу. Он уже сделал несколько шагов назад, в сторону знакомых туннелей, но остановился.

И остался.

Отличия Я'гел заметил сразу. Вместо грубых шагов, жадного смеха и громких голосов, как у мусорщиков, или вдохновлённых речей и предвкушения знаний, как у учёных, — эти наземники шли с усталостью. Череда наблюдений дала ему понять, что они пришли сюда не ради исследований и не в поисках следов его клана — они хотели выбраться. Как они оказались так глубоко от поверхности и такими неподготовленными, фалмер не знал, но понимал, что не были они угрозой — угрозы окружали их самих.

Я’гел следовал за ними долго. Он ступал так тихо, что даже в редкие моменты полной тишины, когда наземники устраивали привал и готовились ко сну, они не слышали его присутствия. Он изучал то, как они шли: с тревогой, с усталостью, с напряжением, периодически повышая голос друг на друга. Но открытых конфликтов не было — и это поражало. Столь разношёрстная группа фалмеров давно бы распалась или утонула во взаимной вражде.

Но больше всего Я’гела удивляло другое: даже в такой ситуации, в отчаянных попытках спастись, сохранить припасы и жизни, они всё равно изучали. Они останавливались у машин, касались старой мебели, обсуждали форму залов и странную логику коридоров. Молодые голоса задавали вопросы, загораясь от случайной находки, а старческий, умудрённый опытом голос отвечал им спокойно, терпеливо, познавательно. В этих словах было столько смысла и знаний, что Я’гел невольно подходил ближе, вытягивал шею, стараясь расслышать всё до последнего звука, разложить их язык на знакомые фразы, чтобы ухватить суть.

Даже здесь, в месте, которое вполне может стать их могилой, где выживание должно вытеснить всё остальное, они тянулись к знаниям. Я'гел чувствовал, как эта мысль откликается в нём самом.

Когда для наземников тоже наступала «ночь», Я'гел подходил ещё ближе к лагерю, устраивался на возвышенностях, в нишах и вслушивался в старческий голос мага. В такие моменты он снова начинал чувствовать себя юным охотником, который когда-то замирал перед речами Старшего, а теперь — этого старика, который, казалось, способен ответить на любой вопрос.

К сожалению, он не мог задавать вопросы.

И каждый раз, когда одна из студенток — слишком тревожная для своего возраста эльфийка — резко оборачивалась в его сторону и, никого не увидев, смущённо пряталась под капюшоном, Я’гел вспоминал об этом. Тогда он бесшумно отступал, держась на расстоянии, чтобы не разрушить хрупкую возможность быть среди наземников. Пусть они сами и не знали о его присутствии.

И всё же было в этих наземниках нечто, чего Я’гел так и не смог понять: их иерархия. Эта концепция ему была прекрасно известна: каждый клан, отряд охотников или даже стаю совсем одичавших сородичей кто-то возглавляет. По движениям, словам и тону он быстро определил, кто был главным у этой группы, но каждый раз задавался вопросом: почему?

Их вёл не тот старый маг, который был достоин в силу возраста и опыта и к кому молодые наземники сами тянулись ближе, когда становилось страшно, — его главенство было бы неоспоримо. Не тот маг, помладше, но который увереннее всех себя чувствовал среди двемерского окружения, говорил тихо, заумно, слишком увлечённо, но почти всегда верно — он не боец, но хороший проводник. А альтмер, который не притягивал к себе отряд, а наоборот, вызывал раздражение и недовольный ропот у всех. От голоса этого эльфа, его надменного тона и самоуверенности Я'гел невольно скалился каждый раз, оголяя клыки, — ему хотелось зарычать, шикнуть, как делали старшие охотники, когда юнцы слишком много говорят и слишком мало слушают. Он хотел, чтобы этот «мусорщик» тоже замолчал, не перебивал тех, кто действительно думал, кто пытался понять этот мир, а не подчинить его своей гордыне.

Я'гел всегда подавлял это желание, не издавал ни звука, но знал, что этот альтмер ещё станет для наземников проблемой. Как учил Старший, когда Я’гел был ещё слишком юн, чтобы отправляться в одиночные вылазки: их мир не прощает глупцов.

***

И тот момент, о котором думал Я'гел, наступил спустя несколько их условных «дней».

Экспедиции, продвигающейся вслепую, удалось выбраться на более высокий уровень комплекса. Арнел с благоговением назвал его «аниматорией», местом, где двемеры собирали свои машины.

Изменения в архитектуре почувствовали все: ходы были многоуровневыми, нижние залы хорошо просматривались сверху, словно приглашая всех непрошенных гостей на расстрел, ловушки стали изощреннее, а защитные машины выпрыгивали всё более внезапно. Аниматория — это сердце обороны двемерской цитадели. Кто владеет заводом по сборке машин, тот контролирует всю округу, подавляет восстания и гасит посягательства других анклавов. И всё здесь: от защитных систем до коридоров — было спроектировано с учётом осад и возможного вторжения.

Пусть Я'гел не до конца понял слова учёного о назначении этих залов, но он прекрасно слышал, как изменился ритм руин. Механизмы звучат звонче, автоматоны в своих укрытиях притаились опаснее, а запах двемерского масла стоял таким густым, что фалмер практически ощущал его на языке.

И только Анкано не почувствовал ничего. Ожидаемо для существа, что не чувствовал ни уважения, ни трепета к месту, по которому шёл, и поэтому проглядел самые очевидные намёки.

Их путь закончился вскоре, в одном из залов, в который Анкано вошёл, как хозяин окружения, не смотря под ноги. Как только последний маг пересёк невидимую черту, за их спинами с оглушительным лязгом вырвалась из пола высокая металлическая решётка и перекрыла им путь к отступлению.

Следующим этапом в ловушке, спроектированной древним мастером, стал выстрел с верхних ярусов, где установлены механизмы, которые наземники назвали «баллистами». Услышав характерный заводной щелчок, а затем звук выстрела, Я'гел на мгновение даже затаил дыхание. Он слишком хорошо знал, на что способны эти орудия. Баллисты стреляли огромными копьями. Тех, кто не успевал увернуться, они пробивали насквозь и пригвождали к полу или стене. Иногда, чтобы снять тело с такого снаряда, приходилось буквально вырезать его, отделяя плоть от металла.

К счастью, магов такой конец не ждал. Копья врезались в невидимые для фалмера барьеры и отлетели, со звоном падая на камень. Я'гел заметил, с каким трудом магическая защита приняла на себя эти удары. Заклинания дрогнули, а у тех, кто потерял концентрацию, — схлопнулись. А значит — сделал он вывод — сила барьера не безгранична.

Затем раздался новый скрип, который Я'гел тоже хорошо знал: так открываются люки в углублении стен, где спят охранные машины. Люки открылись и сегодня — из шахт, по специальным желобам, выкатились автоматоны в виде сфер.

Я'гел услышал, как один из студентов нервно хихикнул — знакомая ошибка. Так иногда реагируют неопытные охотники, когда в первые секунды чувствуют перед собой просто плотный комок тепла и шума. Но смех быстро сменяется ужасом, когда двемерская сфера, заприметив свою цель, раскладывается, как цветок из шестерёнок и металла. Сферическая форма вытягивалась, принимая очертания тела, острое лезвие расправляется на месте одной руки и смертоносный арбалет — на другой.

Неудивительно, что несколько магов вскрикнули, когда сфера в полный рост налетела на их барьер, врезалась в него, высекла искры из собственного корпуса и заставила защиту схлопнуться. Их спасла лишь поддержка со стороны других магов, поспешно укрепивших заклинание.

Это было уже опаснее рабочих машин, но не смертельно. Сферы эффектные, юркие, крепкие, но плохо защищены, а складной механизм делал их чрезвычайно уязвимыми в сочленениях. Я'гел, оценивающий бой со стороны, счёл, что у магов есть все шансы, если они не запаникуют, не разорвут строй и как можно раньше додумаются стрелять не в голову сферы, где нет ничего кроме беспристрастной металлической маски, а в складные механизмы.

Но затем произошло то, от чего даже по коже Я’гела, привыкшего к вечному холоду подземелий, пробежали мурашки. Фалмер услышал, как за ближайшей нишей в стене ожил иной механизм. Звук не был резким лязгом ловушки или суетливым скрипом рабочей машины. Это был глубокий, протяжённый, тяжёлый звук пробуждения гиганта. Сердечник внутри корпуса начал медленно накаляться, из клапанов рванул пар, а где-то в глубине застонали поршни, совершили первое поступательное движение — и начали свой безостановочный ритм.

Проснулся паровой центурион.

Трёхметровый исполин был вершиной двемерского гения, не просто охранник, а палач. Центурион создан не только со знанием военного дела и машиностроения, но и с холодным пониманием психологии разумных существ. Ещё до начала прямого столкновения многие фалмеры терялись, впадали в панику, потому что автоматон был слишком горячим и громким. Буквально оглушающее пятно пара, скрежета и свиста для существ, которые полагались на звук и тепловой след. Зрячие наземники испытывали те же чувства, потому что своими размером, шагами, от которых дрожал пол, и бездушным металлическим ликом он давил на разум так же беспощадно, как своим огромным молотом крошил и металл доспех, и кости.

Я'гел знал, что в замкнутых помещениях против центуриона есть только одна тактика: манёвр, быстрый, отчаянный, направленный к уязвимым местам машины. Брать его измором бессмысленно: автоматон не устаёт, выдерживает многие удары в корпус. Отступать и пытаться пробить броню издалека слишком опасно. Один неверный шаг, одно замешательство — и пущенная вдогонку струя пара сварит заживо.

По тому, как запаниковали наземники, когда ниша раскрылась и центурион явил свой жуткий лик, Я'гел понял: они не знают.

Студенты взвизгнули, старшие маги обменялись быстрыми, тяжёлыми взглядами, некоторые стиснули зубы, сдерживая страх. Даже Анкано отступил к остальным, не решившись блистать своей магией в одиночку. Посыпались приказы: держаться вместе, куда пятиться, куда пытаться попасть, кому держать барьер, а кому направить все силы на врага. Но Я'гел уже знал, что всё это бессмысленно: как только центурион двинется вперёд, как только загонит их в угол, он сомнёт их защиту, раздавит тех, кто окажется слишком близко к его молоту, и сварит паром тех, кто попытается спрятаться.

Это было неизбежно.

Я'гел должен был уйти. В этом не было сомнения. Если не отойти на безопасное расстояние, то после смерти магов, автоматоны могут переключиться на него. Любой фалмер поступил бы также: ушёл, а потом, когда всё стихнет, вернулся бы за добычей. Так было правильно. Так было принято в их мире.

Но он не уходил, хоть и был напряжён, готов к рывку.

Я'гел стоял, а в его груди сжималось что-то болезненное, острое. Он слышал их борьбу, их крики друг другу, их заклинания, чувствовал тепло их тел, различал их запахи, теперь знакомые, живые. И знал, как будет потом, когда их убьют. Как наступит тишина. Как начнут остывать их тела, пока окончательно их тепловой след не сольётся с температурой руин. Как со временем оно станут пахнуть: металлом, пылью, древностью. Станут частью цитадели. Историей.

Но перед этим будут предсмертные крики, хруст ломающихся костей, запах ошпаренной кожи, ставшей на миг нестерпимо горячей для живого тела.

И он не хотел этого знать. Снова.

Да, они были глупы. Они шумели, лезли туда, куда не стоило, не знали руин, не слушали их. Но они не шли уничтожать этот мир, не шли воровать историю. Они пытались вернуться домой. Но даже в момент отчаяния пытались учиться, хватались за знания.

Если он оступится, рванёт не назад, а вперёд, то нарушит не просто законы клана и старые клятвы, а всё, чем жил его народ последние тысячи лет: ненависть и злость к прошлому, к поверхности, к предавшему их миру.

Но если уйдёт… останется только тишина.

***

Сначала бой казался изнуряющим, тяжёлым, но контролируемым. У них были все шансы, чтобы справиться с натиском охранной системы аниматории.

Но затем раздался первый лязг. Глубокий, протяжный, словно ожила сама цитадель. Следом от первого шага содрогнулся пол. Паровой центурион выходил из своей ниши, и с каждым его движением их отчаянная попытка спастись становилась всё более тщетной.

Старшие маги велели студентам отойди им за спины. Самые опытные кричали, что ни в коем случае нельзя разрывать строй:

«Не можешь атаковать — отступай, но ни в коем случае не убегай.»

Но вся тактика рушилась, когда центурион медленно настигал их. Его тень накрывала магов, давила на них почти физически. Струи пара удавалось сдерживать, но барьеры дрожали, и те, кто стоял впереди, чувствовали, как жар подбирается всё ближе, как воздух становится больно даже вдыхать. И как только гигант подойдёт и обрушит на них свой огромный молот, сопротивление падёт — столь мощный удар не выдержит ни один щит.

Пытаясь его задержать, маги обрушивали на машину всё, что могли. Огонь, лёд, молнии — большинство заклинаний центурион будто не замечал. От некоторых он пошатывался, на мгновение замирал, но затем возобновлял неумолимое наступление. Когда Анкано призвал самое сильное своё заклинание, вложив в него столько сил, что едва удержался на ногах, молниевые хлысты сорвали несколько защитных пластин с шеи автоматона. Металл рухнул на пол оглушительно, обнажив уязвимое место. Надежда вспыхнула среди магов на миг, а затем тут же угасла: чтобы воспользоваться этой брешью, нужен был рывок, физический контакт, точный удар. Но ни знаний, ни умений, ни смелости для такого манёвра у магов не было.

Когда ещё пара двемерских сфер выскочила из своих укрытий, конец экспедиции был неминуем.

Паника, усталость и страх захватили даже тех, кто пытался держаться. Один сбился с шага, другой оглянулся в поисках спасения, третий слишком резко вдохнул раскалённый воздух, из-за чего закашлялся, — и постепенно отчаяние прошло по рядам волной.

И вдруг.

Всё изменилось.

Столь кардинально и неожиданно, что невозможно было не уверовать в божественное вмешательство.

Первый выстрел никто не заметил, он потерялся в свисте пара и лязге шарниров центуриона. Когда сфера за спиной гиганта беспричинно рухнула — это показалось странным. Следом взгляд зацепился за чуждую деталь: тёмную, хитиновую стрелу, торчащую из складного механизма автоматона, который ещё дёргался, но уже не мог подняться.

Следующая секунда принесла настоящее потрясение. В дальнем конце зала мелькнула фигура, белая, тонкая, гибкая, стремительная. Фалмер. Не скрюченный и не одичавший монстр из трактатов и пугающих рассказов — а эльф, что действовал осмысленно, опытно, и атаковал не их.

Я'гел спрыгнул с уступа, мягко приземлился на пол. Не теряя ни мгновения, он вновь вскинул лук и выстрелил — хладнокровно, точно — в уязвимые сочленения оставшейся сферы. Когда грохот падающего металла подтвердил, что стрелы попали в цель, фалмер закинул лук за спину и рванул вперёд.

Он двигался стремительно, заранее просчитав каждый свой шаг. Прыжок на уступ, затем — на следующий, резкий толчок, высокий прыжок — и он приземляется на центуриона, который был занят магами и не намеревался оборачиваться. Я’гел вскарабкался по его спине, хватаясь когтистыми пальцами за пластины, пока не оказался на шее машины.

Центурион на миг замер, оценивая новую угрозу, и попытался скинуть врага, но фалмер увернулся от замаха молотом, без суеты и лишних эмоций, лишь крепче ухватился за металл. Он вытащил кинжал и решительно вонзил его в щель, где маги сорвали защитную пластину.

Пар взвился густым облаком и с оглушительным свистом. Жар коснулся лица, Я’гел невольно отвернул голову, но руку не одёрнул. Он знал, что шанс был только один. Если он отступит, то у него больше не будет сил на подобный манёвр, а маги на него не способны — и центурион затопчет их всех.

Я'гел оскалился, стиснул клыки, сжал кинжал обожжённой рукой и вогнал клинок глубже, почти по всё плечо, добираясь до сердечника и каналов, идущих от него для подпитки всей машины.

Несколько секунд автоматон ещё сопротивлялся, ревел паром, пытался стряхнуть врага, но Я'гел держался.

И вдруг — тишина.

Пар остановился. В груди машины погас свет сердечника. Исполин застыл посреди шага, а затем медленно начал заваливаться.

Я'гел оттолкнулся и спрыгнул, чтобы не быть придавленной бесформенной грудой металла. В следующее мгновение сражённый гигант рухнул на каменный пол с оглушительным ударом, который эхом прокатился по аниматории и отозвался в сердце каждого мага.

Я’гел мягко опустился на каменный пол и выпрямился. Лёгкие всё ещё жгло раскалённым паром, обожжённую руку саднило и тянуло, а в ушах стоял гул от грохота рухнувшей машины. Фалмер тяжело выдохнул, позволив себе короткий миг слабости, затем снова сжал в руке лук и замер, прислушиваясь. Сердечник центуриона молчал — машина была мертва окончательно, а остальные механизмы тоже хранили тишину — аниматория решила не преподносить им новых сюрпризов.

Когда Я’гел оценил обстановку и счёл её допустимой, он собирался сбежать и снова раствориться в руинах, пока наземники не оправились от шока, пока не осознали, что перед ними стоит тот, чьи сородичи в иной ситуации убивают чужаков без жалости и сомнений.

Но именно это промедление его и подвело.

Вспышка молнии разорвала воздух так резко, что Я’гел не успел ни услышать, ни понять, ни уклониться. Заклинание ударило в него всей мощью, и мир на мгновение перевернулся: его подбросило и швырнуло в каменную стену. Удар пришёлся в спину, выбив воздух из лёгких, и фалмер едва не потерял сознание. Боль прошила тело до костей, правая рука, поражённая молнией в плечо, обмякла окончательно, перестав слушаться. Лук выскользнул из онемевших пальцев и со звоном упал на пол.

Я’гел оскалился и зарычал, не от злости, а от боли.

И вдруг — новый треск молнии. Альтмер решил устранить последнюю угрозу наверняка.

На этот раз Я’гел среагировал быстрее, чем осознал. Движение вышло рефлекторным, выработанным тысячами охот и тренировок — рука скользнул к ножнам, пальцы сомкнулись на рукояти, и кинжал сорвался с ладони, полетев точно в цель.

Лезвие вошло в плечо Анкано резко и глубоко. Альтмер вскрикнул, пошатнулся, судорожно схватился за рану, и заклинание, уже почти сорвавшееся с его пальцев, рассыпалось. Одновременно Я’гел рванул с места, скрылся за одной из массивных колонн огромного зала и затаился.

Он прижался затылком к холодной поверхности, тяжело, рвано втягивая воздух сквозь стиснутые зубы. Боль в руке пульсировала тупо и настойчиво, отдаваясь в висках. Но он молчал, только настороженно прислушивался к тем, кого он спас и кто едва не убил его.

Я’гел слышал, как тяжело дышит альтмер, как за резкими, злыми словами тот прячет стоны боли. На лице фалмера на миг проступил мстительный оскал. Яд на лезвии кинжала был именно таким: несмертельным, но неприятным, тягучим, болезненным, лишающим ясности и контроля над телом.

И вместе с этим Я’гел лихорадочно пытался придумать, что делать дальше, как сбежать. Он ждал новой атаки, ответного удара, мести остальных магов за своего, и знал, что ему нечего будет им противопоставить.

Но время шло, и не один маг не двинулся в его сторону. Наоборот, в их рядах завязался спор.

***

Когда бой окончательно стих и защитные заклинания начали гаснуть, тяжёлая усталость налетела на магов, как молот центуриона. Несколько человек осели на каменный пол, не в силах удержаться на ногах, не заботясь ни о холоде, ни о грязи. Кто-то опёрся на посох. Кто-то прислонился к стене, закрыв глаза. Перед ними лежала груда металла — то, что ещё недавно было неостановимым исполином. Остывающий центурион медленно выпускал остатки пара, и этот тихий шипящий звук подтверждал мысль, в которую всё ещё было трудно поверить: они выжили. И выжили не благодаря собственной силе, а из-за вмешательства… фалмера.

Лия стояла неподвижно, её руки слегка дрожали, дыхание было неровным, а сердце в груди никак не желало успокаиваться. Она видела, как фалмер ворвался в схватку, как его движения были не отчаянными, а выверенными, точными, будто он уже делал это раньше и не раз, как он запрыгнул на спину центуриона, как удержался, не сорвался и не отступил, когда пар обжёг воздух вокруг него. А теперь он спрятался за колонной, старался не шуметь и точно готовился к побегу или последнему броску. Лия подумала о своём предчувствии — значит, это он шёл за ними, наблюдал, ждал. Так долго следовать за наземниками без признаков агрессии — для фалмеров это неслыханно, но и бросаться на автоматонов, чтобы спасти чужаков, — тоже. Значит, этот эльф был странным сам по себе.

Рядом с ней тем временем разгорался спор. Напряжение искало выход, и слова летели почти хаотично.

— Весьма неразумно, Анкано, нападать на того, кто спас нас, — произнёс Толфдир строгим голосом, какой Лия слышала крайне редко. За его строгостью скрывалась сдержанность — иначе учитель выразился бы куда грубее.

Анкано опустился на каменный уступ, тяжело припал спиной к стене. Его дыхание было рваным, лицо — напряжённым, бледным. Он раздражённо вытащил кинжал из плеча, швырнул его на пол, без возражений выпил зелье, протянутое одним из магов, чтобы остановить действие яда, а затем сам наложил на себя лечебное заклинание, не подпуская к ране никого.

— Я избавлялся от твари! — прорычал он, с трудом скрывая слабость. — А ты бы, старик, предпочёл дождаться, когда он бросится на нас?!

— Не думаю, что он планировал нападение. Это неразумно, — задумчиво пробормотал Арнел, словно вступил не в спор, а в очередной диалог с самим собой. — Если бы ему нужна была наша смерть, он мог просто подождать. Автоматоны сделали бы всё за него. Но он вмешался. Помог. Значит, у него был иной мотив.

Голос Арнела снова зазвучал холодно и отстранённо, словно это не он был в числе тех, с кем автоматоны почти сделали «всё за него».

— А разве это вообще фалмер? — нервно вмешалась Брелина. — Они же… уродцы. А этот похож на эльфа. Одичавшего, болезненного, но всё же…

Арнел поднял с пола хитиновый кинжал, на лезвии которого ещё темнела кровь альтмера, и внимательно, почти с благоговением его осмотрел.

— По культурным признакам, оружию и манере боя — фалмер, — ответил он. — Но да, крайне необычный.

— Довольно! — выкрикнул Анкано яростно из-за того, что чудовищу, которое, по его мнению, достойно только смерти, уделяют столько внимания. — Мы не можем двигаться дальше, пока эта тварь у нас за спинами! Она нападёт, стоит лишь дать повод!

— Так вы выражаете свою благодарность за спасение, советник? — мрачно заметил Толфдир.

Анкано полоснул его взглядом, полным презрения, но старый маг даже не дрогнул.

— Если тебе стало так жалко эту тварь, старик, — произнёс альтмер холодно, — иди и договаривайся с ней. Пусть убирается подальше от нас.

Он усмехнулся кровожадно, зло.

— А когда этот зверь перережет тебе глотку «из благодарности», я с удовольствием его добью.

Слова, выплюнутые в самоуверенной ярости, прошли по магам ледяным ветром, заставили всех замолчать и повернуться в сторону той самой колонны. Как бы Анкано ни был резок и ослеплён собственной спесью, но в одном он был прав: эту проблему нельзя откладывать. Оставлять за спиной неизвестного фалмера, который мог затаить на них обиду из-за подлого удара, было опасно.

Лия видела, как учитель, отказавшись от бессмысленно спора, задумался. Толфдир знал о фалмерах больше многих в Коллегии: во время экспедиций в руины стычки с ними — не редкое явление. Они слепы не просто глазами, а своим прошлым, и поэтому яростны и жестоки, как дикие звери. Но ответить тем же, уподобиться альтмеру, особенно сейчас, когда этот незнакомый эльф первым проявил разум и выбор, для учёного было бы не просто ошибкой — преступлением.

Толфдир тихо вздохнул и шагнул вперёд, в неизвестность. Некоторые маги дрогнули, явно желая его остановить, предложить всё обдумать, решить эту проблему как-то по-другому, но всё же никто не посмел мешать чужой решимости.

Старый маг подошёл к колонне осторожно, медленно. Свет от магического светлячка за его плечом ложился на камень ровно, разгоняя тени.

У колонны Толфдир остановился, положил морщинистую ладонь на холодный камень, но сразу не стал вторгаться в чужое укрытие. Фалмер всё ещё был там: слышался лёгкий скрежет по камню, когда эльф чуть сместился в противоположную от мага сторону, и тяжёлое прерывистое дыхание, в котором не было злобы, только боль и напряжение.

И тогда Толфдир заговорил, мягко, с уважением. Пока ещё неизвестно, насколько фалмер разумен, насколько их понимает, но вступать в контакт с разумным существом с возвышенного тона и уверенности в своём превосходстве — явно плохая тактика.

— Мы не желаем тебе зла, — сказал старик тепло, как если бы говорил со студентом, испуганным и сбитым с толку. — Ты спас нам жизнь. Мы все это понимаем. Спасибо тебе. От всех нас.

Толфдир на миг замолчал, прислушался, — фалмер сидел тихо, но не убегал.

— И прости за вспыльчивость моего коллеги. Он напуган. Как и все мы.

Анкако фыркнул, но никто не обратил на него внимание, а мастер не обернулся.

Толфдир выждал ещё секунду, а потом сделал последний шаг за колонну. Светлячок скользнул следом, мягко осветив укрытие и того, кто в нём прятался.

Фалмер сидел на полу, прижавшись к камню и придерживая левой рукой повреждённую правую. Он был напряжён до предела, челюсти плотно сжаты, из-под приоткрытых губ показывался клыкастый оскал. Сухие, натянутые мышцы его тонкого тела были плотными — он готовился к рывку, не атакующему, а защитному. Грудь тяжело вздымалась.

Когда свет коснулся существа, Толфдир увидел его целиком и замер. Да, это был фалмер, какими их знали на поверхности. Жилистое, худое, неестественно вытянутое тело, балансирующее на грани голода и выживания. Грязно-белая кожа была тонкой, сквозь которую проступали слишком тёмные для эльфов вены. Пальцы тонких рук и ног венчались когтями, рот — клыками. Он был слеп, облачён в лёгкий доспех из частей коруса, пользовался неметаллическим оружием, пах мхом, пылью и горелым хитином — подземельем.

Но на этом сходства с дикими сородичами заканчивались.

Его лицо сохранило эльфийские черты: ровные и чёткие линии бровей, скул, изящных ушей, носа, не лишённого хрящей. Вместо пустых, давно срощенных глазниц были глаза, белые мутные зрачки, смотрящие в пустоту. Волосы на голове были очень тонкими, коротко стриженными, на бровях и ресницах сохранились редкие волоски, но не исчезли полностью, как у мутировавших фалмеров.

Толфдир замер на миг, глубоко вздохнул от потрясения. Перед ним сидело существо, оказавшееся между прошлым и настоящим своего народа. Потерянное звено, которое считалось навсегда утраченной ступенью деградации.

Вопросы хлынули на учёного лавиной: о фалмере, о его предках, о его клане, о том, сколько подобных ему скрывается в глубинах, почему о них не знает ни один трактат, почему никто и никогда не говорил о разумных снежных эльфах. Мысли теснились, перебивали друг друга, требовали немедленных ответов. Но старый маг подавил этот порыв, чтобы его участившиеся сердцебиение и дыхание осторожный фалмер не счёл угрозой.

Вместо вопросов Толфдир осторожно опустился на одно колено. Старческие суставы хрустнули, оглушительно для того, кто выживал за счёт слуха.

Я’гел дёрнулся, рука рефлекторно метнулась к поясу, но нашла только пустые ножны. Паника нахлынула мгновенно, он почти рванул в сторону, заранее уходя от возможно удара.

Но удара не последовало. Фалмер это понял, замер. Звук не был опасностью — просто признаком старости, такой же бывает у старцев клана.

Толфдир вежливо выждал, дал фалмеру привыкнуть, принять решение подождать, а не убегать, и только затем аккуратно протянул в его сторону руку. Над раскрытой ладонью мягко вспыхнуло тёплое золотистое сияние заклинания лечения. Свет дрожал, как пламя свечи, и отражался на белых коже и глазах фалмера.

— Разреши помочь тебе, — произнёс Толфдир тихо, почти шёпотом, чтобы грубо не нарушить привычную существу тишину. — Мы ошиблись. Мы испугались тебя. Позволь мне исправить нашу ошибку. Снять боль, которую мы причинили.

Мастер говорил просто, мягко. Он не был уверен, понимает ли фалмер его язык, но знал, что интонация, намерение, спокойный тон не нуждаются в переводе — их понимают даже звери.

И фалмер понял. Он не видел свет, но слышал тонкий звон магии, чувствовал лёгкое дрожание тепла над ладонью старика. Я’гел знал, что так звучит магия лечения, которую используют жрицы клана, чтобы помочь раненным охотникам.

Очень медленно, но не отступая, Я’гел сменил положение, повернулся к магу правым уязвимым боком и протянул руку. Пальцы, длинные и когтистые, дрожали от боли и рефлексов, но ладонь легла точно под свет заклинания.

На указательном пальце его руки отсутствовали две фаланги, хирургически отсечённые чем-то острым.

Тепло коснулось кожи, затем пришёл зуд, неприятный и навязчивый. Я’гел стиснул зубы, зная, что это нужно перетерпеть. И вскоре становилось легче: ожог от пара начал сходить и боль исчезала. Так действует лечение — ему было это знакомо, понятно, поэтому действия мага воспринимались спокойнее.

Толфдир улыбнулся, видя, как фалмер немного расслабился. Тогда маг чуть поддался вперёд, повёл рукой выше — к плечу, где чернела кожа от удара молнии Анкано.

Я’гел тихо втянул воздух сквозь зубы. Заклинание мага было гораздо сильнее тех, которыми владели жрицы. Он чувствовал, как быстро сходит след даже от столь разрушительной магии.

Когда боль окончательно ушла, фалмер одёрнул руку и чуть отстранился, не резко и не враждебно, а просто дал понять: достаточно.

Толфдир сразу убрал руку, погасил заклинание, аккуратно поднялся и сделал шаг назад, давая фалмеру пространство.

Я’гел остался сидеть, Он провёл пальцами по излеченной руке, ощупывая кожу, где остались лишь шрамы, но не боль, затем чуть вывернул плечо, проверил движение сустава.

Старый маг не мешал ему, не торопил.

И именно тогда произошло то, чего не ожидал никто.

Фалмер чуть повернул голову, вслушиваясь в присутствие мага, ловя его не зрением, а своими чувствами. И его тонкие серые губы дрогнули.

Раздался голос. Чуждый, резкий, обрывистый, тихий — такой, каким привыкли говорить существа, живущие в тишине пещер. Это был не рык и не череда коротких сигналов — в голосе звучало усилие, желание быть понятым не сородичами — наземниками.

— …Спа… спа…сибо…

Слово вышло неровным, корявым, неуверенным, но отчётливым. Слово, которое фалмер однажды запомнил и впервые осмелился повторить.

Эти старательность, упрямое желание быть понятым несмотря на тысячелетнюю пропасть между народами с трепетом отозвались в сердце старого мага. Любому учёному и учителю в радость видеть взаимную жажду знаний. Но когда к знаниям тянутся вопреки страху, запретам и потомственной ненависти, это даёт надежду.

Толфдир улыбнулся и чуть склонил голову в знак уважения и признания стараний, которые вложил в это слово фалмер.

— Пожалуйста, — ответил маг мягко. — Прошу, выходи. Тебя никто не тронет. Обещаю.

И затем Толфдир отступил. Он не стал настаивать и давить, а оставил выбор за фалмером. Когда маг вернулся к остальным, там всё ещё держалась глухая тишина после невозможного.

— Фалмер… сказал «спасибо»? Все это слышали? — Онмунд метался взглядом между остальными студентами в поисках подтверждения, что собственный слух его не обманывает. — Как это вообще возможно? Они же только рычать умеют!

— Дж’зарго это тоже слышал, — тихо, но чётко подтвердил каджит, уши его нервно подёргивались, а шерсть после ожесточённого боя ещё стояла дыбом. — Дж’зарго, уверен, что это было не рычание. Это было слово.

Слово. Осознание этого повисло в воздухе тяжелее пара, что ранее сочился из центуриона. Маги переглядывались, искали объяснения, поддержки, ведь слишком быстро рухнул в их головах образ кровожадных чудовищ из глубин.

Лия стояла чуть в стороне, крепко прижав ладони к груди, чтобы удержать хрупкое чувство восторга. Она повернулась к учителю, улыбнулась ему — робко, но с надеждой — и осмелилась озвучить свою догадку:

— Может… поэтому он следил за нами всё это время? Он… учил наш язык.

Но первым на её слова отреагировал бледный от яда и потери крови Анкано и презрительно фыркнул, отчего девушка снова содрогнулась.

— Училась? Эта тварь? — прорычал альтмер, с трудом выговаривая слова сквозь гордо стиснутые от боли зубы. — Она просто повторила первое услышанное. Как попугай.

Спорить с альтмером никто не хотел, но это не помешало Арнелу, приложив руку к подбородку, начать рассуждать, говорить прежде всего с самим собой, не доказывая ничего советнику.

— Попугаи повторяют без понимания контекста, — задумчиво пробормотал он. — Фалмер подобрал слово точно под свои чувства и ситуацию — это разумное поведения. Также интересно, как это слово было озвучен: осознано, но с невероятным усилием. Как если бы это была его первая попытка произнести слово на чужом языке…

Но тут задумчивость каждого схлестнулась, даже Арнел замолчал на полуслове, когда у колонны они заметили движение.

Фалмер вышел. Из мрака выступила его фигура, тонкая, сутулая, но обладающая пугающе хищной грацией. Опустив голову, он внимательно прислушивался к магам, их движениям, дыханию. Его длинная рука ещё лежала на колонне, когтистые пальцы впивались в камень — он был готов при любом признаке опасности оттолкнуться и снова исчезнуть за укрытием.

Однако наземники бездействовали, и поэтому Я’гел решился шагнуть дальше. Он двигался с предельной осторожностью, каждый его шаг был выверен, отточен годами охоты. При каждом едва уловимом шорохе со стороны группы его голова резко дёргалась, уши вздрагивали, а мышцы под тонкой кожей сжимались.

Когда Я’гел подошёл к месту, где лежал лук, то остановился. Он прислушался внимательно, оценивая, предугадывая реакцию наземников, и только, убедившись, что маги не планируют атаковать, фалмер наклонился и подобрал оружие.

Как только его пальцы сомкнулись на рукояти, фалмер чуть расслабился. Он выдохнул глухо, чуть слышно. Дальше, не приближаясь к магам, Я’гел начал обходить поле битвы, собирая с остовов автоматонов свои стрелы. Он вытаскивал их аккуратно, проверяя целостность наощупь и стуча пальцами по древку.

И всё это время фалмер особенно внимательно следил за альтмером, настораживаясь при каждом шорохе с его стороны. Доверия между ними быть не могло, не после подлой атаки в плечо, и Я’гел не скрывал этого.

Холодный, чуть подрагивающий свет двемерских ламп скользил по белой коже фалмера, выхватывал из полумрака резкие и тонкие линии его силуэта и чуть поблёскивал на черном хитине его нагрудника, прикрывающего только грудь, и оставлял на обозрение плотные, сухие мышцы рук, плеч, живота. Вопреки распространённым заблуждениям, мутировавшие снежные эльфы не были карликами — их тела согнуты в полуприседи под гнётом мутации, под тяжестью жизни в подземельях. И это особенно хорошо было видно на Я’геле. Он не был полусогнут, как дикие сородичи. Да, его голова была чуть наклонена вперёд, плечи опущены, и он двигался крадучись, пружиня на согнутых ногах, отчего казался ниже, чем был на самом деле. Но если бы он мог встать прямо, вытянуться во весь рост, расправить плечи — он был бы почти равен Анкано.

— У этого фалмера поразительно хорошо сохранились исторические черты. Скуловые и надбровные дуги, линия носа, форма ушей — всё это ближе к описанию снежных эльфов, чем к тем особям, с которыми мы сталкивались ранее, — негромко произнёс Арнел, не сводя внимательного взгляда с Я’гела. В его голосе снова звучало не опасение, а подлинное научное восхищение. — Вероятно, его предки по каким-то причинам подверглись меньшему воздействию ядовитых грибов, которыми двемеры их кормили. Или освободились из-под их влияния значительно раньше. И восстановительные процессы могли начаться быстрее…

— А может этот фалмер единственный такой? — спросил бодрее Онмунд.

Арнел едва заметно качнул головой.

— Исключено. Единственным он быть не может. В таком случае его род давно бы ассимилировался с дикими сородичами. Сам факт его существования говорит о другом: где-то в глубинах есть группа фалмеров, подобных ему. Достаточно многочисленная, чтобы естественным образом поддерживать свою популяцию тысячи лет.

— Тогда почему мы раньше ничего не слышали о них? Если они гораздо разумнее обычных фалмеров — они, наверное, должны были вернуться на поверхность, а не оставаться здесь, — усомнилась Брелина.

Арнел на мгновение задумался, снова приложил руку к подбородку, разглядывая фалмера.

— Предположу, что его клан мог лучше сохранить память о своём прошлом. Но это только их ожесточило. Ненависть к поверхности могла стать мощным изолирующим фактором, или даже религией. Они могли сознательно уйти глубже, чтобы полностью разорвать контакты с поверхностью и минимизировать их — с мутировавшими особями. Это также объясняет отсутствие свидетельств: любые проникновения на их территорию должны были заканчиваться полным уничтожением чужаков.

— Дж’зарго, не считает, что этот фалмер хочет от нас избавиться, — не согласился каджит. — Он помог нам. Он сам рискнул.

— Один представитель не определяет всю группу, Дж'зарго, — мягко, с наставлением ответил Толфдир. — И обратное тоже верно.

— Вы совершенно правы, коллега, — кивнул Арнел, поддерживая старика. — За всё время пути мы не встретили ни одного действующего гнездовья таких фалмеров. Если он действительно следовал за нами несколько дней в одиночку и не привёл других охотников, значит, он далеко отошёл от группы. По своим мотивам. Которые нам пока неизвестны.

— У это твари может быть только один мотив! Выждать момент и выстрелить нам в спину, — фыркнул Анкано и устало припал к стене, когда закончил лечение. Рана затянулась, однако дыра в дорогой мантии Талмора не перестанет напоминать ему о нападении и давить на и без того уязвлённые нервы.

Арнел лишь спокойно пожал плечами, его взгляд оставался увлечённым и аналитическим, несмотря на эмоциональный всплеск советника:

— Обман, стратегия ожидания и предательство — это сложные формы социального поведения. Они невозможны без развитого разума. Даже если вы окажетесь правы, советник, это лишь подтверждает: перед нами не зверь.

Анкано скривился, на это раз предпочтя промолчать.

Тем временем Я’гел внимательно прислушивался к словам магов. Он пока не поспевал за их речью полностью, улавливая смысл только отдельных фраз, но понимал, что они обсуждают его, и не мешал им. Фалмер уже заметил закономерность: учёные вступают в долгие рассуждения, только если не чувствует опасности, поэтому, пока они говорили, Я’гелу было спокойнее.

Закончив со стрелами, бережно сложив каждую в колчан, Я’гел в очередной раз оценил положение наземников, а затем аккуратно двинулся к центуриону, который почти остыл.

Маги, оставаясь на своих местах, стали свидетелями, как фалмер неожиданно полез руками в механическое нутро машины через ту самую уязвимую брешь, ставшую для гиганта погибелью.

Несколько минут Я’гел капался во внутренностях центуриона, сосредоточенно, опытно, невозмутимо. Его руки тактильно находили нужные рычаги и крепления лучше, чем наземники могли увидеть глазами. Пальцы скользили по металлу, ощупывая знакомые формы, отщёлкивая зажимы — его движения говорили о том, что это далеко не первый механизм, который фалмер разбирал. Маги сразу подумали о том, что частичное отсутствие указательного пальца на его руке говорит об обучении разбирать машины методом проб и ошибок — и однажды какой-то автоматон из-за неосторожности ампутировал юному эльфу фаланги пальца.

Манипуляции фалмера закончились, когда что-то внутри центуриона громко щёлкнуло, а Я’гел схватился за деталь и резким рывком вытащил её из металлического саркофага. На свету показался сердечник автоматона — металлическая сфера, внутри которой ещё светился и жужжал источник энергии. Я’гел с трепетом провёл пальцами по корпусу сферы, чувствуя вибрацию, прислушался к гулу внутри, а его холодное лицо изменилось: напряжение в скулах ослабло, а брови и губы изогнулись в умиротворённом, счастливом выражении лица. Способность к лицевой мимике — пусть и более скупой — явно рудиментарная, ведь фалмеры не видят лиц и не умеют читать эмоции, но у этого эльфа она тем не менее сохранилась, чем ещё больше роднила его с гордыми предками, а не нынешними мутантами.

А затем Я’гел, к всеобщему удивлению, не выбросил сердечник, как надоевшую игрушку, а начал приспосабливать к собственному поясу, чтобы держалась крепко, не звенела, не мешалась, пока он её несёт.

— Он что собирается этот металлолом тащить с собой? Зачем? — удивлено спросила Брелина.

— Для коллекции — иного применения у сердечника нет, — ответил Арнел, но его губы всё равно сжались в профессиональной зависти, что слепой фалмер об устройстве автоматонов знает больше, чем он сам. — Но в таком случае поведение этого фалмера ещё более необычное.

Тем временем Лия, восхищённая тем, с каким трепетом фалмер возится с двемерским сердечником, словно с сокровищем, снова повернулась к Толфдиру и осмелилась озвучить учителю предложение:

— Может… может мы сможем попросить его помочь? — произнесла она тихо, почти шёпотом, но не отступала, позволяя надежде быть. — Он знает эти глубины. Возможно… он проведёт нас наверх.

И снова в слова девушки первым вцепился альтмер, словно она, не похожая на гордых представителей их расы, раздражала его своим присутствием больше, чем все эти руины и странный фалмер в придачу.

— Обрезанная, ты совсем рассудок потеряла, если предлагаешь довериться твари! — прорычал он, выплёвывая ненависть как яд. — Он заманит нас в ловушку! Приведёт свою стаю, чтобы они растерзали нас!

Уверенность Лии тут же погасла, она вся сжалась, опустила голову, натянула поглубже капюшон, как единственный способ спрятаться от боли, которую рождали такие оскорбления.

Я’гел, как только альтмер вспыхнул, мгновенно насторожился, готовый к новому нападению. Но когда он понял, что ярость надменного эльфа направлена не на него, а на юного сородича, фалмер чуть склонил голову, мысленно пытаясь понять, что скрывалось за озвученным оскорблением:

«Обрезанная?»

И почему эльфийка так до ужаса перепугалась?

Но слова Лии, несмотря на жестокий ответ, уже достигли мыслей других магов, заставив их задуматься.

— Вообще-то… — задумчиво произнёс Арнел, — в этом есть смысл. Фалмеру не нужно нас куда-то «заманивать» — ему достаточно было просто не вмешиваться в бой с центурионом.

Затем Арнел повернулся к Толфдиру, кто первый сумел установить контакт с подземным жителем, и предложил:

— Лучшего проводника мы здесь не найдём. Раз уж он способен понимать наши слова, мы можем хотя бы спросить дорогу.

Толфдир, выслушав коллегу, нахмурился и снова посмотрел на фалмера, который уже закончил крепить сердечник. Они должны рискнуть, пока этот странный эльф не сбежал и унёс с собой только-только зародившуюся хрупкую нить взаимопонимания между разными культурами и их шанс спастись.

Старик собрался с силами, глубоко вздохнул, забрал из рук Арнела хитиновый кинжал и медленно направился в сторону Я’гела.

Фалмер сразу заметил приближение, замер. Его голова была опущена, мутные зрачки устремлены в пустоту, а вот уши были навострены. Длинный кончик уха, со странной ямочкой на мочке, точно двинулся в сторону мага, улавливая приближение тепла другого тела.

Толфдир не стал подходить вплотную, остановился там, где между ними была преграда в виде груды искорёженного металлолома — останков поверженного центуриона. Затем маг взял кинжал за лезвие, чуть поддался вперёд и протянул его незрячему эльфу.

Я'гел сначала отшатнулся. Резкий вдох, шаг назад — он почти сбежал. И всё же, преодолев страх, вспомнив тепло магии этого старика, исцелившей его руку, фалмер заставил себя снова остановиться. И вместо побега он медленно, с видимым усилием потянулся навстречу. Едва его пальцы коснулись рукоять родного кинжала, как он резко и ловко его выхватил, отстранился на безопасное расстояние и убрал оружие в ножны.

Вернув фалмеру его вещи и загладив вину за предательский удар, Толфдир улыбнулся и счёл, что теперь можно обратиться с просьбой:

— Мы заблудились. Устали. Эти места... мы их не знаем. Можешь ли ты помочь нам найти выход?

Услышав простые и чёткие слова, призванные не спугнуть его, Я'гел замер, его брови слегка сдвинулись к переносице — остаточная мимика, выдающая тяжёлую работу мыслей в его голове. Все наземники также затаили дыхание в ожидании. Пока фалмер молчал, они мучались в сомнениях: понял ли он, обдумывает ли своё решение или та благодарность на самом деле была лишь имитацией?

И наконец челюсть фалмера чуть напряглась, белые губы сдвинулись в новых звуках.

— Вы... ход? — повторил он, растягивая слоги, и нахмурился сильнее — складки появились на переносице.

А затем он поднял руку и пальцами неуклюже, но точно указал на потолок — в этом неловком движении угадывался указательный жест в качестве остаточной памяти о способе предков общаться невербально. И фалмер спросил:

— Верх?

В вопросе подземного жителя скрывалась попытка понять, угадать смысл, который старик вложил в слово «выход». Ведь для Я'гела выходом, наоборот, будет низ, всё большие глубины и территория его клана.

Толфдир был восхищён, что это существо не только запоминает слова, складывая смысл из осколков звуков, движений и ассоциаций, а прямо сейчас размышляет над услышанным, пытается мыслить как наземники, чтобы понять их. Это была высшая степень разума: не только самосознание, но и моделирование мыслей других, эмпатия.

Маг кивнул уже мягче, теперь зная наверняка, что его поймут, и продолжил:

— Да. Ты прав. Верх. Нам нужно наверх, на поверхность. Мы искали магов из Синода, учёных, наших коллег. Они пришли сюда до нас. Но мы попали в ловушку, упали глубоко вниз. Теперь мы пытаемся выбраться наверх, но не знаем пути. Наша еда... она кончится, если мы не найдём выход.

Я'гел слушал внимательно, продолжая вычленять знакомые слова и накладывать незнакомые на то, что он уже знал об этих наземниках и слышал от них:

«Они неподготовлены, неопытны, потому что не хотели тут быть. Потому что «ловушка». Они не опасны для клана, потому что ищут не их, а выход. Потому что хотят «вверх», а не «вниз». Они устали, отчаяны, потому что не знают пути. Потому что «заблудились».»

Но за одно слово он зацепился с особой силой:

— Учё…ные... — произнёс фалмер, словно впервые пробовал любимое слово не только на слух, но и на вкус. — Сиродила?

Все маги тут же радостно переглянулись, в глазах каждого вспыхнула надежда. Тяжёлый груз пути слетел с них из-за одного слова. Толфдир не упоминал название провинции, потому что знал, что это ни о чём не скажет подземному существу. Но Я'гел, как бы это ни было удивительно, знал слово «Сиродил» сам, вероятно, услышав от тех самых магов.

А значит, он их видел. Значит, знает, где они.

— Да. Учёные из Сиродила. Мы их и искали, — кивнул Толфдир, сам не в силах сдержать облегчение в голосе. — Ты знаешь, где они? Они живы? Ты с ними тоже говорил?

— Не… говорил. Но знаю… Знал. Но пришли… другие, — фалмер всё лучше строил свою речь, собирая из слов фразы, хоть голос его периодически срывался, а горло саднило от слишком громких и длинных звуков — родной клан общался куда экономнее и тише. — Живы?… Не знаю. Ушёл.

Маги поняли, что под словом «другие» скрываются тоже фалмеры. Такие же прямоходящие, как он, или дикие, известные по легендам, — не столь важно, главное, это означало, что экспедиция Синода нарвалась на засаду, которую могла и не пережить.

Но Толфдир не потерял надежды: даже если учёные погибли, так и не дойдя до окулатории, то стоящий перед ними фалмер хотя бы знал путь до того места. Столь удачная встреча с этим эльфом — лучшее, что их могло ждать в их-то ситуации.

— Ты можешь отвести нас к этому месту? Где были учёные из Сиродила и другие. Можешь помочь нам дойти туда? Ты — наш единственный шанс.

Я'гел замер, погрузившись в глубокое, мучительное раздумье. Его пальцы нервно сжались на рукояти кинжала, словно он мог бы рассечь все сомнения одним взмахом лезвия и уйти.

Но не мог.

Один раз не уйдя от наземников, он продолжает нарушать законы своего народа. Он не предавал, не уходил на поверхность, не рассказывал ничего о клане, не ставил семью под угрозу, но всё равно продолжает контактировать, словно с равными, словно с… достойными, чтобы чему-то у них научиться.

И этого уже достаточно, чтобы навсегда сохранить произошедшее в тайне от Старшего.

А теперь они просят помочь им ещё раз, указать дорогу, довести не до поверхности, но близко. Взять ответственность, учить их выживать здесь, приносить им дары пещер, когда иссякнут их запасы, позволять идти за спиной и ложиться спать на привале, когда рядом стоит он…

Но Я'гел знал простую правду: они не выберутся сами. Если он убежит, то однажды у них закончатся запасы или они вскоре набредут на новую ловушку, на которую у них уже не останется сил. И тогда сегодняшняя его помощь, риск, прыжок на автоматона будут ещё большей глупостью. Рискнуть жизнью, получить предательский удар в плечо, заговорить на чужом языке, а потом… сбежать?

Старший, может, и воспитывал в нём ненависть к наземникам, но никогда — глупость.

Не меняя ни позы, ни выражения лица, Я'гел медленно убрал руку с рукояти кинжала и трепетно провёл пальцами по поверхности привязанного к поясу сердечника. Жужжание механизма отозвалось приятной вибрацией в ладони, напоминая ему, почему изначально он пошёл за этими наземниками, почему не проявил равнодушие к их неумелым, но упрямым стараниям спастись.

— Путь… далеко. Вы ушли… не «верх», не… туда, — произнёс фалмер тише.

В самой фразе Толфдир услышал сомнения, тяжёлую внутреннюю борьбу, но не категоричный отказ, поэтому позволил себе сделать ещё один маленький шаг к фалмеру и произнёс:

— И мы будем благодарны тебе, если ты покажешь, куда нам идти, чтобы найти выход. За твою помощь мы можем дать всё, что у нас есть. Еда, зелья, инструменты — не так много, конечно, но всё, что захочешь, — твоё.

— Это слишком много для твари! — вспылил Анкано не из-за жадности, а из-за гордого нежелания уступать монстру, даже если он их единственное спасение. — Она должна быть благодарна уже тому, что я не прибил её на месте за нападение на агента Талмора! Её полезность — единственная причина, почему она дышит!

Толфдир медленно, с заметным раздражением повернул голову в сторону эльфа. В его взгляде была усталость умудрённого старика от чужой, бессмысленной спеси, которая никогда не доводит до добра.

— Если мы не выберемся отсюда, Анкано, он и так получит всё это. Когда в следующий раз найдёт не нас, а наши тела.

Анкано промолчал, но его лицо исказилось гримасой ярости перед необходимостью идти на уступки, признавать ценность жизни этой «твари».

Когда вспышка опасности миновала, все вернулись к Я'гелу, который был готов дать ответ:

— За помощь… старый учёный даст... знания.

Толфдир удивился, остальные маги также зароптали, не ожидая от существа, чью расу принято считать примитивной, столь возвышенных потребностей — не в материальном, а в знаниях. Арнел чуть поддался вперёд и едва сдержал себя, чтобы не наброситься на фалмера с градом вопросов, откуда столь редкий экземпляр вообще взялся.

— Каких знаний ты хочешь? — вежливо спросил тем временем старик, как у юного мага, только-только пришедшего в Коллегию.

— Все… Любые.

И Толфдир улыбнулся мягко, тепло, с гордостью, как только может улыбнуться наставник, увидев не просто одарённого ученика, а того, кто сам тянется к знаниям, к желанию знать больше, а не только уметь хорошо выживать или… убивать. И то, что этот пылающий энтузиазм исходил от представителей фалмеров, чья дикость и жестокость известна всем, не уменьшало этой гордости за его стремления, а делало её только ценнее.

— Я согласен, — твёрдо сказал профессор. — На каждом привале я буду рассказывать тебе обо всём, что знаю. И что тебе будет интересно.

Тогда Я'гел выпрямился чуть больше, насколько позволяла его привычка сутулиться. Это движение стало немым признаком мира, заключением договора. И он дал окончательный ответ:

— Я помогу. Отведу. Но вы будете… тихо, слушать… ходить за мной, не трогать… опасное.

Фалмер сделал паузу, нахмурился, давая понять, что следующее условие будет самым главным, не терпящим возражений. Он поднял руку, и культя его указательного пальца точно показала на альтмера.

— Он. Громкий, глупый, опасный. Ходит один, сзади, последний.

Анкано побагровел от возмущения, он почти взорвался очередной гневной тирадой, но потом заметил реакцию остальных магов — они изо всех сил старались сдержать смех. У студентов это получилось хуже всего — кто-то хихикнул, — отчего они первые попали под каток талморского высокомерия.

Толфдир, скрывая широкую улыбку за седой бородой, не дал советнику возразить, а взял на себя право принять решение за главу экспедиции:

— Мы согласны. В пути командуешь ты. Мы доверяем твоим знаниям и будем точно тебя слушать.

Не только для магов этот договор стал шансом — Я'гел почувствовал, как его сердце предательски сбилось с ритма. Маг-учёный, самый мудрый из них — точно старейшина его клана, — сказал, что доверяет его знаниям. Значит, считает, что его знания не пустые. Что они имеют вес. Что он, прокажённый своего клана, может научить чему-то важному даже старика с поверхности. Эта мысль обожгла сознание Я'гела теплом, которого он никогда не испытывал.

К счастью, наземники оказались ещё менее восприимчивы к очевидным ему реакциям тела, и они не заметили этой внутренней бури радости и трепета.

***

Когда последние приготовления к следующему рывку по двемерским руинам были завершены, и маги, поправляя лямки рюкзаков, бросили последние неверящие взгляды на остов центуриона, Я'гел жестом показал следовать за ним. Он не стал командовать, строить их и вести в неизвестность строем, а сам бесшумно скользнул вперёд, проверяя путь прежде, чем позволить им пройти следом.

В отличие от Анкано, в командовании Я'гел не было надменности или гордыни того, кто считал себя в данный момент умнее всех. Фалмер двигался практично, выверенными шагами, навострив все органы чувств, потому что теперь отвечал не только за себя, но и за группу. Пусть за наземников, пусть за стариков, молодёжь и надменных глупцов — но группу, которая не знала дороги, а значит полагалась исключительно на него.

Он убегал вперёд, проверяя ходы, ловушки, замирал, прислушивался, иногда припадал ушами к полу, на слух ища признаки движения машин, скрытых пусковых механизмов. И если в том была необходимость, тщательно объяснял магам, как надо ступать в очередном «заминированном» коварными двемерами зале. Они были медленными, негибкими, неуклюжими, не могли подпрыгнуть, залезть на уступ и облегчить всем перемещение, их тяжёлые сумки грохотали там, где должна быть тишина, но Я'гел не злился на них, не указывал на их недостатки и «слепоту» в фалмерском понимании, а пытался подстроиться под их ритм и физические возможности.

Благодаря этой пугающе сверхъестественной, для жителей поверхности, чуткости за несколько часов напряжённого пути группа не разбудила ни одного спящего автоматона, не наткнулась ни на одну ловушку. Последнее недоверие к проводнику, чьи старания были очевидны в каждом движении, сошло, и маги стали тратить сохранённые силы на беседы.

Они обсуждали это неожиданное знакомство, их проводника, его команды и действия, делясь впечатлениями и догадками. Часто шёпотом, но для фалмера любой шёпот подобен крику. Он не мешал им, не заставлял молчать, зная уже, что наземники всегда слишком шумные — это их свойство. И всё же иногда, когда голоса становились слишком вольными и громкими, он шипел на них, призывал к тишине.

И они слушались, пытались идти тихо, как им казалось, сжимали губы, ступали мягче, но потом всё равно сбивались в шагах, в дыхании, забывались в разговорах.

Я'гел слушал их и думал:

«Какие же они шумные, нетерпеливые, суетливые, как корусы в гнезде, когда их потревожили.»

Они бы не смогли, как фалмеры, часами сидеть на холодной земле, сливаясь с камнем, выжидая добычу, не могли общаться друг с другом более кратко, чтобы не тревожить тишину руин. Но это не раздражало, а было интересно. Поведение наземников говорило не об их глупости, а о том, что верхний мир не мог существовать так, как его родные пещеры, что он был пугающе другим.

И так, спустя несколько часов, покинув аниматорию, полную опасностей, они медленно ступали по коридору, более безопасному, если судить по тому, что фалмер не убежал вперёд, а шёл впереди них совсем рядом.

И тогда Дж'зарго, чьи кошачьи глаза особенно хорошо цеплялись в полумраке за силуэт фалмера, не сдержался и решил сформировать свои наблюдения в вопрос:

— Дж'зарго кажется, фалмер себя странно ведёт. Зачем он постоянно прижимается боком к этим горячим трубам? Ему холодно? Он же фалмер, холодный, как здешний камень.

Брелина, что шла с каджитом рядом, тоже сощурилась и внимательно глянула на силуэт фалмера впереди. Она видела, как, в отличие от них, он шёл не по середине коридора, а держался стены, аккуратно касаясь рукой горячих труб:

— Он не греется. Посмотри на его походку: он не расслаблен, он крадётся, как будто прячется. Но это же глупо. От кого он прячется? Мы же его прекрасно видим: он прямо под лампами идёт.

И тогда в их тихий спор вмешался Арнел:

— Вы забываете одну важную деталь: для слепого существа свет ничего не значит. Но я встречал теорию в старых трактатах о том, что с потерей зрения у фалмеров обострился не только слух, но и появилось способность чувствовать тепло других тел на расстоянии…

— Как заклинание «Обнаружение жизни»? — спросил Онмунд, перебив от интереса, вспыхнувшего мгновенно.

— Даже более универсальное, — поправил Арнел, не сбиваясь с ритма. — Чувство тепла помогает ему находить даже автоматонов. Они неживые, но их сердечники и пар он почувствует.

Учёный сделал паузу, наблюдая, как Я'гел ловко увернулся от того участка, где пар струился из повреждённой трубы и мог обжечь, а потом снова приложил руку к трубе.

— Так что, в каком-то смысле, он действительно крадётся — прячет тепло своего тела за теплом труб. Он становится «невидимым» не для нас, а для таких фалмеров, как он.

Лия, увлечённо слушая новые рассуждения учёного, робко выглянула из-под своего капюшона и осмелилась спросить о том, что казалось ей противоречием:

— Но разве... разве это тепло не «ослепит» его? Он, наверное, должен чувствовать только тепло трубы, и ничего больше.

— Хорошее замечание, — похвалил Арнел за толковый вопрос. — Но его логика схожа с нашей. Представьте, если мы с вами спрячемся от источника света в тени. Мы ослепнем вблизи, будем хуже видеть то, что нас окружает. Зато если кто-то встанет под источником света, мы его увидим раньше, чем он нас. Также и фалмер. «Ослепляя» себя вблизи теплом труб, он может заметить врага вдали, среди холода руин, быстрее, чем заметят его.

Брелина хмыкнула чуть грубо, скептично:

— Значит, он согласился нам помочь, ведёт нас, но всё равно прячется от нас за своими трубами? Это паранойя какая-то.

Маг-учёный мягко поправил её:

— Скорее он делает это из привычки. Идёт так, как ему спокойнее. Мы же с вами всё это время шли не по центру освещённых залов, а ближе к границе света и тени, чтобы контролировать и то, и другое. Фалмеру, пока он наблюдал за нами, наверняка тоже было смешно, ведь вне зависимости от освещённости он нас прекрасно видел.

Тогда Онмунд, глядя в спину проводнику и тому, как тот напряжён, выдвинул идею:

— Может, стоит сказать ему? Объяснить, что он для нас как на ладони, что мы и так его видим. Пусть пойдёт нормально, не тратит силы, пока здесь безопасно.

Арнел решительно покачал головой, его лицо стало серьёзным — даже он знал, что иногда теории лучше оставить только теориями:

— Исключено. Объяснить слепому существу концепцию визуального восприятия сложно и излишне сейчас. Мы можем спугнуть его, заставить чувствовать его уязвимым рядом с нами. Лучше не мешать. Пусть идёт так, как ему удобно, как его клан учился делать тысячелетиями. Не забывайте, что его комфорт — залог нашего безопасного пути наверх…

В тот момент идущий впереди Я'гел чуть замедлился, его голова дёрнулась в их сторону, а из его горла вырвалось тихое, предупреждающее рычание.

Заметив это, Толфдир повернулся к остальным магам, что шли за ним и обратился к учёному:

— Коллега, вы показываете дурной пример молодёжи. Вы дискутируете, когда наш проводник просит тишины. Мы обещали, что будем выполнять его команды. Лучше оставьте теории для привала. Уверен, наш новый знакомый, наверняка, тоже бы хотел послушать ваши рассуждения, когда мы будем в безопасности.

— Виноват, — чуть склонил голову Арнел, признавая упрёк старшего коллеги. Даже в нём порыв учёного, жаждущего анализа, отступил перед необходимостью поддержания хрупкого согласия между ними и подземным существом.

Но, как и ожидалось, тишина не могла продлиться долго. Когда их путь продолжился по очередному коридору, а их проводник шёл рядом, не убегая вперёд в разведку, и тем самым дал понять, то ближайший участок пути безопасен, то студенты позволили себе расслабиться. Напряженная атмосфера после битвы с центурионом давно ушла, сменившись на несобранность и рассеянность из-за усталости от долгого пути, которые породили шутки.

Дж'зарго вновь глянул на правую руку фалмера, сощурился, махнул хвостом от любопытства, а потом склонился к одногруппникам и тихо спросил:

— Как думаете, он знает, что у него нет пальца? — шепнул каджит, едва сдерживая смешок, который вибрировал в его горле. — Он же не видит ничего. Может, думает, что у него… всё целое.

— Конечно, знает, голова твоя кошачья, — фыркнула Брелина с наигранным раздражением, тоже не удержавшись от задорного тона, — он же слепой, а не бесчувственный. Ему наверняка пришлось переучиваться стрельбе, менять хват.

— Не…

От их слов Лия почувствовала, как вспыхнули её щеки от неловкости и подавляемого возмущения. Ей хотелось защитить фалмера — даже если он сейчас занят окружением и не вслушивается в их разговоры, — шикнуть на них, сказать, что шутить над увечьями это жёстко и неуместно. Но она промолчала, робкая попытка возразить так и не была озвучена полностью. Коря себя за бессилье и страх, эльфийка только опустила голову.

И пока она сомневалась, её успел перебить другой студент.

— Вообще-то, — с неправдоподобно серьёзным лицом произнёс Онмунд, — у него отсутствует только две фаланги из трёх. Так что формально — палец всё ещё есть, просто… укороченный.

Норд хихикнул, а следом за ним уже звонче рассмеялись и двое других спорщиков.

И в тот же момент Я'гел резко остановился, так внезапно, что маги едва успели среагировать и не столкнуться друг с другом. Он дёрнул в их сторону голову. Его рот разошёлся в раздражённом оскале, а из горла вырвался низки, вибрирующий рык.

— Тихо! Если глупый — сзади, один!

Слова фалмера, не громкие, но резкие, строгие, не терпящие возражений, как команды Старшего во время охоты, заставили смех мгновенно оборваться, а студентов — затихнуть. Их лица покрылись румянцем стыда, а глаза искали спасение на полу и стенах — лишь бы не в белом силуэте. Никто из них не захотел разозлить проводника и оказаться в конце отряда, рядом с Анкано, медленно закипающим изнутри от нанесённого унижения.

А пока проходил момент воспитания, старшие маги усмехнулись и переглянулись. Студенты шутят, нарушают дисциплину, получают выговор от преподавателя (в данном случае — фалмера), урок в подземном мире продолжается, и все живы — словно они действительно просто на учебной практике. Напряжение с момента падения в резервуар, страх смерти и холод отчаяния окончательно уступили место этому странному, тёплому чувству общей дороги, где даже ошибка заставляет виновников лишь пожурено опускать глаза, а не хвататься за оружие…