Я любила тебя всем сердцем

Глава 1.

Понедельник «Пока ты была тенью»

(возраст дочери: от рождения до 4 лет)

Когда в доме становится по-настоящему тихо — не просто «никого нет», а тихо до напряжения в челюсти, до сведённых мышц, до выкрученных суставов,— я понимаю: скоро опять 5:27.

Время, которое стало меткой.

Время её смерти.

Теперь для меня 5:27 — не просто цифры. Именно в это время раздался звонок из роддома.

Голос на том конце был глухим и бюрократическим: «Роды с осложнениями. Мы сделали всё, что могли. Маточное кровотечение… Ребёнок выжил».

Я проснулась — как будто кто-то позвал.

Сначала подумала: Катя. Но её нет. Уже четыре дня, вчера похоронили. Хотя, если быть честной, нет её не четыре дня — а неизвестно сколько.

Просто раньше она была на расстоянии привычки, а теперь — на расстоянии земли.

В кухне пахло молчанием. Старая чашка с недопитым чаем всё ещё стояла на подоконнике, с той самой ночи, когда раздался звонок.

Когда Катя родилась, не заплакала от облегчения. Ни от радости. Ни сказала ничего.

Медсестра протянула маленький, сморщенный комочек: «Держите вашу девочку».

А внутри — пустота.

Страх, может быть. Ответственность — да. Но любви — той, о которой пишут в книгах, от которой «сердце взрывается» — не было.

Только тревога. Как её теперь не уронить? Как ничего не испортить?

Первые месяцы — как в тумане. Я держалась за расписание, как за спасательный круг: часы кормления, часы сна, план, график.

А потом — привычка. "Я заботилась о ней правильно."

А вчера стояла над её гробом и не могла понять: где я ошиблась? Где ошиблись врачи?

И почему — в нашем, современном, «всё умеющем» мире —от этого не могут спасти?

Люди приходили и уходили, а я стояла, ища ответ. Идеальный, рациональный, спасающий.

Правильный ответ.

Но не нашла.

Что ж, уже не усну. Надо перебрать её вещи. Вчера, после похорон, Рома завёз их. Пока перетаскивал, стояла у машины и смотрела на внучку. Она мирно спала в автолюльке. А я не могла пошевелиться, чтобы прикоснуться к ней.

Малышка была близкой и одновременно далекой, чужой.

Что ж, вещи неплохие. Отнесу в храм. Там найдут, кому раздать. Пакет с уходом — в мусор. Ещё пара пакетов с мелочами. И — небольшая, но тяжёлая коробка. Внутри — старый пакет с тетрадями.

Сначала хотела выбросить, но зачем-то заглянула.

Дневники. Её дневники

Из дневника Кати:

«Я четко не помню себя маленькой. Но мне кажется, что мама боялась меня.

Может, я ошибаюсь.

Просто она всё делала очень быстро. Кормить — кормит. Одевает. Водит в сад.

Но она никогда не смотрела мне в глаза.

Я думаю, у неё тогда была другая жизнь. А я пришла случайно. Или нет? Просто не вовремя».

Читаю — и у меня дрожат пальцы.

Я не помню, чтобы избегала её взгляда. Но память — штука лукавая.

Воспоминания, как старые фотографии:

одни выцветают,

другие — дорисовываются.

Да, было сложно.

Но не настолько, чтобы… прям вот так.

Я рожала сама. Для себя. По молодости не срослось, мужа не нашла. А часики тикали, родители давили. В 32 решила — всё, пора.

Думала, родные обрадуются. Они ведь так ждали.

Ага, как же. «Рожала для себя — вот и воспитывай сама».

Вот и воспитывала. Сад — с года. Работа — с утра до ночи. Лихие девяностые — накрыли медным тазом все светлые надежды.

Я тогда ничего не понимала. Не думала об этом. А она — чувствовала всё. Даже то, что мама себе не разрешала чувствовать.

Глава 2.

Вторник «Когда ты училась говорить»

(возраст дочери: 5–8 лет)

Я сижу у кухонного стола. Рядом — тетрадь. Четвёртая по счёту.

На обложке — наклейка с лошадкой. Подарок из «Снежной королевы».

Она обожала лошадей в этом возрасте. Говорила, что они умеют грустить глазами. Смешно…А тогда — я не смеялась. Только кивала.

Было некогда слушать про лошадей.

Смотрю на эту тетрадь и боюсь открыть. Именно в этом возрасте она начала спрашивать. А я — отвечать правильно, по учебнику. Иногда.

Катя была странной девочкой. Замкнутой. Не шумной, не «всеобщей радостью», как хотелось бы моей матери.

Она любила смотреть на небо.

Сидеть с книжкой — не читая, а просто разглядывая.

Могла целый вечер собирать пазлы.

В детском саду воспитательница сказала:

— У вас девочка замкнутая. В себе.

Но было некогда слышать «звоночки». Я много работала. Чтобы мы ели. Жили. Не мерзли.

А потом — готовила, стирала, гладила, разбирала. Никаких игр.

Да и многое, как мне казалось, само собой устаканиться. Правда ведь?

Однажды вечером Катя сидела на полу в своей комнате и перебирала заколки.

Ей было семь. За окном стемнело, но она не просила включить свет —просто сидела в полумраке и держала в руках розовую заколку с бабочкой. Бабочка отломалась.

Я зашла в комнату с корзиной для глажки:

— Кать, ты чего тут темно сидишь?

— Просто так, — тихо сказала она.

Щёлкнула выключателем — лампа резанула глаза.

— Уроки сделала?

— Да.

— А это что у тебя? - Заметив заколку, взяла её в руки:— Опять всё ломаешь. Я же просила аккуратнее. Ты теперь взрослая девочка.

Катя кивнула. Она не сказала, что и так старалась быть бережной. Чтобы меньше просить. Вообще — не просить.

Я вернула заколку ей в ладонь и уже собиралась выйти.

— Мам, — голос был едва слышен.

— М-м?

— А ты бы хотела, чтобы я была другой?

Я вздохнула:

— Что за глупости. Всё, спать скоро. Не начинай.

И вышла.

Из дневника Кати:

«Когда я была маленькой, мне всё время казалось, что у мамы внутри — часы. Всё у неё тикало: быстро, точно, без остановок.

Она была добрая, но как будто не настоящая. Я пыталась с ней говорить. Рассказывать, просить, советоваться.

Но ответ был неизменный — “позже”. Потом я научилась не делиться. Потому что “позже” никогда не наступает».

Я читаю, и внутри — пустота.

Потому что она права. У меня внутри правда были часы. Вечно спешащие. С утра до вечера, с вечера до утра.

“Сначала работа, потом всё остальное.”

Я тогда гордилась, что Катя рано стала самостоятельной. Сама решала проблемы. Сама делала по дому.

Я принимала это за подтверждение: я — хорошая мать. А она в это время… просто закрывалась.

Иногда она подходила с бумажкой. На ней — рисунок, корявый, детский: девочка держит кого-то за руку.

— Это ты и я, — говорила Катя.

— А почему у тебя такие большие глаза?

— Потому что ты никогда в них не смотришь.

Я тогда рассмеялась. Сказала, что глаза — чтобы смотреть в мир.

А надо было просто посмотреть в неё.

Из дневника Кати:

«Я выучила много слов. Но самое трудное — сказать их маме. Потому что мама всегда в спешке. Всегда спиной.

И я боюсь, что не услышит».

Сегодня я слышу каждое её слово.

Слишком ясно.

Так ясно, что хочется закрыть уши. Я тогда думала — успею. После работы. На выходных. На каникулах. Успею почитать. Поговорить. Побыть.

Но она ушла. А я всё ещё стою на кухне и слышу: «Мама, поговори со мной…»

Глава 3.

Среда «Когда ты стала чужой»

(возраст: 9–12 лет)

Сегодня среда. Катин день.

Раньше именно в среду я забирала её из школы пораньше. Без продленки.

Мы шли пешком. Она болтала без умолку — про учительницу, про мальчика с редкой фамилией, про то, как пахнет новая библиотека. Мне казалось, слушаю. Но теперь понимаю: просто шла рядом. Кивала в нужных местах.

И думала о том, успею ли в магазин, приготовить, постирать, позвонить по работе.

Я слушала её, как фоновую музыку. Не раздражавшую, не мешающую думать о своем.

Катя начала меняться лет с девяти.

Глаза стали серьёзнее. Слов — меньше. Она всё чаще закрывалась в комнате, ставила музыку и что-то писала, рисовала.

Однажды спросила:

— О чём пишешь?

— Просто так, — ответила она.

— Что-то грустное?

— Нет. Просто... из головы.

Я не стала настаивать. Думала, подрастёт — сама расскажет. И не заметила, как рассказы закончились.

Из дневника Кати:

«Иногда я подглядывала за мамой. Как она садится на кухне. Как берёт чашку двумя руками — как будто греется, но не от чая.

Я хотела подойти. Просто сесть рядом. Но не знала, можно ли.

Мы жили вместе, но как будто на разных волнах. Я боялась, что мешаю ей жить».

Я читаю и чувствую стыд. Не потому что что-то сделала не так — а потому что не сделала вообще.

В те годы была особенно уставшей. Работа накрывала волной. Мама заболела. Финансы трещали. Я поставила Катю «на паузу».

Она ведь взрослая. Умная. Тихая. "Сама справится", думала я.

А она в это время... училась быть незаметной.

Помню, как в пятом классе она сломала очки.

Пришла домой с поцарапанным носом и мокрой курткой. Я машинально выдала:

— Ну и как теперь учиться? Где новые взять?

Она молча пошла в комнату.

И неделю ходила с пластырем на переносице. А я — искала оправдание. "Работа, заботы, потом разберёмся".

Только "потом" снова не наступило.

Из дневника Кати:

«Когда мама говорила, что я взрослая, понимала — это значит: "справляйся сама". Перестала просить. Не жаловалась. Не ждала. Даже радость прятала — потому что её всё равно не с кем разделить».

Сейчас я перечитываю её строки и хочу вернуться туда.

В тот вечер, когда она просто хотела, чтобы её пожалели. Но я — выдала замечание.

Как бухгалтер: минус, минус, минус.

Она ушла в себя рано. Не с истериками, не с криками. А по-тихому. Просто стала жить за закрытой дверью. А я думала: подростковый возраст. Пройдёт. Прошло. И она тоже.

Из дневника Кати:

«Я всегда думала: если мама когда-нибудь прочитает это, она, может быть, поймёт. Не всё. Но хотя бы часть.

Мне не нужно, чтобы она просила прощения.

Просто — чтобы обняла. И послушала.»

Сегодня я слышу всё. Каждую паузу. Каждое "просто так".

Каждое молчание. И в этом молчании — боль. Та, которую я не услышала вовремя.

Это было в пятом или шестом классе.

Обычный вторник. Или четверг. Не помню. Катя пришла из школы позже, я уже успела приготовить ужин, загрузить стирку, даже выключить телевизор. Она зашла в кухню, положила тетрадку на стол и тихо сказала:

— Нам дали задание написать сочинение. На тему "Моя семья".

— Ага, — кивнула я, не отрываясь от раковины. — Написала?

— Да. Только... я его не покажу.

Я вытерла руки и обернулась:

— Почему?

Катя пожала плечами.

— Просто. Там ничего важного.

Я улыбнулась:

— Ну ты как писательница прям. Тайны, секреты.

— Не тайна, — мягко ответила она. — Просто... не хочу, чтобы ты читала.

Я тогда не придала значения. Подумала: возраст, замкнутость, творческая игра.

Хотя внутри что-то скреблось.

Через несколько дней в дневнике появилась запись от учительницы литературы: «Катя написала очень зрелое и тонкое сочинение. Редко дети в этом возрасте так чувствуют. Поблагодарите её — она талантливая.»

Я прочитала и… ничего не сделала. Не спросила, не обняла, не сказала: «Я горжусь тобой. Можно мне тоже прочитать?»

Мне казалось, если не лезть — я уважаю её границы. На самом деле, просто боялась услышать правду о себе.

Глава 4. Четверг

«Когда ты научилась молчать»

(возраст: 13–16 лет)

Подростковый возраст, говорили вокруг. Будет сложно.

Но никто не говорил, что сложность возможна в тихом протесте.

Я думала: начнёт хамить, хлопать дверьми, рвать джинсы. А она — молчала. Не дерзила. Не плакала. Просто стала какой-то... неестественной, не живой. Жила рядом, как квартирант.

Катя подросла быстро. Вроде бы — всё по учебнику: аккуратная, тихая, успевает по учёбе, не связалась с дурной компанией.

Смотрела сериалы, переписывалась с подругами, писала в тетрадях. И всё это скользило мимо. Будто я сторонний наблюдатель.

Однажды попыталась заглянуть в её тетрадь. Она была чёрная, без наклеек, с загнутыми уголками. Я открыла — и быстро закрыла. Строчки были не про меня… но с привкусом меня.

Из дневника Кати:

«Мы живём в одной квартире, но в разных домах. У неё свои этажи: работа, новости, продукты, усталость. У меня свои: музыка, сны, страхи.

Мы иногда пересекаемся на лестнице. Я говорю "Привет", она говорит "Поела?". И мы снова расходимся.»

Я читала это и чувствовала, как что-то внутри оседает. Мне казалось — даю свободу. Но это было безразличие.

Помню, однажды зашла к ней в комнату. Просто так. Катя лежала на кровати с наушниками, смотрела в потолок.

— Как ты?

Она убрала один наушник:

— А ты правда хочешь это знать?

Я тогда не знала, что ответить. Улыбнулась неловко:

— Конечно. Просто давно не говорили.

Катя кивнула.

— Ну, значит, давай продолжим в том же темпе.

И снова натянула наушник.

Я тогда ушла. С ощущением, что опоздала.

Не на пять минут. Не на год. А в принципе — опоздала.

А теперь, после её смерти, я всё чаще думаю: а что, если дело было не только во мне? Что, если случилось что-то, о чём она не могла рассказать?

В дневнике нашла одну фразу. Она была написана другим почерком — угловатым, сдавленным, будто чужим.

Из дневника Кати:

«После того раза мне казалось, что я грязная. Даже если всё осталось на уровне слов и взглядов — это уже было слишком.

Он знал, что делает. А я — нет.

И не могла никому рассказать. Потому что тогда бы всё стало настоящим».

Перечитывала несколько раз. Сердце стучало так, будто меня саму застали врасплох. Горло сдавило, я начала задыхаться.

Она не назвала имени. Не написала когда, где, кто.

Только внизу — маленькое:

«Говорил, что я красивая. Что у меня взрослое тело. Что если я не скажу, это будет наш секрет».

Моя Катя. Тогда ей было четырнадцать.

Я вспомнила тот период. Как она вдруг перестала ходить на кружки.

Как подолгу мыла волосы. Как стала носить мешковатые кофты даже в жару.

А я думала: подростковое. Форма. Мода.

Боялась задавать вопросы. А она — боялась, что я не поверю.

Из дневника Кати:

«Иногда страшнее не то, что случилось. А то, что я осталась с этим одна.

Потому что если расскажешь — начнётся. Вопросы. Подозрения. Защита. А потом — тишина.

Мама бы, может, и поверила. Но не сразу. А мне было надо — чтобы сразу».

Теперь понимаю, почему она стала молчать.

Не потому что выросла. А потому что внутри случилось что-то, после чего чужие прикосновения стали опаснее одиночества.

Если бы я знала. Если бы тогда осталась в её комнате, если бы не боялась услышать что-то тяжёлое…

Я бы поверила. Честно. Но теперь — это «бы» ничего не меняет.

Глава 5. Пятница

«Когда ты ушла по-настоящему»

(возраст: 17–20 лет)

Прощание на перроне вышло скомканным. Она стояла с чемоданом. В новых ботинках, чуть больших — на вырост, как и весь этот город, куда уезжала.

Я держала термос с чаем и не знала, что сказать.

— Отзвонись как доедешь.

— Угу.

— Береги себя.

— Хорошо.

И всё. Поезд, с ней внутри, уехал. Оставив на прощание пустоту недосказанности.

Катя поступила в университет. Филфак. Русская литература. Я удивилась:

— И что, ты хочешь быть учителем?

Она пожала плечами:

— Хочу попробовать.

Я тогда не поняла. А теперь понимаю: она просто хотела найти себя. Не функцию. Не послушную девочку.

Жила в общежитии. Подрабатывала в книжном.

Звонила редко, раз в неделю, как по обязанности.

— Привет, как ты?

— Нормально. Работа, сессия.

— Всё в порядке?

— Да, мама. Всё в порядке.

В голосе не было ни тепла, ни злости. Только ровная вежливость. Так говорят с родственниками, с которыми не ссорились — но и не обнимались лет десять.

Из дневника Кати:

«Я уехала ни потому что хотела бежать. А потому что дома стало слишком вязко, как в паутине.

Решила попробовать жить по-другому. В новой комнате, с чужими людьми, с простыми вопросами: “Как ты спала?”, “Что ела?”, “Хочешь поговорить?”

Эти вопросы я услышала от психолога. И вдруг поняла: я умею отвечать. Просто мне раньше их никто не задавал».

Она начала ходить к психологу. Я узнала об этом случайно — увидела в её сообщениях слово «сессия» и решила, что это про университет.

А оказалось — терапия. Потом она сама призналась:

— Я просто хотела понять, что со мной не так.

— Что-то не так? — переспросила.

— Да. Я же всегда была странной, правда? Тихой, в себе.

— Катя…

— Не надо. Уже неважно.

И снова — вежливая стена. Улыбка, которая ничего не значит.

Из дневника Кати:

«Психолог сказал, что со мной всё в порядке. Что реакция на травму — это не поломка, а защита. Что если молчала, значит, я не чувствовала безопасности.

И это не моя вина.

И знаешь, мама, я ему поверила. Потому что он смотрел на меня, как будто видел.

***

— Что вы чувствуете, когда говорите "мама"?

Я пожала плечами.

— Ну… она меня вырастила. Работала, заботилась. Ей было сложно.

— Это — информация. А что вы чувствуете?

Я замолчала. В горле встал ком. Сказала тихо:

— Пусто. Как будто вспоминаю не человека, а список дел.

Он кивнул.

— Это больно?

— Да. Потому что я всё равно её люблю. Просто не знаю, за что.

— А если бы она могла вас услышать — что бы вы сказали?

— Ничего. Я не верю, что она услышит.

Он молчал. Долго. И тихо сказал:

— Иногда молчание — это крик, который никто не слышал.

А потом добавил:

— Вы не обязаны быть понятной, чтобы быть любимой».

Когда она приезжала на праздники, мы разговаривали, как соседи.

Я готовила её любимый салат — но она ела по чуть-чуть. Могла сказать:

— А помнишь, как я в детстве рисовала лошадей?

— Конечно.

— Я ведь тогда просто хотела, чтобы ты смотрела на меня.

Я кивала. Нужные слова не находились.

В одной из тетрадей я нашла запись:

«Я не злюсь на маму. Просто она не умеет быть рядом, если не надо что-то делать.

Я поняла: любовь — это не забота. Любовь — это когда тебя видят, слышат, знают.

А я была хорошей, тихой, удобной. И просто ушла. Навсегда — ещё до поезда.»

Сегодня я смотрю на старую фотографию.

Мы на кухне. Режу хлеб, она сидит рядом, лет девять. На ней серый свитер.

Я смотрю в кадр, а она — на меня. С таким взглядом, будто ещё надеется.

Теперь я бы отложила нож. Села. Посмотрела ей в глаза. И спросила:

— Кать, ты счастлива?

Но теперь — только эта тетрадь. И память, которая, смотрит в упор.

Глава 6. Суббота

«Когда ты научилась быть с кем-то»

(возраст: 21–25 лет)

Любовь не приходит с фейерверками. Иногда она просто садится рядом. Молча. И не уходит.

Они познакомились на книжной ярмарке. Он стоял у прилавка и спорил с продавцом — вежливо, но упрямо.

Катя слушала. Смеялась про себя. Потом сказала:

— Я бы с вами поспорила. Но, кажется, вы уже победили.

Он улыбнулся:

— Тогда пойдёмте пить кофе. За ваш счёт, в честь поражения.

Он был не громким. Не блестящим. Он просто внимательно смотрел. И не торопил.

С ним рядом Катя впервые поняла: близость — это не когда тебя понимают, а когда тебя хотят понять.

Они долго не называли это “отношениями”. Просто гуляли, спорили о Чехове, жарили хлеб по ночам. Он записывал в телефон странные фразы, которые она бросала мимоходом.

А потом читал вслух:

— “У любви должен быть голос, а не функция.”

— Что это?

— Ты это сказала вчера.

— Правда?

— Я запомнил.

Из дневника Кати:

«С ним я не боюсь молчать.

Не боюсь, что тишина — это конец. Не боюсь, что если не буду «удобной», он уйдёт.

Я сказала ему однажды, что мне трудно доверять. Он ответил: “Не спеши. Я подожду».

И он действительно ждал.

Он не боялся моих травм. И не лечил их.

Он просто был рядом, когда я сама в них возвращалась».

Катя начала меняться. Незаметно.

Для себя — громко.

Для меня — почти никак.

Она всё ещё звонила редко. Но голос стал живым, настоящим.

— Мама, я познакомилась с человеком.

— Серьёзно? А кто он? Чем занимается?

— Просто человек. Очень хороший.

— А родители? Откуда он?

— Мама, не начинай. Просто порадуйся.

— Я радуюсь. Просто… ну, ты же знаешь.

— Знаю. Вот именно.

Я тогда положила трубку с ощущением, что снова упустила что-то важное. Хотела сказать: «я рада, что ты счастлива». Но сказала: «а родители?»

Из дневника Кати:

«Мама по-прежнему не может просто радоваться за меня.

Ей надо знать, кто, откуда, как.

А мне так хочется, чтобы хоть раз она сказала: “Я вижу, ты стала живой. Я горжусь тобой»».

Они жили вместе. Потом поженились. Без помпы. Без гостей.

Катя не звонила сразу. Сказала позже.

Я не обиделась. Прост не удивилась.

Когда всё же приехала к ним в гости, он встретил меня в коридоре.

Протянул руку, улыбнулся:

— Добрый вечер.

И посмотрел — точно так же, как когда-то смотрела она.

Они готовили вместе. Обсуждали книги. Он целовал её в висок, когда проходил мимо. А она — не сжималась. Не смущалась. Не пряталась.

Она была спокойной и счастливой вместе с ним.

Из дневника Кати:

«Я всё ещё учусь. Учусь говорить: мне страшно.

Учусь не прятаться и не отстраняться, когда что-то не так. Учусь принимать — и быть принятой.

Это не сразу. Но с ним — получается.

В первый раз в жизни думаю: наверное, всё-таки, не поломана».

А я сижу теперь на кухне, где когда-то всё начиналось. Смотрю на чашку, в которой раньше был чай — а теперь только тишина.

И думаю: Любви надо учиться. Но у неё не было учителя. Она всё сделала сама.

Глава 7. Воскресенье

«Когда ты стала тенью для кого-то»

(возраст: 26–28 лет)

Иногда воскресенье приходит как облегчение. А иногда — как точка.

Когда Катя сказала, что беременна, не знала, что чувствовать.

Радовалась, но не громко. Скорее, надеялась, что теперь всё по-другому. Что у неё будет шанс быть той матерью, которой я не стала.

Что с ней ребенок будет говорить. Смотреть в глаза. Слушать. Делиться.

Она прислала фото с УЗИ с маленьким пятнышком. Подпись:

«У неё уже сердце. Представляешь, мама? Бьётся».

Я тогда расплакалась. От понимания, что всё так быстро бежит. Особенно время.

Она вела беременность осознанно. Смотрела вебинары. Ходила на йогу.

Говорила:

— Я хочу, чтобы она знала: её ждали.

Я кивала:

— Это правильно.

Но внутри всё жгло: я тебя тоже ждала. Просто... молча.

Из дневника Кати:

«Я не боюсь быть матерью. Потому что теперь знаю: ребёнку не нужна идеальная мама.

Ему нужна живая. Та, которая может сказать: “Я устала”, “Я боюсь”, “Я рядом”.

Не хочу передать дальше молчание. Хочу, чтобы моя дочь могла говорить. Даже когда ей трудно».

За несколько дней до родов она позвонила.

Голос был светлый, спокойный.

— Мама, я немного боюсь.

— Конечно. Это нормально.

— Но мне хорошо. Я чувствую, что она уже здесь. Она меня слышит.

Пауза.

— Мама... спасибо.

— За что?

— Просто. За то, что ты всё-таки была.

Я тогда не знала, что это — последний наш разговор. Через сутки был звонок из роддома, в чертовы 5:27 утра.

Сейчас её больше нет. Но она осталась в маленькой девочке, которая мирно спит в автолюльке. В дневниках, которые теперь читаю каждую ночь. И узнаю настоящую.

Последняя запись в дневнике Кати:

«Что бы со мной не произошло, я хочу, чтобы моя дочь знала:

я любила её всем сердцем.

Училась любви всю жизнь. По кусочкам. Через боль, через страх, через неверие.

Но теперь точно знаю: я оставлю после себя не тишину. А голос».

Читаю это и понимаю: она воскресла.

Через строки.

Через внучку.

Через то, чему я научилась, когда уже было поздно, но не слишком поздно, чтобы передать дальше.

Эпилог

«Когда ты снова открываешь глаза»

Прошла неделя.

Семь дней — как семь лет. Семь дневников. Семь глав чужой жизни, которая оказалась моей.

Я не спала. Не ела. Пила чай, слушала тишину, и читала.

Катю. Мою дочь. Которую я знала, и не знала совсем.

На восьмой день встала и сказала себе вслух:

— Хватит. Пора идти к ней. К той, что осталась.

Набрала Рому, взял трубку с первого гудка.

— Алло?

— Привет. Это я.

— …Здравствуй.

— Могу я приехать?

— Конечно.

Дом был тёплый. Молчаливый. В нём пахло детским кремом и кофе.

Я медленно разулась в прихожей, как будто боялась потревожить воздух.

Рома смотрел на меня долго. Потом кивнул.

— Она спит. Хочешь, подожди.

— Нет, сейчас тихонько загляну.

И вот я касаюсь её.

Маленькая, тёплая, с мятным запахом и дыханием, будто шепчет.

Качаю её. Ноги дрожат. Сердце тоже.

И вдруг — сама собой — звучит песня. Колыбельная, которую когда-то слышала, но никогда не пела. Слова идут сами: просто — чтобы быть она знала, я рядом.

Потом я села за кухонный стол, достала чистый лист бумаги и написала:

«Для тебя, моя девочка. На день, когда тебе исполнится 18.

Если ты читаешь это — значит, ты выросла.

Ты, наверное, совсем не помнишь меня. Может, видела мои фотографии или слышала от папы — какой была бабушкой. Или — какой не была. Правда в том, что училась любить слишком поздно.

Я потеряла твою маму. Но ты дала мне второй шанс. И я хочу его использовать.

Не знаю, кем ты станешь. Может, будешь похожа на неё. А может — совсем другой. И это будет прекрасно.

Я просто хочу быть рядом. Не как советчик. Не как бабушка по выходным. А как человек, который может сказать:

«Я вижу тебя. Я рядом. Я слушаю».

Ты имеешь право на всё. На грусть. На сомнение. На тишину. И, главное — на голос.

Если ты позволишь — я буду рядом. С любовью. Всей. Честной. Настоящей.

Твоя бабушка Анна».

Письмо я положила в коробочку.

Ту самую — где лежали Катины дневники. Подписала» «открыть в 18».

А потом уехала домой.

Соберу вещи. Продам квартиру.

И перееду ближе. Потому что больше не хочу быть далеко.