Я не Аватар — Ошибка цикла Хроники стихийной аномалии.

ПРОЛОГ

Когда-то давно всё было просто зашибись. По крайней мере, так говорят сказки.

Четыре народа. Вода, Земля, Огонь и эти... ребята с вечным сквозняком в голове, Воздушные кочевники. Все жили дружно, махали стихиями и верили в Баланс. А за Баланс отвечал Аватар — местный супергерой, который единственный умел всё и сразу. Хранитель мира, мост между людьми и духами, и вообще — парень, у которого всегда были ответы на все вопросы.

Но время — сука та еще.

Мир начал пухнуть. Людей стало слишком много, амбиций — ещё больше. Духи, посмотрев на этот бардак, решили свалить в туман, а люди начали решать проблемы старым добрым способом: кто сильнее, тот и прав.

Была такая Корра. Аватар. Говорят, она старалась. Сражалась, побеждала, даже мир духов открыла настежь. Но когда она дала дуба, что-то окончательно сломалось. Связь с прошлым? Тю-тю. Все эти мудрые голоса предков в голове — просто стерлись, как старая кассета.

Новый Аватар родился в Народе Земли. И вот тут-то всё и пошло по ...

Его звали Шэн-Ко. Сильный, как скала, и такой же твердолобый. Без голосов прошлого он решил, что самый умный. Он выбрал простую математику: сила — это право, порядок — это когда все боятся, а «баланс» — это слово для слабаков, которым нечего жрать.

Так наступила эпоха клейм.

Теперь, если ты родился магом, ты не получал дар. Ты получал татуировку на шкуре. Знак принадлежности. Инвентарный номер в базе данных Аватара. Магия перестала быть чудом, она стала госслужбой. Либо ты в системе и носишь клеймо, либо ты мусор.

Мир духов от такой наглости слегка поехал кукухой. Леса начали жрать людей, деревни пустели за ночь, города дохли сами по себе, без всяких войн.

И мир, по старой привычке, замер. Ждал. Надеялся, что Аватар придёт и всё починит. Ведь Аватар — это всегда спасение, да?

Так вот. Мир ошибался.

Потому что пока все ждали спасения от того, кто их и поработил, система где-то глубоко внутри дала сбой,всё это треснуло, как дешевая плитка в ванной.

И этот сбой в системе сейчас сидит в кустах, чешет грязную щетину и мечтает о майонезе.

Последнее, что я помню — караоке. Микрофон был липкий, как будто его по очереди облизывала толпа фанатов дешевого пойла. Кто-то орал мимо нот «Рюмку водки на столе», кто-то просто выл в пустоту. Я точно перебрал. Очень. В какой-то момент реальность просто схлопнулась до размера пивной пробки.

Утро встретило меня ударом кувалды по лбу. Жара накрыла сразу — сухая, злая, будто кто-то открыл духовку прямо у меня над головой. Голова трещала так, будто внутри устроили совещание акционеров и забыли меня предупредить, что фирма — банкрот. Тело ломило всё сразу. Это было не похмелье, это было ощущение, что меня разобрали на запчасти, собрали обратно в темноте и про инструкцию забыли напрочь.

Я открыл глаза и увидел камень. Жёлтый. Почти коричневый. Песок вокруг, острые камни, ни тени, ни деревьев, ни одной знакомой хрени. Только солнце висело над головой как раскалённая сковородка, а воздух высушивал нос до состояния наждачки мгновенно.

— …куда меня опять занесло, твою ж мать… — голос вышел хриплый, чужой, но живой. Значит, не умер. Уже плюс. Хотя перспектива сдохнуть от жажды через час казалась вполне реальной.

Попытался повернуть голову — зря. Внутри что-то взвыло, и вместе с болью пришло странное давление. Не звук, а именно тяжесть в черепе. Как будто в голове стало слишком много мыслей, и ни одна не моя. Будто кто-то стучится изнутри, но не в дверь, а во все стены сразу.

— Сукааа…

Я сел. Медленно, как столетний дед. Жара давила на плечи, пот сразу липнул к коже, во рту было сухо, как в мешке с пылесоса. Оглянулся. Пустыня. Каменная, выжженная, почти мёртвая. Ни дорог, ни машин, ни вывески «Шаурма 24». Только тропинка — узкая, вытоптанная — уходила к горизонту, где темнело что-то похожее на поселение.

— Вашу ж мать… куда они меня вывезли, идиоты… — я встал, ноги были ватные, но держали. — Найду — урою. Это уже не прикол, так и коньки отбросить можно.

Пошёл. Шаг за шагом. Колени предательски дрожали. Язык прилип к нёбу, в глазах мутно, но поселение хотя бы было настоящим. Низкие дома из глины, плоские крыши, узкие щели проходов. И люди. Они стояли и смотрели.

Смотрели слишком внимательно. На мою мятую футболку с логотипом группы, которую я купил на распродаже. На кроссовки. На джинсы. Кто-то перешептывался, и язык — вообще мимо кассы. Ни одного знакомого корня. Нихрена.

Я остановился. Горло пересохло окончательно.

— Че пялитесь? Фотографируйте, чего уж там.

Они переглянулись. Женщина в платке отошла назад, старик с бородой нахмурился.

— Do you speak English? — попробовал я международный стандарт.

Молчание. Тяжелое, как бетонная плита.

— Эм… Салам Алейкум? Шалом Алейхем?

Ноль реакции. Лица только напряглись сильнее. Парень справа что-то сказал другому, и тон мне очень не понравился. Паника подбиралась — медленно, липкая, как несвежий пластырь.

— Да сука… — я вспомнил единственный бред, который всплыл из памяти после сериальных марафонов. — Валар… Дохаерис?..

Тишина повисла густая. Мужик с бородой посмотрел на меня так, будто я внезапно признался в чем-то интимном. Он не злился. Он оценивал. Как прикидывают вес туши перед разделкой.

Я медленно поднял руки ладонями вперёд. Чисто инстинктивно.

— Эй… — голос сел. — Я, походу, адресом ошибся. Я не местный. Я вообще не понял, где…

Слова тонули в горячем воздухе. Женщина что-то быстро сказала бородатому. Тот коротко кивнул и бросил фразу куда-то в сторону. Короткую, как выстрел.

Из прохода вышли двое. Крепкие, загорелые, в простых рубахах. У одного на поясе верёвка, у второго — дубинка, затертая до блеска от частого использования.

— Так, — пробормотал я, чувствуя, как сердце начинает колотить по ребрам. — Понятно. Сервис «все включено» по-местному.

Я сделал шаг назад. Они шагнули вперёд. Синхронно.

— Я правда… — начал я, но один из них поднял ладонь. Хватит.

Меня перехватили за руки. Крепко. Не били, просто зафиксировали, как шкаф, который надо передвинуть. Пальцы как железные тиски.

— Эй, полегче, я ж сам иду! Кроссовки не поцарапайте, они новые!

Руки завели за спину. Верёвка легла на запястья быстро и профессионально. Раз, два, узел. Не больно, но шевельнуться нельзя. Так вяжут тех, кто уже не вернется.

Меня развернули. Пыль попала в рот. Я закашлялся, пытаясь сплюнуть песок. Кто-то сказал слово, которое звучало как точка в конце предложения. Ведём.

Меня вели мимо домов, мимо открытых очагов, где пахло пряностями и какой-то кислятиной. Я пытался запомнить повороты, но этот лабиринт из глины и камня издевался над моим топографическим кретинизмом.

Остановились перед массивной дверью. На ней символ — круг с какими-то волнами. Или пламенем. Стукнули. Три раза.

Меня ввели внутрь, в помещение, где свет умирал, не долетев до пола. Тюрьма. Дверь захлопнулась с таким лязгом, что у меня зубы заныли. Я дёрнулся к решетке.

— Эй! Вы чо, сектанты?! Резервация?! Охренели?!

Никто не ответил. Только шаги затихали в коридоре. Я постоял, вцепившись в холодное железо, а потом сполз на пол. Камень был сырой. Футболка липла к спине.

— Зашибись отдохнул… — сказал я в пустоту.

Через время — может через час, может через вечность — в коридоре послышались голоса. Ключ провернулся со скрежетом. Дверь приоткрылась, и свет резанул по глазам.

В проеме стояли те же двое. Один задал вопрос. Я пожал плечами.

— Нот фром хир. Ник. Меня зовут Ник. Понимаете?

Они переглянулись. Снова то же слово, резкое, как щелчок. Один махнул рукой мол «хватит болтать». Меня вывели наружу. Коридор, лестницы, лестницы… Света становилось больше, воздух — горячее. Мы пришли к тяжелой двери из темного дерева.

Стук. Раз. Два. Разрешение войти.

Комната была большой. Стол, луч света с высокого окна, пыль танцует в воздухе. За столом сидел мужик. Лет сорок, жесткое лицо, седина на висках. Смотрел на меня как на задачу по алгебре, которую лень решать, но надо.

— Я… не понимаю, — снова начал я. — Ноу андерстенд.

Он кивнул. Спокойно так. Сказал что-то стражникам. Мне дали воды из кувшина. Тёплая, с привкусом глины, но сейчас она была лучше любого крафтового пива.

Мужик встал. Подошел ближе. Он был крупнее, мощнее. Произнес одно слово. С весом. Это было не имя, это было определение. Он кивнул стражникам и вернулся к своим бумагам. Всё, аудит закончен, объект пригоден.

Меня снова заперли. Ночь прошла в бреду.

Утро началось со скрипа двери. Снова те же коридоры. Другая комната, светлее. Там был старик — сухой, жилистый, весь в шрамах. На столе — пергамент, жёлтый, пахнущий пылью веков.

Мне сунули в руку палку с мокрым концом. Жест — пиши.

— Вы серьезно? — я посмотрел на символы на пергаменте. Похоже на договор с дьяволом, только шрифт мельче.

Я пожал плечами и вывел в углу: Nick. Буквы вышли кривыми, рука дрожала. Пергамент тут же вырвали, свернули и убрали. Всё, сделка закрыта.

А потом начался настоящий кошмар.

С меня содрали футболку. С треском. Холодный воздух лизнул кожу. Я дёрнулся, но двое прижали меня к стене. Начали осматривать. Грудь, спину, плечи. Как коня на ярмарке. Тыкали пальцами, проверяли зубы.

На их лицах всплыло удивление. Чистое, незамутненное. Они начали спорить, тыкая в меня пальцами. Видимо, я был «бракованным» или слишком гладким для этих мест.

Старик нахмурился и отдал приказ.

Выкатили стол. Металлический. На нём — штыри с деревянными ручками. Клейма.

— Не-не-не… — я попытался сдать назад. — Вы чо, совсем берега попутали? Я не корова!

Меня сбили на колени. Камень ударил по чашечкам так, что искры из глаз посыпались. Прижали грудью к столу, руки вывернули назад.

— ЭЙ! ОТПУСТИТЕ, СУКИ! — я орал так, что жилы на шее вздулись.

Старик поднял руку. И тут я по-настоящему осознал, что караоке закончилось навсегда.

Из его пальцев вышел огонь. Фиолетовый. Без зажигалок, без газа. Просто из кожи. Тонкий, ровный луч, как у плазменного резака. Он направил его на клеймо. Металл на глазах стал малиновым, потом белым. Жар ударил мне в лицо.

Мужик сбоку приставил нож к моему горлу. Холод лезвия был единственным трезвым ощущением в этом безумии.

Мужик с огнем взял раскаленную рукоятку.

Он не медлил.

Раскаленный металл впился мне в грудь, чуть ниже ключицы.

Мир взорвался.

Я не закричал, я выдал какой-то утробный хрип. Боль была нечеловеческая. Будто внутрь засунули кусок солнца и начали там помешивать. Белая вспышка перед глазами, запах паленой плоти — моей плоти. Я чувствовал, как плавится кожа, как жар уходит в ребра.

Клеймо держали вечность. Три секунды, которые сломали мою жизнь на «до» и «после».

Когда металл оторвали, я не мог дышать. Горло спазмировало, слезы залили лицо.

Меня просто бросили на пол. Я рухнул на бок, свернувшись калачиком в пыли. Грудь полыхала адским пламенем. Каждый удар сердца отзывался новой волной боли.

— Твою мать… — прошелестел я, глотая соленую воду.

Они стояли сверху. Спокойные. Деловитые. Работа выполнена, метка поставлена. Инструмент промаркирован.

Мир вокруг начал медленно темнеть и вращаться, пока я не провалился в тяжелую, липкую тьму.

***

Неделя — это много, когда сидишь в камне.

Я понял это не по дням. По телу. По тому, как сначала ждёшь, что дверь откроется просто так, по ошибке, по тупости охранника, а потом ловишь себя на том, что уже даже не прислушиваешься. Камера узкая. Метра два на три. Камень холодный и мокрый, как подъездная стена в ноябре, которую никогда не мыли. В углу — дыра. Запах… не просто говно. Старое, кислое, перемешанное с сыростью, как если бы мокрую псину заперли в подвале, и сверху кто-то курил «Приму» без фильтра. Ту самую, дедовскую, от которой першит в горле, даже если ты просто стоишь рядом.

Сначала воротило. Желудок орал: «Нахер, Ник, мы так не договаривались!». А потом привык. Организм — та еще скотина, он к дерьму адаптируется быстрее, чем мозг успевает осознать масштаб трагедии.

Хуже всего был майонез.

Третий день в башке крутился рекламный ролик из «нулевых». Дебильный голос пел: «Сметанин — вкус как у мамы!». Я сидел в луже собственной мочи, чесал грязную щетину и в такт кивал: «Сметанин… вкус как у мамы…». Если я сдохну в этом каменном мешке под аккомпанемент рекламы соуса, это будет самая идиотская премия Дарвина в истории.

Еду приносили раз в сутки. Миска с чем-то серым. На вкус — как если бы кто-то сварил старые газеты и забыл посолить. Я ел. Даже пальцем выскребал. Потому что когда живот начинает жрать сам себя, принципы про майонез отваливаются первыми.

Ко мне заходили.

Первый был старый. Сухой, как палка, с глазами, в которых застыло бесконечное «как же вы меня все задолбали». Говорил медленно, гортанно, будто камни в бетономешалке перекатывались.

— Я. Не. Понимаю, — хрипел я, пытаясь выдавить хоть каплю достоинства. — Ноу андерстенд. Ферштейн? Понял, дед?

Он хмурился и тыкал пальцем в мою грудь. Там, чуть ниже ключицы, горело Клеймо.

Оно было странным. Не просто ожог. Круг, внутри крест, символы. Какие-то угловатые хрени, будто их вырезали тупым ножом на живую. Иногда оно становилось холодным, как лёд. Хотя, может, это просто кожа онемела. А иногда — горячим, и тогда казалось, что под кожей шевелится жирный, довольный червяк. Я понимал, что это бред, просто ожог тянет.

«Фокусы, — шептал я себе по ночам, когда от страха начинали стучать зубы. — Просто химия, Ник. Лазеры. Скрытая камера. Сейчас выйдет Нагиев, скажет, что это новое реалити-шоу "Выживи в подвале у фэнтези-дегенератов", и даст чемодан денег».

Но Нагиев не выходил. Выходили только крики из коридора. Короткие, захлебывающиеся. После них тишина становилась такой плотной, что её, казалось, можно было резать тем самым ножом, которым меня клеймили.

На восьмой день я решил, что лучше сдохнуть в коридоре, чем еще раз услышать в голове песню про «Сметанина».

Охранник был моложе других. Резкий, дерганый, от него пахло чем-то средним между жженой шерстью и кислым вином. Он, как обычно, поленился задвинуть засов до конца — ну а куда этот «идиот» из клетки денется?

Дверь скрипнула. Рука в кожаном наруче поставила миску.

Я не прыгал как ниндзя. Я просто встал — неуклюже, затекшие ноги на секунду превратились в вату. Удар в шею вышел кривым, я больше толкнул его, чем ударил. Мы повалились на пол. От него воняло так, что слезились глаза. Я вцепился ему в глотку, пальцы скользили по жирной коже. Он хрипел, пытался достать нож. Я ударил его затылком о камень. Один раз. Второй. Звук был как у спелого арбуза, который уронили на асфальт.

Он обмяк. Я сидел на нем, тяжело дыша, и меня трясло. Костяшки пальцев содраны в мясо. Никакого пафоса, только дикое желание проблеваться.

Я выдрал у него нож. Тяжелый, тупой, воняющий кислятиной. Выскользнул в коридор.

Дальше всё было как в перемотке. Темные переходы, чадящие факелы, от которых летела черная копоть. Еще один стражник — мертвый, у стены. Я сорвал с него ключ, просто потому что так делают в кино. На складе скинул свои джинсы ,они уже воняли так, что я сам себя пугался и натянул их тряпье. Рубаха кололась, штаны висели мешком, сандали натирали между пальцами. Но теперь я был похож на местную мебель.

Клеймо начало пульсировать. Хотя, скорее всего, это просто сердце в уши долбило.. Ровно так. Счастливо. От этого стало совсем тошно.

Я прошел через двор, пригнув голову. У костра сидели солдаты, орали что-то, в котле булькало варево. Я прошел мимо, стараясь не бежать, хотя в жопе будто фитиль горел.

Задвижка ворот. Скрип, от которого сердце ушло в пятки.

Щель.

Ночной воздух ударил в лицо так резко, что я едва не закашлялся. Запах земли, мокрого мха и чего-то сладковатого, чего на Земле не бывает.

Я шел, пока стены тюрьмы не превратились в черные зубы на фоне неба. А потом рухнул на колени прямо в грязь.

Лёгкие горели. Я задрал голову вверх.

Там были звезды. Огромные, яркие, чужие. Никакой Медведицы. Никакого Ориона. Просто рассыпанная по черному бархату светящаяся пыль, которая складывалась в узоры, от которых кружилась голова.

Я был на свободе. В мире, где огонь из пальца как из зажигалки, люди говорят на гортанном бреде, а у меня на груди живет светящаяся херня.

— Ну что, Сметанин, — прохрипел я, размазывая грязь по лицу. — Вкус как у мамы, говоришь?

Меня накрыл истерический смех. Остановиться я смог только тогда, когда клеймо под рубахой обожгло кожу так сильно, будто предупреждало: «Заткнись. За нами уже идут».

Я пошел.

Лес закончился внезапно. Я просто вывалился из кустов на какую-то грунтовку, едва не впахавшись носом в сухую пыль. Ноги в этих гребаных сандалиях жили своей жизнью — правая постоянно подворачивалась, а левая натерла такой мозоль, что я шел походкой краба-дегенерата.

Впереди маячила телега. Ну, как телега… корыто на колесах, запряженное чем-то мохнатым и многоногим. Рядом возился мужик. Коренастый, в грязном фартуке, он яростно выстукивал молотком по оси.

Мой мозг, привыкший к цивилизации, дернулся было спросить дорогу, но я вовремя прикусил язык. Вместо этого я включил режим «сломанного робота».

Мужик обернулся. Замер. Глаза у него были маленькие, как у поросенка, и в них сразу всплыло густое, неприятное подозрение. Он потянулся к тяжелой железке, лежавшей на траве.

Я остановился. Лицо сделал такое, будто у меня в голове вместо мыслей — пустой чердак с паутиной. Чуть приоткрыл рот. Глаза — в кучу. Полный дебил на прогулке.

Мужик что-то гаркнул. Громко, злобно.

Я промолчал. Просто стоял и смотрел на него, как на пустое место. Ложь через молчание — самая удобная. Ты не ошибаешься в словах, если их не произносишь.

Он подошел ближе, брезгливо оглядывая мою ворованную рубаху. Снова что-то спросил, уже тише, тыча пальцем в сторону тюрьмы.

Я пожал плечами. Типа: «Дядя, я просто шел за бабочкой и потерялся».

И тут он увидел его.

Мой ворот съехал, обнажив ключицу. Клеймо на свету решило подыграть — символы под кожей налились тусклым фиолетовым светом, будто под ними включили старую неоновую вывеску.

Мужик отпрянул так резко, будто я превратился в гремучую змею. Лицо у него пошло пятнами. Он выдал длинную, захлебывающуюся тираду, в которой я отчетливо услышал не уважение, а дикий, первобытный страх.

Он произнес одно слово. Короткое, как плевок. Повторил его трижды, глядя на мою грудь с такой ненавистью, будто я принес с собой чуму.

— Кха-тор! — выплюнул он, пятясь к телеге. — Кха-тор!

Я не знал, что это значит. Может, «прокаженный», может — «смертник», а может — «ходячее проклятие».

Но я кивнул.

Уверенно так, с тяжелым взглядом, как будто подтверждаю, что да, мужик, я — твоя самая большая проблема на сегодня.

Реакция последовала незамедлительно. Мужик схватил свой молоток, запрыгнул на телегу и начал неистово хлестать свое многоногое чудовище. Телега дернулась, обдавая меня облаком пыли.

Уезжая, он оборачивался и что-то орал мне вслед — брызгал слюной, махал кулаком, переходя на визгливый ультразвук.

— Да пошел ты, — пробормотал я по-русски, когда пыль немного осела. — Тоже мне, перевозчик. У самого рожа такая, будто по ней грузовик проехал, а потом еще и задом сдал. Зубы через один, как забор у пьяницы, и воняет от тебя кислым козлом.

Я посмотрел на свою ладонь. Руки всё еще дрожали.

«Окей, — подумал я. — Значит, теперь это моя версия. Я — Кха-тор. Судя по тому, как этот боров рванул с места, Кха-торов здесь не любят, но очень боятся. Значит, будем этим пользоваться».

Я принял чужую легенду, даже не понимая её смысла. Это было охуенно удобно и одновременно до жути страшно. Я шел дальше по дороге, чувствуя, как клеймо на груди греется. Оно будто одобряло мою ложь.

Теперь я был не Ником. Я был «Кха-тором». Ходячим пугалом в ворованных сандалиях. И, судя по всему, в ближайшую деревню мне лучше заходить очень осторожно.