Я не жалею (чистовик)

Ты знаешь, где ты?

Простой вопрос. Детский, почти. Но попробуй ответить честно — и окажется, что слова кончаются раньше, чем ответ успевает сформироваться. Потому что «где» — это не координаты. Это не город, не страна, не сторона конфликта. Это то, что остаётся, когда всё внешнее убрать.

В июле 2014 года мир получил этот вопрос в полный рост. И не нашёл ответа.

Завеса встала по границам суверенных государств за одну ночь — прозрачная, незримая, высотой чуть больше пятидесяти двух километров. Она не останавливала людей. Она не останавливала грузы. Она делала только одно: взрывчатка, пересекая её, переставала быть взрывчатой. Порох тлел. Тол горел без ударной волны. Боеприпасы превращались в бесполезный металл.

Мир держался на праве сильного взорвать всё, что мешает. И вдруг оказалось, что этого права больше нет.

История не терпит сослагательного наклонения, но обожает иронию. Те, кто привык двигать фишки по чужим доскам, не умеют проигрывать молча. Они умеют только менять правила — или делать вид, что меняют.

Украина не смогла взять Донбасс — боеприпасы, пересёкшие границу, стали грудой металла прежде, чем дошла команда «огонь». Израиль, загнанный Завесой в собственные мандатные границы 1947 года, нашёл ответ в глине и металле — двенадцать голем-конструкций громили иракские города, пока армия их разбирала по частям и находила внутри записки с адресами отправителя. США, потеряв Афганистан образцово — с документами, с эвакуацией, с сохранением лица — немедленно начали искать, где вернуть потерянное. Нашли в Корее.

Это была ошибка.

Китай усмотрел возможность ликвидировать промышленного конкурента и «одолжил» Киму часть флота. Северокорейская артиллерия, которую никто не додумался убрать от Сеула, сделала своё дело. Россия силами Тихоокеанского флота вежливо объяснила Японии, что театр военных действий закрыт для посторонних. В «акте отчаяния» южнокорейские военные ударили крылатыми ракетами по плотине «Три ущелья» — большинство сбили, но не все. Вода пошла вниз по течению. Триста пятьдесят миллионов человек в зоне бедствия. Восточная Азия выбыла из Большой Игры на десятилетие.

Разъярённый дракон попытался ударить в ответ. Российские противоракеты сняли китайские МБР на старте — не из союзнической любви, а из нежелания наблюдать, как планета переходит в новый формат. Китайские субмарины в самоубийственном порыве разменяли себя на два авианосца и почти все ракетные крейсеры уходящей группировки. Обе стороны получили потери, после которых не говорят громко.

Израиль сгорел 22 июня 2016 года. В символическую дату. За одну ночь. Изнутри — без единого самолёта противника в небе, без ракет, без армий. Семь городов. Всё, что могло гореть, горело одновременно. Выжившие считались единицами и находились на улицах пригородов. Международное расследование обнаружило в двух местах отпечатки тел, образовывавших круг — двенадцать по периметру, один в центре. Сожжённые изнутри.

В Тегеране аятолла объявил о возрождении зороастризма. Стоя в таком же круге из тринадцати человек в белых балахонах.

Мир застыл. Двуногое без перьев снова приручило огонь. И если Прометея не просматривалось — кто дал спичку?

Ответа не было. Зато были новые вопросы, и они множились быстрее, чем кто-либо успевал их задать.

Способности появлялись не у тех, кого ждали. Не у учёных, не у военных, не у людей с допуском и погонами. Они липли к тем, кому было хуже всего жить в прежнем мире. К депрессивным подросткам. К сектантам. К озлобленным одиночкам. К тем, кто давно перестал понимать, где он — и кто.

Правительства судорожно создавали отделы, писали регламенты, пытались вписать необъяснимое в уставы. Они всё ещё пытались ехать на поезде, который уже сошёл с рельсов.

Россия устояла.

Не потому что была мудрее или праведнее — история давно разучилась раздавать призы за праведность. Просто континент умеет переживать бури, которые сносят острова. Выходы к морю с каждой стороны света. Глубина вместо периметра. Привычка держаться за счёт того, что внутри — больше, чем снаружи.

Завеса сыграла за неё. Почти случайно. И очень легко было принять эту случайность за правоту.

Россия стояла и смотрела, как горят чужие дома. И в этом спокойствии не было жестокости — была усталая привычка человека, который уже видел, как горит его собственный дом. Который знает: главное — устоять. Главное — остаться собой.

Вот только никто не задал вопрос: а кто — «сам»?

Пока выстраивались структуры и отдавались приказы, пока правильные люди занимали правильные должности — магия уже была здесь. Тихая. Неудобная. Совершенно не интересующаяся регламентами.

Она не спрашивала разрешения.

Она просто ждала. И задавала свой вопрос — каждому, кто оказывался достаточно сломлен, чтобы наконец услышать.

Ты знаешь, где ты?

Ты знаешь, кто ты?

Одни молчали. Другие отвечали чужими словами — привычкой, рефлексом, приказом.

Но иногда находился кто-то, кто останавливался.

И начинал искать честный ответ.

Даже если потребуется пережечь душу в пепел.

Глава 1. Май 2017. Ейск. Юг РФ.

Бам!

Шайба пролетела в нескольких сантиметрах над сеткой и ударила в деревянный щит. Я досадно чертыхнулся.

Руки подрагивали. Не сильно — просто тот противный мелкий тремор, который бывает после вчерашнего и который никуда не девается до второй половины дня, сколько ни тренируйся. Добавка была лишней. Впрочем, это всегда так. Впрочем, я всегда так думаю — после.

Майское утро лежало на дворе спокойно и без затей. Солнце уже поднялось достаточно, чтобы прогреть черепицу на сарае и вытащить из земли запах прошлогодней листвы из-под абрикоса. С моря тянул ветер — лёгкий, солёный, тот самый, который ейские старожилы не замечают, а приезжие первые три дня не могут надышаться. Мешок со скошенной вчера травой у стены качнулся и замер.

Хорошее утро. Ничем не примечательное. Таких у меня было несколько сотен подряд — и это было именно то, чего я хотел. Ничем не примечательных.

Бам! Следующий удар попал точно в створ. На табло высветилось: 145.3 км/ч.

Неплохо. Но я могу лучше. Руки бы только слушались.

Тренажёр обошёлся недёшево, но я почти не жалел. Летом шайбу не покатаешь, зато метать — пожалуйста. А зимой, при желании, можно было наморозить дорожку и отрабатывать скользящие. Руки помнили клюшку лучше, чем что-либо ещё. Лучше, чем клавиатуру. Лучше, чем пистолет. Лучше, чем костыли — хотя с костылями было дольше.

Бам! Снова мимо.

— Соседи будут довольны, да? — раздался ехидный голос из-за спины. — Чего не спится?

— А ты время видела? Одиннадцатый час.

Я не обернулся. Знал, что увижу: растрёпанная, в мятой футболке, с отпечатком подушки на щеке — и при этом уже с той интонацией, которая означала: я проснулась, я в порядке, а ты нет, и мы сейчас об этом поговорим.

— Да ладно, я ж не могла столько продрыхнуть, — Настя прервалась на короткую икоту, с достоинством её подавила. — Ой. Могла. Но это тебя не извиняет.

Я опёрся на клюшку и повернулся.

Она стояла у порога веранды — босая, щурясь от солнца, с кружкой в руке. Кофе, судя по запаху. Мой кофе, судя по всему.

— Соседи разъехались, — сказал я. — Так что можешь хоть Prodigy включить на полную, хоть Бабкину.

Она прыснула — против воли, это было видно — и подошла ближе.

— Как ноги? Вчера не спросила, как-то не к месту было.

Вот оно. Я зло усмехнулся и наклонился — задрал штанины до колена.

— По-прежнему две.

— Тебе не идёт, — она вернула мне подачу без паузы. — Я спрашиваю: есть прогресс, нет ухудшения?

— Ты на врача учишься. Какой прогресс? Новые семь сантиметров не нарастут, болты и спицы не рассосутся. Ухудшение одно — погоду предсказываю лучше метцентра. Но это не новость.

Она обиделась. Не показала — но я знал, как это выглядит: чуть поджатые губы, взгляд чуть в сторону, пауза в полсекунды дольше обычной.

— Я с тобой по-человечески, а ты в бочку. Вчера зачем Татьяне гадостей наговорил? Она мне на пьяную голову всё высказала, тошно стало.

— А на кой ты меня замуж пытаешься отдать, как девку перезревшую? — я почувствовал, что распаляюсь, и не стал останавливаться. — Который год с этой идеей носишься? Как будто я инвалид совсем и себя обслужить не могу. Как будто я просил меня осчастливить.

— Да, инвалид! — она не повысила голос — просто припечатала, тихо и точно. — Моральный. Ты со своим саможалением такого урода включаешь, что хочется на месте расстрелять.

— Давай-давай. — Я размахивал руками и слышал себя со стороны, и мне это не нравилось, но остановиться было сложнее, чем продолжать. — Это же я человека подставил. Это же я себе ноги дробил. И ждал, пока козлы спросят всё, что им надо, слушая мои вопли.

— Остынь. — Она демонстративно сплюнула. — Ноешь как баба. Ты себя позиционировал как циника и стоика — и что? Как только этот цинизм в твою сторону повернулся — всё, стоицизм трубочкой скрутил?

— Я простой аналитик был. Не оперативник, не спецназовец. Офисный планктон.

Она сплюнула ещё раз. Молча. Это было хуже слов.

— Не «аналитик». Офицер федеральной службы безопасности. Офицер. Присягу давал. Тебя вытащили. Вылечили.

— Вылечили. — Голос сорвался на фальцет, я не успел удержать. — Укоротили на девять сантиметров одну ногу и на два — другую. Это вылечили?

— Не отрезали. Собрали что могли. Дали пенсию. Оставили в штате.

Она говорила короткими фразами — как гвозди вбивала. Без злости, без жалости. Просто факты, один за другим, и каждый попадал точно туда, куда целился. Несмотря на двенадцать лет разницы в мою пользу — это были слова взрослого человека. В противовес моим.

Я должен был остановиться. Знал это. И не остановился.

— Да в задницу этот штат. Чтобы все ходили и жалели? Чтобы я начальству в глаза смотрел после всего? Чтобы постоянно зубы от боли сжимать у всех на виду?

Настя смотрела на меня. Холодно. Как смотрят на что-то, о чём уже всё решили, но ещё не произнесли вслух.

— Люди и хуже страдают, — сказала она наконец. — Только у них таких условий нет, как у тебя. Ты уже достал родителей, упиваясь страданиями. Тебе кажется — ты как герои Достоевского. Большое мрачное страдание. А на деле — как герои Чехова. Мелкие жалкие душонки, достойные презрения.

Пауза.

— Подумай об этом, Лёшенька.

Последнее слово прозвучало как выстрел. Как приговор. Никогда ещё собственное имя не внушало такое презрение к себе самому.

Лёшенька.

Она развернулась и ушла в дом. Не хлопнула дверью — просто закрыла её за собой. Это было хуже.

Я отвернулся и опустился на мешок с травой.

Ветер качнул листву на абрикосе. Где-то за забором проехал велосипед — звякнул звонком, удалился. Утро продолжалось, совершенно не интересуясь тем, что здесь только что произошло.

Настя была права. Это было противно признавать — но она была права.

Пять лет назад Контора разыграла меня втёмную. Подбросила информацию, которую я не мог не передать по инстанции — и утечка при «перебрасывании» позволила найти крота. Но вместе с тем привлекла внимание и к самому факту её обнаружения. Меня взяли на подходах к служебной квартире. Пытали там же — дробя ноги, выясняя каналы. Оперативники появились под занавес, когда поняли, что конкуренты задают вопросы, о которых наши не знали. Или знали, но хотели подтверждения. Я так и не узнал — не того полёта птица.

Меня подлатали. Дали цацку. Положили пенсию. Предложили продолжить с повышением.

Я плюнул в протянутую руку.

Это казалось правильным тогда. Сейчас я иногда думал: а что, собственно, я доказал? Кому? Злость и обида — плохие советчики, это я знал. Знал — и всё равно послушался.

Устроился в банк. Выучился тому, чего не умел. Деньги были, времени хватало. Растил Настю — финансово, в основном, но хоть что-то. Построил себе маленький правильный мир: двор, тренажёр, клюшка, шайба, прогноз погоды по ноющим костям.

Год назад Контора приходила снова. Предлагала место в новой структуре — по магии, по чертовщине, по всему тому, что лезло изо всех щелей последние месяцы. Я отказался.

Наверное, зря.

Магия стала слишком заметна, чтобы её игнорировать. Преступления с применением — в США, в Белуджистане, под Вологдой. Цейлонский экстремист, остановивший Ганг телекинезом и требовавший освободить своих. Подросток с огненным кольцом на складе боеприпасов, которого догнал и ранил часовой. События сыпались бессистемно, сумасшедше, без логики и контроля.

Как будто кто-то открыл ящик Пандоры — и его дары прилипают к тем, кому и без того плохо жить в этом мире.

Я жалел, что отказался. Попытки разобраться в теме самому натыкались на такой вал информации — достоверной, фальшивой, перемешанной — что в одиночку было не разгрести.

Взрослый мужик. Сижу на мешке с травой. Веду себя как тряпка.

Надо встать. Зайти домой. Помириться с Настей — как умею, криво, но попробовать.

Я опёрся на клюшку.

Скрипнула дверь веранды. Настя вышла — молча, с той же кружкой, встала у парапета боком ко мне. Не уходит. Но и не оборачивается. Мы оба знали эту позицию — ни мир, ни война, просто воздух между двумя людьми, которым надо остыть.

Свистнувший на миг ветер вытащил занавеску из форточки. Смешная деталь, подмеченная умным дураком. Где-то за забором звякнул велосипедный звонок — удалился, стих.

В калитку кто-то ломился.

— Кто там? — крикнула Настя, опередив меня.

И осеклась.

Я впервые в жизни увидел воплощение литературного штампа «она побледнела» — не метафору, а буквально: как будто кто-то убрал из лица весь цвет разом.

Через забор по очереди перепрыгнули три человека. Один белый, лет сорока, слегка пухловатый — из тех, кого в очереди в магазине принимаешь за уставшего отца семейства и не смотришь второй раз. Двое помоложе, похудее, с лицами, которые в другом контексте сошли бы за сезонных рабочих. Непохожие друг на друга.

Ветер стих.

Вот так — просто стих, как будто выключили. Листва на абрикосе перестала шелестеть. Мешок с травой больше не качался.

Что-то в них было не так. Не внешность — что-то другое, в том, как они двигались. Я смотрел и не мог сразу поймать, что именно. Через несколько секунд поймал.

Рваность. Как будто на плёнку записали цикл в два-три шага, но до конца не синхронизировали. Тело шло, но не совсем туда, куда должно было. Голова не поворачивалась, когда нога делала шаг. Руки не качались в такт.

Незваные гости молча, без единого слова двигались к Насте. Она застыла у порога веранды — как икеевская кукла, в неестественной позе, будто кто-то снаружи удерживал её на месте.

— Вы кто такие? — не нашёл я лучшего вопроса. — Что вам здесь нужно?

Мужчины не отзывались.

Настя взмахнула рукой. С едва слышным звоном от неё протянулась тонкая голубоватая полоса — прямо в пухляша.

«Ух ты, а чего это мы по дому с тазером ходим», — успел подумать я.

Мужчина дёрнулся. Остановился. На рубашке появилось пятнышко пламени, обугленная окружность расползалась от центра. Пахнуло горящей органикой — неприятно, сладковато, не так, как горит ткань.

Настя пятилась. Медленно, едва переставляя ноги — видимо, шокер перезаряжался. Потом завизжала — так, что что-то древнее в подкорке немедленно откликнулось: беги, прячься, это опасно.

Двадцать метров. Для меня — как до Москвы.

Я застыл в каком-то вязком сиропе и пытался соображать. Бежать невозможно — без ботинок с высокой подошвой каждый шаг это лотерея, упасть или не упасть. Калека. Что я вообще могу сделать.

Ненависть пришла сама — к себе, к ногам, к бессилию, к этому двору, к этому дню. Чёрная, без дна, без берегов. И не думая головой, я подхватил шайбу мыском клюшки и отправил её.

«Сдохни, сволочь», — неслось вслед чёрному куску резины.

С тихим хрустом шайба вошла слева между шеей и черепом. Голова дёрнулась под неестественным углом. Тело конвульсивно дёрнулось и завалилось.

Я стоял и смотрел.

Руки ещё держали клюшку. В ушах стоял тот хруст — тихий, почти деликатный для того, что он означал. Пятнадцать метров. Движущийся объект. Я никогда в жизни так не бил — ни на тренировке, ни в игре, ни в ярости.

«Охренеть», — сказало что-то внутри. — «Скажи кому — не поверят».

Я и сам не верил. Но времени на это не было.

Третий не отреагировал никак. Ни на упавшего напарника, ни на второго, который всё ещё стоял с обугленной рубашкой. Та же рваная походка, то же направление — к Насте, которая споткнулась и уселась пятой точкой на ступеньку веранды, и теперь смотрела на приближающегося мужчину с видом человека, который понимает всё и не может сделать ничего.

Я двинулся.

Путь через двор выглядел, наверное, как Паниковский за автомобилем — прыжки, ужимки, клюшка в роли третьей ноги. Не бег спасателя. Но двигался.

Настя что-то бормотала — я услышал уже рядом. На губах — кровавая слюна. Мужчина вцепился в её руки и пытался поднять.

Я попытался его оттолкнуть. Уткнулся в стальной канат — не мышцы, что-то плотнее, упругое, как железная бочка под давлением. Клюшкой в бок — тот же результат. Нападавший не повернул головы. Не почувствовал. Или почувствовал — и это ничего не изменило, что было хуже.

Настины руки обвисли.

Лицо стало пустым.

Что-то во мне щёлкнуло — не мысль, не решение. Просто — щёлкнуло.

С диким рёвом, которого я сам не ожидал от себя, я перехватил клюшку двумя руками и размахнулся по широкой дуге — сзади-сбоку, ребром, со всего размаху, чуть пониже груди. Не чтобы убить. Оттолкнуть. Хотя бы оттащить. Хотя бы на секунду.

Чёрная злость вела руки.

В какой-то момент — я не смог бы сказать в какой именно, это произошло между двумя ударами сердца — мне показалось, что перо клюшки изменилось. Удлинилось. Истончилось. Стало чем-то другим.

Косой.

Я успел подумать: бред. Галлюцинация. Адреналин.

А потом клюшка прошла насквозь.

Не через сопротивление — через воздух. Именно так: как будто там не было ничего, кроме воздуха. Инерция развернула меня на левой ноге — я не удержался, упал, выставив руку.

Из-под руки наблюдал, как на дорожку сползает верхняя часть туловища. Медленно, почти аккуратно. Нижняя упала через пару секунд.

Руки мужчины ещё тянулись к Насте. Рефлекс. Или то, что от него осталось.

Лицо не выражало ничего. Ни боли, ни страха, ни удивления. Преддверие смерти — и пустота. Как будто там, внутри, уже давно никого не было, и тело просто ещё не получило сообщение.

Через несколько долгих ударов сердца всё было кончено.

Ветер вернулся.

Тихо, почти виновато — как возвращается звук после выстрела. Качнул листву на абрикосе. Прошёлся по скошенной траве в мешке. Принёс запах соли и прогретой черепицы — тот самый, майский, ейский, совершенно не интересующийся тем, что здесь только что произошло.

Со смертью незваного гостя наваждение, державшее мою племянницу, отпустило её. Девушка открыла глаза.

Где-то за забором звякнул велосипедный звонок. Майский полдень продолжался — как ни в чём не бывало, с запахом скошенной травы из мешка, на котором я сидел полчаса назад, с гудением шмеля над клумбой у веранды, с далёким голосом соседки, зовущей кого-то обедать. Солнце стояло в зените и грело затылок честно, по-южному, без скидок.

А у моих ног кристаллизовалась лужа того, что не было кровью.

— Всё кончилось? — неуверенно спросила Настя.

Я попытался встать. Мышцы ответили холодцом — не болью, хуже: равнодушием, полным отсутствием намерения слушаться. Волна слабости прошла от кистей до плеч и обратно лёгким противным тремором. Я отбросил попытку.

На тыльной стороне правой руки вздулась вена — синяя, отчётливая, как будто тело решило напомнить: живой, между прочим. Сердце билось. Немного быстрее, чем следовало, но билось.

Клюшку я всё ещё держал. Не заметил, что держу.

— Что «всё»? — спросил я.

Её взгляд скользнул вниз — на бурую лужу, на обрубки — и девушку вырвало с жёлчью. Резко, без предупреждения. Я успел подняться на четвереньки и придержать ей голову — ноги не слушались, но руки уже вспомнили, что умеют.

Шмель над клумбой не остановился. Соседка снова позвала — громче.

Настя выпрямилась. Вытерла рот футболкой. На губе осталась тонкая тёмная корка — она не заметила. Я заметил, но промолчал.

— Прости, — сказала она. Смотрела в землю. — Это ты его так?

— Угу.

— Чем?

Тон был прокурорский. Я удивился бы — если бы не был занят попыткой понять, почему у меня не дрожат колени. По всем правилам должны были. По всем правилам я должен был сейчас сидеть и трястись. Но тело вело себя странно — как после хорошей тренировки. Гудит, но держит.

— Клюшкой. Лезвием.

— А второго?

— Шайбой.

Она подняла глаза. Округлила — нефигурально.

— С пятнадцати метров. По движущемуся объекту. — Пригляделась к телу у забора. Помолчала. — Ты ему черепушку оторвал от шеи.

Констатация. Как сверяла с внутренним списком и нашла совпадение.

— Угу.

— Как?

Я не знал. Это было хуже всего — не знать, и чувствовать, что ответ где-то внутри, но не там, где слова.

— Настя. — Дождался, пока посмотрит. — Почему бы тебе самой не сказать, кто они такие, почему вломились таким образом, куда делся твой шокер и почему кровь этого урода кристаллизуется вместо того, чтобы сворачиваться?

Она молчала. Раз. Два.

— Какой цвет? — спросила наконец.

— Не придуряйся. Я за свою жизнь десяток кабанов заколол и разделал. Знаю, как выглядит кровь млекопитающих.

Я услышал, что повышаю голос — только когда она поморщилась.

Пауза.

Где-то далеко, за несколькими кварталами, взвизгнули тормоза. Велосипедный звонок прозвенел ещё раз — удаляясь. Соседка замолчала. Обычный майский полдень продолжал идти своим ходом, совершенно не интересуясь тем, что здесь только что произошло.

— Ок, — сказала Настя.

Она так и сидела на земле — и, кажется, вставать не собиралась. Поправила волосы. Кашлянула. Собралась — я видел, как это происходит: вот она только что была девчонкой, которую вырвало от страха, а вот уже человек, у которого есть что сказать.

— Я — маг. Ты, судя по тому, каким образом завалил эту пару — тоже.

Я открыл рот.

— Молчи. Дай договорить.

Я закрыл.

— Моя инициация — чуть больше года назад. Контора заметила, взяла на карандаш. Так со всеми. — Лёгкая запинка. — Тебя тогда звали по моей просьбе. Но ты слишком упивался обидками, и я получила свою минуту позора, когда Антон Афанасьевич...

Я вздрогнул. Не смог не вздрогнуть.

— Именно. — В кивке не было злорадства. Только усталость. — Он объяснил, почему моя попытка была обречена. Описал тебя настолько точно, что мне было не по себе.

— А он не описал, что именно с его подачи проводили ту операцию?

— Описал. Но я сейчас не об этом.

Она потёрла висок. На виске — тонкая полоска пота, волосы чуть прилипли. Майское солнце работало честно, невзирая на обстоятельства.

— Контора собирает людей не только чтобы изучать. Ещё для защиты. У американцев с магами на службе хуже, чем у нас. Почему — отдельный разговор. Но механизм подавления и похищения у них хорошо отработан.

— М-м.

— Вот эти, — она кивнула в сторону тел, не глядя, — результат обработки. Магия плюс биохимия. Психика ломается как при вудуистском зомбировании — управляют ими именно они. Вудуисты умеют считывать слепок ауры. Не фио, не паспорт — именно ауру. Того, кто пройдёт инициацию.

— Из другого полушария?

— Нет. Катаются по стране, ловят эманации. Наши иногда перехватывают. Чаще нет.

— Но вудуисты же...

— Не будь расистом, — она отмахнулась. — Там сейчас кого только нет.

Она наконец посмотрела на тела. Прямо. Без брезгливости — с усилием, как смотрят на то, что обязан видеть.

— Мы называем их нулями. Для борьбы с магами. К магии малочувствительны — кожа, кости, биохимия изменены. Плюс подавляют на близком расстоянии.

Я слушал и смотрел на свои руки. Кожа, кости, биохимия. А помнил одно — как не было ничего. Совсем. Как будто махнул в воздух, а не в человека. Ни рёбер, ни мышц, ни того упругого сопротивления, которое бывает, когда бьёшь во что-то живое.

Живое.

Я посмотрел на обрубки.

— Они вообще были живыми? — спросил я. Не её. Себя.

Настя помолчала.

— Наполовину, — сказала она. — Примерно.

Наполовину. Я убил что-то живое наполовину. Это должно было звучать легче. Не звучало.

— Но ты же не новичок, — сказал я, возвращаясь. — И ты смогла убить одного.

— Не знаю, как хватило сил. — Тяжёлый выдох. — Наверное, слишком была взведена. Возможности мага — от эмоциональной накачки. Нашей перепалки хватило на один удар. — Она помолчала. — А потом эти двое из меня практически душу вынули.

Душу вынули.

Я посмотрел на неё — на серое лицо, на кровь на губе, которую так и не вытерла. Метафора. Наверное, метафора.

— Не сходится, — сказал я. — Почему я смог? Ладно шайба — издалека, на эмоциях. Но второй. Мне показалось — лезвие косы. И она прошла насквозь. Настоящей косой я бы по рёбрам треснул и получил рукояткой в лоб. — Кивнул на тело у забора. — Ему даже кожу не порвало шайбой. А там зубы, челюсть. Голову оторвало.

— Не знаю. — Серые глаза загорелись тем огнём, который я уже начинал узнавать. — Погоди. Ещё странное. Если ты инициат — они должны были идти к тебе. Твоя аура для них как маяк для мотылька. Во всех задокументированных случаях нули игнорировали магов, пока кукловод не давал команду. А они шли ко мне.

Она замолчала на полуслове.

— Нам так объясняли, — добавила тихо. — Я сама ещё в бою не была.

— То есть, — я начал складывать, — твоя аура перебивает мою. Или моя слишком слабая. И именно поэтому продолжает работать даже в пространстве подавления.

— Выглядит стройно. Но что-то теряем.

— Кукловод, — сказал я. — Их обычно сколько?

— Восемь-десять нулей. С разных сторон. Маг появляется когда всё кончено или нужно поддержать. — Она медленно подняла взгляд. — Их было трое.

— Да.

Тишина.

Не пауза в разговоре — другая тишина. Та, в которой понимание приходит раньше слов и просто стоит, дожидаясь, пока его произнесут.

Шмель над клумбой наконец улетел. Стало совсем тихо.

Настя смотрела на меня. Я смотрел на неё. Где-то между третьей и четвёртой секундой мы оба уже знали — без логики, без цепочки. Как чувствуешь, что за спиной кто-то стоит, ещё не услышав шагов.

— Твою мать, — сказал я тихо.

— Толик, — выдохнула она — и уже была на ногах.

— Телефон, где телефон?!

— Там, где оставила, — я опёрся на клюшку и начал подниматься. Ноги после всего этого гудели по-особенному — не та привычная тупая боль, которую я научился не замечать, а что-то новое, как будто кости знали, что только что произошло, и ещё не решили, как к этому относиться. — Звони кому надо. Я обуюсь, выкачу машину, возьму оружие.

— Ты всё-таки продлил разрешение? — Настя обернулась. Неодобрительно, но коротко — времени на полноценное осуждение не было. — Ты же обещал.

— Потом. Сейчас пригодится.

— Лучше бы не надо, — она как-то пожухла. — Оно такое...

Я не стал вникать и двинул в дом.

Ботинки стояли у порога — специальные, с подогнанной по толщине подошвой, зимой и летом, без вариантов. Одно из условий, на которых мне оставили возможность вождения. Никаких сандалий. Никаких босоножек. Только эти вот колодки, тяжёлые, правильные, ненавистные.

Я сел на табурет у входа и взял правый ботинок.

Девять сантиметров. Столько не хватает правой ноге, чтобы быть как все. Подошва компенсирует — технически. Но каждый раз, когда надеваешь, тело напоминает: вот оно. Вот что осталось. Вот твоя цена за чужую игру, в которую тебя не спрашивали, хочешь ли ты играть.

Я зашнуровал. Встал. Прошёлся до комнаты — ровно, почти без хромоты, как умею, когда никто не смотрит и не нужно ничего доказывать.

Двустволка висела в шкафу, за зимними куртками. Я снарядил пулевой и картечный, рассовал запасные по карманам — по паре в каждый, и ещё пару в бардачок, это уже потом. Как говорили оперативники, с которыми пересекался по старой жизни: никогда не знаешь, в каких условиях придётся перезаряжаться. Тогда это звучало как байка. Сейчас — как инструкция.

Ну и дела.

Клюшка стояла у веранды. Я взял её последней — и только тогда заметил: ни капли крови. Ни на пере, ни на рукоятке. Как будто ничего не было. Как будто я только что вышел с тренировки, а не разрубил человека надвое во дворе собственного дома.

Настя подошла, уже с телефоном в руке. Посмотрела на клюшку — вопросительно, почти с удивлением.

— Возьми, — сказала она, подумав. — Наверное, правильно. С ней тебе будет проще повторить, если придётся. Это как акцентуализатор.

— Что-что?

— Инструмент концентрации. Забей. Потом объясню — если выживем.

— Многообещающе.

Она уже тянула у меня брелок из руки — по-хозяйски, не спрашивая.

— Я за руль. Ты с ружьём на коленях. И учти — из огнестрела магу ты почти ничего не сделаешь.

— Это почему? Джедай?

— Хуже. — Она дождалась, пока откроются ворота, выехала, не останавливаясь. — Щит. Почти все маги умеют. Сил почти не тратит — только на постановку и откат при пробитии. Держит высокоэнергетические снаряды, разряды, в том числе магические.

За окном плыл Ейск — майский, сонный, совершенно не подозревающий. Палисадники с цветущими абрикосами. Старушка греется на скамейке у забора частного дома. Мужик с удочками и сеткой с чем-то блескучим, явно с утренней рыбалки — идёт, насвистывает. Обычный праздничный день, каких здесь каждое лето по три десятка.

Я смотрел в окно и думал: вот они. Вот эти люди. Они не знают. Им не нужно знать. И хорошо бы, чтобы так и оставалось.

— И что, совсем никак? — спросил я, не отрывая взгляда от улицы.

— Средний маг держит до килоджоуля разово. Крупный калибр берёт, или одновременный обстрел с синхронностью. Но это сложно в полевых условиях.

— Ты тоже можешь?

— Угу. Но против нулей не работает. И топором — тоже не поможет щит. Рукой держать надо.

— Шмагия. А дышать в щите можно?

— Пропускает то, что не вредит, чего не боишься. — Она притормозила, пропуская кошку. — Но я по этой теме мало знаю. Тут другое — актуальное. Дозвонилась в контору, тревогу подняла. Полицию подключат, но от них толку мало, только жертвы.

— У нас же учебка есть, аэродром. Армейских нельзя?

— Сказала. Но пока доберутся... — Она виновато посмотрела на меня — как будто лично была виновата в том, что мать и брат жили на другом конце города.

Настя ушла в жёлтый, который уже был красным. Я промолчал. Про себя молился, чтобы на этом участке не было ДПС — на майские они пасутся в засаде стабильно. Но сегодня, видимо, нашли место хлебнее. Проскочили.

Двор между пятиэтажками встретил тишиной.

Я поразился ей сразу — неправильная тишина для праздничного дня. Пустые лавочки. Ни одного ребёнка. Ни музыки из окон. Потом выдохнул — майские, народ разъехался, всё нормально. Наверное.

— Брату звонила?

— Не берёт. Или спит, или беззвук. — Настя выскочила из машины — и на секунду окуталась радужной плёнкой. Щит. Значит уже готовится.

Мне вылезать было дольше — с пассажирского места на правую ногу, аккуратно, чтобы не потерять равновесие. Ружьё на плечо, клюшку с заднего сиденья. Встал.

— Лёш, — она тронула меня за плечо и понизила голос. — Я что-то чувствую.

Двор был тих. Слишком тих.

Дверь подъезда — стальная, тяжёлая — стояла приоткрытой. Магнитный замок не работал. Доводчик снят — аккуратно, не сорван.

Кто-то заходил и не хотел, чтобы дверь закрылась за ним.

«Ну хоть не сорван», — подумал я. Профессиональная аккуратность. Это почему-то было хуже, чем если бы сорвали.

Я отдал Насте клюшку, снял ружьё с плеча и взвёл оба курка.

— Картечью, — тихо сказала она. — Пулей не остановишь.

Я кивнул.

Подъезд встретил запахом старого линолеума и чьего-то обеда — кто-то варил борщ, запах тянулся сверху вниз, совершенно домашний, совершенно неуместный. Мы поднимались молча. Настя сопела чуть сзади — ровно, без изменений. Держится.

— Можешь посканировать вокруг?

— Мы не в книжке, Лёш. Магия физике не противоречит. Нулей не чувствую.

— А брата?

Я спросил — и в тот же момент почувствовал сам. Половиной пролёта выше. Что-то — не звук, не запах, не мысль. Ощущение. Как будто над головой провис потолок, набрав в себя воду из протечки сверху, и вот-вот — но ещё держит.

Я остановился.

Прислушался к себе. Ощущение было там — реальное, не придуманное, и совершенно чужое. Не моё. Как будто кто-то оставил в голове свет включённым и ушёл.

Толик.

Я стряхнул это — не потому что прошло, а потому что не было времени разбираться — и двинул дальше.

Коридор на втором этаже был пуст. Нужная дверь — цела, не вскрыта. Настя достала ключи трясущимися руками, уронила клюшку — та загрохотала по бетону, и мы оба замерли на секунду.

Тишина.

Потом — шаги за дверью. Медленные, неторопливые. Металлическое дребезжание защёлки.

Дверь открылась — и Настя рванула через порог, не дожидаясь.

— Толик, родной.

— Фу, Наська, чем от тебя пахнет?

Четырнадцать лет, пубертат в полный рост — голос не сломался, а упал, приобрёл тональность взрослого мужика, и это сочеталось с общей угловатостью подростка так противоестественно, что я на секунду просто смотрел. Длинный, нескладный, в мятой футболке с каким-то аниме — он стоял в дверях и морщился от запаха сестры с искренним подростковым отвращением, совершенно не понимая, что происходит.

Хорошо ему.

— А почему вы с ружьём? — он заметил меня. — И чего клюшка валяется?

Клюшку Настя уронила ещё на лестнице. Я про неё забыл.

— Толя. — Настя взяла его за плечи — он был уже выше её на полголовы. — Времени объяснять нет. Закрывай двери. Где мама?

— Как обычно — по репортажам. В управе сегодня что-то снимает.

— Угу. — Она уже двигалась по квартире, проверяя окна. — Значит так: сидишь тихо, не отсвечиваешь, к окнам не подходишь.

Я переступил порог и прикрыл за собой дверь. Замок щёлкнул. Квартира была обычная — двушка, небогато, но аккуратно. Чьи-то рисунки на холодильнике магнитами. Школьный рюкзак у стены. На кухне — недоеденная тарелка, ложка рядом. Борщ, тот самый, что тянулся снизу по лестнице. Здесь его грели.

Живые люди. Живой дом.

Я покрепче перехватил ружьё.

— Вы во что ввязались? — Толик округлил глаза и не двигался с места — подросток, который чувствует: что-то не так, но ещё не понял, насколько.

С улицы донёсся вой сирен — две машины, близко.

— Это за нами, — сказала Настя, не оборачиваясь.

— Это из-за того, что я в сети... — начал он, сползая спиной по стене.

— Нет, — она отрезала коротко. — Всё гораздо хуже. Сядь на пол и не вставай.

Он сел. Молча. Хорошо, что без возражений.

Снаружи — мерзкий тонкий звон. Как комар размером с кулак, только противнее. Потом — дребезг разбитого стекла, несколько пистолетных выстрелов. Выстрелы оборвались протяжным воем, который перешёл в стоны.

Я посмотрел на Настю. Щит мерцал — не ровно, с перебоями, как лампочка на последнем издыхании. Значит, нули уже здесь. Значит, близко.

Балкон.

Я пошаркал туда — осторожно, вдоль стены, чтобы не маячить в проёме. Окно распахнуто настежь, москитной сетки нет — май, воздух, зачем сетка. Я присел, опёрся на колено. Кости в ногах немедленно напомнили о себе — тупо, привычно, не сейчас.

Подождите. Сейчас не время.

Руки ухватились за подоконник снизу. Я перехватил ружьё, задержал дыхание.

Над подоконником резким движением выросла голова — русая, молодая. Карие глаза. И в них — на долю секунды — что-то мелькнуло. Не страх. Что-то похожее на понимание. Как будто там, глубоко, ещё жил кто-то, кто знал, что сейчас будет.

Я упёр перемычку стволов в переносицу и мягко потянул оба спуска.

Дуплет отбросил тело. Я переломил ружьё, выдернул дымящиеся гильзы — пальцы привычно, без суеты — зарядил два новых. С улицы стрелял автомат. Пули визжали, одна ударила в жесть соседского балкона, пара — в стекло надо мной. Осколки сыпанули внутрь.

Новое тело над подоконником.

Этот был крупнее. Дёрнулся от попаданий в спину — снизу работали по нему — но не остановился. Делал выход силой — методично, без спешки. Я поднял ружьё, взвёл курки.

Удар по стволу — одной рукой, снизу — почти выбил оружие. Взвод сорвался. Пока я возился, мужчина перевалился через балкон и упал внутрь — тяжело, но сразу на ноги.

Из глубины квартиры — Настин стон.

Я попытался выстрелить. Нападавший поднимался — схватился за ствол, толкнул на противоходе. Я уступал ему в силе килограммов на тридцать, и это было сейчас очень конкретное, очень физическое знание. Приклад ударил в грудь.

Воздух ушёл весь. Сразу. Как будто выключили.

Я силился вдохнуть — и не мог. Руки опустились сами. В ушах — звон, в глазах — белое по краям. Противник навис сверху.

Из комнаты вылетел пламенный росчерк — ударил в лицо нулю.

«Настя», — успел подумать я.

Но это был не щит и не боевой выброс. Комок горящей ваты, пропитанной спиртом. Самодельный. Подростковый.

Толик.

Ноль смахнул комок, повернулся. Вперил невидящий взгляд — и ударил наобум, вслепую, кулаком в сторону звука.

В висок мне прилетело по касательной.

Мир качнулся. Не потемнел — именно качнулся, как палуба в шторм, и я обнаружил себя у стены, сползающим вниз, и не очень понимающим, как здесь оказался. Руки ещё держали ружьё — на автомате, без участия головы.

В тумане — картинки. Отдельные, без связи.

Настя с шваброй — бьёт, сильно, со злостью. Ноль даже не смотрит в её сторону — перехватывает, бросает к балкону. Она падает на четвереньки, смотрит на меня. Что-то решает.

Встаёт.

Берёт ружьё с пола.

Подходит к нулю, который навис над Толиком — тот лежит, руки разведены, ноль тянется к горлу. Настя подходит вплотную. Ствол — к уху.

Я хотел крикнуть — не делай этого, это близко, это —

Выстрел.

Картечь вошла в правое ухо. Жижа хлестнула из всех отверстий. Настя выронила ружьё и завыла — не от боли, от того, что сделала.

Два новых тела влетели на балкон — под звон стекла, одновременно с двух сторон. Прошли мимо меня не глядя. Взяли брата и сестру — молча, деловито, перебросили через плечи.

И тут Толик завыл.

Тонко. Почти ультразвук. Я почувствовал его зубами — именно зубами, не ушами. Стекло на балконе поплыло, оплавляясь по краям. Оба нуля застыли — как будто кто-то выключил их на полуходу.

Настя упала безвольной куклой.

Толик приземлился на ноги — я не видел как, просто вдруг стоял — и продолжал выть, без воздуха, без паузы, физически невозможно. Кожа нулей начала таять. Не гореть — именно таять, размываться, как воск у свечи с боку.

Я смотрел и не понимал. Не мог понять. Голова ещё не вернулась после виска — там жило своё отдельное звенящее существование, — но даже если бы вернулась: что здесь происходит, у меня не было категории. Не было слова. Не было ящика, куда это положить.

Мальчик выл — и двое взрослых мужчин просто... заканчивались.

Взрыв был без звука. Точнее — звук был, но не тот. Не грохот. Хлопок, почти мягкий — и мелкая дисперсная пыль осела на всём: на диване, на рисунках с холодильника, на недоеденном борще.

На мне.

Толик замолчал. Сел на пол. Посмотрел на свои руки — как будто они были чужие.

Тишина.

Потом снаружи — рёв мотора. Что-то армейское, гражданское так не рычит. И поверх него — отрывистый лай КПВТ, ни с чем не спутаешь.

Я подполз к балкону и выглянул.

Небольшая БРДМка стояла на въезде во двор. С брони скатывались двое парней в форме. Башенный пулемёт долбил по кустам — выметал оттуда окровавленную тушу последнего нуля. Пули мерзко взвизгивали при рикошетах.

«Мерзко?» — Ехидно прошептало подсознание. — «Это ваше спасение. Меняй эпитеты…»

Восьмой, посчитал я, как тот козлёнок из старого мультфильма. Настя говорила восемь-десять.

Стоп. Взгляд нащупал нелепость. Вернулся к точке сбоя.

Броня плавилась. Не горела — именно плавилась, медленно, по левому борту. Я повёл глазами: мужчина за машинами, злое лицо, рука вытянута в сторону башенки.

— Мужики! — я крикнул бойцам, не думая про магов и объяснения. — Красный опель — там стрелок!

Автоматчик кивнул в никуда, достал гранату, деловито, как на учениях, развёл усики чеки и бросил в сторону машины. Маг — видимо, щит не внушал ему уверенности — плюнул огнём в сторону солдат и перебежал к стене.

Громыхнул взрыв. Сигнализация завизжала. Огненная стрела добралась до дерева у подъезда и рассыпалась беззлобными искрами.

С соседского балкона выскочил мужик в трусах — огляделся, выдал тираду, от которой покраснели бы уши, и скрылся обратно. Правильное решение.

Я обернулся в комнату.

Толик лежал без сознания. Настя хлестала его по щекам — методично, с отчаянием, с той мрачной сосредоточенностью, которая бывает, когда человек делает что-то, потому что больше нечего делать.

Пыль от дезинтегрированных нулей оседала на рисунках с холодильника.

На недоеденном борще.

На всём.

На улице продолжался бой.

В голове сама собой родилась идиотская идея.

Я зашёл на кухню и открыл дверцу под мойкой. Там было то, что бывает под любой мойкой в любой квартире — тряпки, вёдра, случайные пакеты. И банка «Доместоса». Непочатая.

«А Галина Олеговна себе не изменяет», — подумал я.

Перелил содержимое в полиэтиленовый пакет, долил воды. Пакет держал — пока, на вид ненадёжно, но других вариантов не было. Завязал узлом, едва не задохнувшись от едкого запаха.

Руки делали всё сами, голова была занята другим.

Снаружи маг работал методично: левый борт БРДМ просел — покрышки догорали, машина завалилась набок, башня задралась вверх и в сторону. Наводчик бился с углом наведения, не мог прижать щит — отчаянно не хватало градусов. Автоматчик молотил в силуэт, но щит гасил удары равнодушно, едва мигая в точках контакта. Пулемётчик давил из «Печенега», но маг был не глуп и не подставлялся под тяжёлые пули, не чета автоматным. Двое нормальных солдат, которые делали всё правильно — просто никто не объяснил им правила новой игры.

Надо было объяснить. Хотя бы частично.

У дверей я прислушался, посмотрел в глазок. Коридор пуст. За соседскими дверями — возня, приглушённые голоса, детский вопрос и взрослое тихое: тсс.

Люди сидели и не высовывались. Правильно делали.

Я пошёл по сквозному коридору к торцу. Чужой линолеум, чужие коврики, чужие запахи у каждой двери. Никто не вышел. Никто не окликнул.

Окно в торце — закрыто. Шпингалеты выдвинулись легко.

Я выглянул.

Автоматчик перекатывался из-за горящих мусорных баков к фургону — работал грамотно, не высовывался лишний раз. Маг стоял на одном колене на углу дома, рука вытянута в сторону машины, тонкая светлая полоса тянулась к тому, что осталось от покрышек. Сосредоточен. Смотрит вниз и в сторону. Не вверх.

Пять с половиной — шесть метров.

Я поймал взгляд автоматчика — махнул рукой, показал на пакет, показал вниз, на мага. Тот прищурился. Помедлил секунду. Кивнул.

Вот значит, как теперь воюют, подумал я. Полиэтиленовым пакетом с хлоркой. Со второго этажа. В человека, который плавит броню взглядом.

Ну и ладно.

Я размахнулся и отпустил — пакет полетел, закрутился, и лопнул в воздухе прямо над головой мага — тонкий полиэтилен не выдержал, разошёлся по шву. Хлорка с водой окатила его сверху — в голову, в плечи, наверняка в глаза. Надеюсь, в нос.

Щит держит снаряды. Жидкость, падающую сверху — видимо, нет.

Едва я успел убрать голову — рама вспыхнула, горячие искры брызнули в лицо. Я отпрянул, зажмурился. Снаружи — перхающий кашель, сдавленный вой, и длинная очередь, в которую не вмешивались звенящие звуки отражённых ударов.

Щит упал.

Тишина навалилась неожиданно — после всего этого грохота она была почти физической. Я прислонился к стене под окном, сполз на корточки. Ноги гудели. В висок тихо пульсировало. Руки наконец начали дрожать — вот теперь, когда уже не надо было ими ничего делать.

Нормально. Это потом.

— Выходи! — донеслось с улицы.

Я выдохнул. Встал. Опёрся на стену — секунду, не больше. Потом оттолкнулся и пошёл.

Глава 2. Май 2017. Ейск. Юг РФ.

Мы с одним из военных сидели во дворе в моей машине, открыв двери и свесив ноги на землю.

Не потому что так договорились — просто так вышло. Я опустился на сиденье, лейтенант, который управлял огнём из боевой машины, сел рядом, и никто не предложил идти куда-то ещё. После всего этого двигаться без необходимости не хотелось. Тело знало своё дело — остывало, приходило в себя, тихо инвентаризировало повреждения. Висок пульсировал, было неимоверно противно. Ноги гудели по-особенному — не привычно, а как-то по-новому, как будто сегодня они сделали что-то, о чём им никто не говорил.

Во дворе работали.

Молодой лейтенант, передавший по рации результаты боя, дождался скорых и теперь уже расспрашивал меня — негромко, по делу, без лишних слов. Автоматчик, пулемётчик и мехвод опирались на капот и разбирали оружие — методично, как после учений, только руки чуть быстрее обычного. Чадили колёса БРДМ. Три огнетушителя на них извели, резина и корд всё равно тлели — магическое пламя не спешило признавать поражение.

Врачи нескольких машин работали с пострадавшими из дома. Двое посечены осколками стекла. На третьем этаже задымила проводка — пенсионерка от испуга опрокинула электрочайник, сработала защита. Тут мы были не виноваты. Тут мы были не виноваты ни в чём из того, что можно было предотвратить.

Хуже пришлось полицейским. Маг убил троих и тяжело ранил двоих — их уже везли на аэродром, для отправки в ожоговый центр. Огнём эта сволочь владела виртуозно. Я видел, как один из врачей вышел из машины скорой и просто постоял пару секунд у колеса, глядя в асфальт. Потом вернулся. Работа есть работа.

Прохожих задело меньше — нули разгоняли их загодя, защищая кукольника от случайного контакта. Одного парня, который не испугался и полез разбираться, увезли в травму со сломанной рукой.

Теперь засветится в новостях, сможет впечатлить девушку. Мозг работал сам по себе, отходя от шока, громоздя события и выводы друг на друга.

Около посечённой осколками машины с выбитыми ударной волной стёклами, толокся сосед — тот, что в трусах выскакивал на балкон. Теперь он уже был одет и пытался качать права. Лейтенант привстал, сказал ему что-то негромко и коротко. Сосед покраснел как помидор и стыдливо замолк, с опаской поглядывая на военного. Он разом как бы ужался на полголовы и теперь его трагедия отдавала привкусом гротеска в мерцающих синими отблесками фонарях скорых.

Настя и Толик пока не вышли. Но племянница уже выглянула из окна и помахала — всё в порядке. Я кивнул в ответ. Не в порядке, конечно. Но живые и на ногах — это уже что-то.

К нам из подъезда вышел полицейский в чине подполковника.

— Курите? — без предисловий спросил он.

— Я нет, ребята курят, — отозвался за всех лейтенант.

— Серёга, — протянул руку подпол.

Мы по очереди крепко её пожали, представляясь. Лейтенант оказался тоже Сергеем — он чуть усмехнулся этому совпадению, но промолчал. Бойцы — Степан, Андрей и Ильяс. Полицейский достал сигареты, протянул пачку бойцам. Те взяли по одной. Прикурили.

— Спасибо, ребят. — Подпол снял фуражку и почесал макушку — жест человека, которому есть что сказать, но он не знает, с чего начать. — Если бы не вы, мои бы тут все остались.

Солдаты и лейтенант выпрямились — негромко, сообразно моменту:

— Служим России.

Подполковник вернул фуражку на место. Отсалютовал им — коротко, без пафоса. Выдержал паузу. Специально?

— Как же это всё так сложилось? — снова начал он.

— Серёж, тебе кто позвонил? Оттуда? — перебил его лейтенант.

— Оттуда, — поморщился подпол. — Причём напрямую, не через руководство. По тому телефону, который и звонить-то не должен.

— Вот и нам тоже — «оттуда». И тоже видишь, что собрали: часовых, дежурную смену. Пацаны даже не отдохнули.

— А где все?

— Отпуска у офицеров, полигон у молодых. Дежурный и выделил наряд сообразно имеющимся силам и средствам.

— А ты чего сидишь и молчишь? — обратился Сергей ко мне.

— А хрен его знает, товарищ майор, — ответил я расхожей фразой, которая бесхитростно разрядила обстановку. Бойцы переглянулись. Лейтенант чуть опустил плечи — напряжение ушло на полтона. — С одной стороны — это вокруг моего семейства каша заварилась. С другой — не будь вот этого всего, у вражин минимум ещё один маг появился бы.

— Значит, всё же докатилось и до нас, — задумчиво пробасил подпол. — Я, когда сводки читал — до последнего надеялся, что шутки это. Проверка лояльности, психику тестируют. Уж больно по телеку ересь завиральная транслировалась. Магия всякая, заклинания. Знаешь, как психика сопротивляется очевидным, но нежелательным вещам.

— Угу. А еврейские города тоже не верил? — вклинился лейтенант.

— Ну там знамо дело — тактическое ядерное, или объёмно-детонирующие, а потом следы замели.

— Ну ты и конспиролог, — засмеялся военный.

— Ты поработай с моё в органах — и не такой пурги насмотришься.

— Как у Гая Ричи?

— Ха. Как у Джима Керри — тупой и ещё тупее. — Подпол бросил окурок, растёр подошвой. — Ладно. Я так понимаю, особо со мной делиться никто не хочет?

— Прости, Серёж. У нас самих с гулькин хрен. Да и скоро кавалерия прискачет — там нарежут, кому что и сколько можно, согласно наряду.

— Это да, — неожиданно спокойно согласился подполковник.

Я добавил:

— Я, понимаешь, сам только сегодня в этот ухокрут попал — с племянницей и племянником. Да так, что, похоже, обратного пути не будет.

Подполковник окинул меня оценивающим взглядом. Было понятно, что он уже успел подняться в квартиру и что-то разузнать — у Насти, у Толика, а может просто посмотреть на то, что осталось от нулей.

— Ты с ружья-то сколько завалил?

— Я? Одного. Второго — племяшка, пока я зубы собирал.

Он кивнул, машинально отмечая что-то. Улыбнулся уголками, как бы сам себе. Но я знал, что мои мысли для него не тайна.

— Одного в кустах мы видели, одного БТРом смяли...

— БРДМ, — машинально поправил лейтенант.

— Да какая, нафиг, разница. Одного твой Ильяс пулемётом снял на подъезде.

— Он да. Пулемётчик от бога.

Ильяс, задорно щурясь, прошептал негромко — но так, чтобы все слышали:

— Нам, татарам, что самогон, что пулемёт...

— ...Лишь бы с ног валило, — закончил за него полицейский и грустно улыбнулся. Улыбка была настоящей — усталой, без дежурности. — Ладно. Я так понимаю, ещё парочку вы магией в квартире разнесли?

— Правильно понимаешь, Серёж. Но объяснить это с точки зрения физики правдоподобно не смогу. Пока версия такая: у этих монстров биохимия частично построена на какой-то иной дряни. Когда мой племяш «запел» — вошёл с ней в резонанс. Заставил вибрировать или греться. Ну и, если эта химия была во всех клетках — вскипев, разнесло в пыль.

— А с чего ты это взял вообще? — изумился лейтенант.

— А они утром ещё троих вальнули у него во дворе, — за меня неожиданно ответил полицейский. — Одного пополам развальцевали, одному голову оторвали, одного шокером спалили. — Он помолчал секунду. — И непонятно, зачем им столько поддержки понадобилось, когда у них ещё один маг в колоду влился.

За этими словами скрывалась провокация. Внимательные цепкие глаза на нарочито простодушном лице — со скорбной по погибшим бойцам миной — были так же уместны, как понтифик в мечети. Это промелькнуло на мгновение, как будто он намеренно дал мне это увидеть. Я знаю, что ты знаешь. Ты знаешь, что я знаю.

— Так в том и проблема, — ответил я ровно. — Повторить эти трюки не могу — ни сил, ни понимания. Не настоящий я сварщик, дяденьки. Да и Настя моя в присутствии вот этой дряни, — я ткнул рукой в сторону валяющегося обрубка, — толком применить магию не может.

— Ну можешь повторить или нет, а мага ты ловко вырубил, — перевёл разговор Андрей. — Я даже не понял, что ты хочешь делать, но по жестам решил — надо сконцентрироваться.

— Угу. Племяшка объяснила: барьер пропускает то, что маг не считает опасным. Подумал — если устроить ему санитарную обработку, потеряет концентрацию, на время отключит защиту.

Полицейский слушал — не просто слушал, запоминал. Я видел, как это работает: глаза фиксировали каждое слово, раскладывали по полочкам, откладывали на потом. Профессиональная память. Хорошая.

— По-хорошему, я должен вас всех сейчас загрести в околоток.

Я невольно улыбнулся — представил его в дореволюционном мундире, с усами. Околоточный надзиратель. Он заметил улыбку и чуть приподнял бровь, отмечая мою реакцию.

— Но смысла не вижу, — продолжил он. — Сейчас прискачет моё начальство из Краснодара, ваше — из штаба. Твоё будущее начальство из Москвы уже совершенно точно летит.

Он бросил на меня изучающий взгляд.

— Или бывшее?

Имя Тюрина Настя произнесла ещё дома — вскользь, между объяснениями про щиты и нулей. Просто факт: проект курирует Антон Афанасьевич. Я тогда не среагировал — некогда было. А сейчас, когда подпол произнёс это своё «бывшее» — что-то внутри сжалось само, раньше, чем я успел это остановить.

Не страх. Скорее — то ощущение, когда понимаешь: вот оно. Началось. И обратного хода действительно нет.

Оба офицера это заметили. Конечно заметили.

Пришлось немного раскрыть карты. Благо, их по сути и не было.

— Возможно и так. В зависимости от того, приедет Антон Афанасьевич или нет. Настя мне сказала, проект он курирует. Раньше он курировал меня.

Я задрал штанины.

Не за сочувствием — за пониманием. Чтобы не объяснять словами то, что объясняется одним взглядом. Вот документ. Вот цена. Вот почему я пять лет сидел во дворе и бил шайбы в деревянный щит.

Мужчины смотрели на мои ноги как на Бабу-Ягу в исполнении Милляра. Ужас, но от него не оторвёшься. Одёрнув брюки, я продолжил:

— Как вы понимаете, я не в сильном восторге.

— Отказаться, как я понимаю, будет не вариант, — жест лейтенанта в виде похлопывания по нагрудному карману выдал в нём завязавшего курильщика. Полицейский протянул ему поредевшую пачку, но Сергей, махнув головой, отстранился. Лучше не возвращаться.

— Думаю, даже опции такой не будет, — грустно усмехнулся я и потянулся к не успевшему убрать сигареты Сергею.

Выкурив в три затяжки и не почувствовав абсолютно ничего — ни вкуса, ни успокоения, ни даже лёгкого головокружения, которое бывает после долгого перерыва — я забычковал окурок и встал, чтобы отнести его к мусорке. Тело делало правильные вещи само, пока голова была занята другим. Спиной ощущал взгляд внимательных глаз подполковника.

Запиликал телефон. Я обернулся — подпол разговаривал, прикрывая трубку рукой.

— Нет, не пускать. Ни с группой, ни саму. В принципе не пускать. Сказать не под запись, что всё в порядке. Изолировать. Технику аккуратно изъять, убрать в пределах их видимости. Самих рассадить в машины. Телефоны не давать. Всё, действуй.

Как бы извиняясь, он убрал телефон и, пожав плечами, сказал:

— Мать семейства прискакала. И не сам-друг, а съёмочной бригадой.

Я снова поразился речевым оборотам полицейского. В моём окружении людей, которые щеголяли бы такими словами и оборотами, точно не было. В его — интересно, откуда бы взялись.

— Потерпит чуточку, чтобы истерики не разводить и следы в квартире не заметать. Твоим я тоже сказал, чтобы заперлись и не выходили, — успокоил меня полицейский, увидев, что я смотрю на него. — А то мало ли что.

Вероятно, Насте и Толику он тоже не сильно доверял — опасался, что выкинут что-нибудь эдакое, не понимая важности момента. Да и пустить мать двух магов — могло закончиться глупостями. Я важно кивнул. Удовлетворившись, подпол повернулся к военным.

— Товарищ лейтенант, — обратился Степан, сконфуженно глядя на командира. — Нам бы оправиться.

Лейтенант поднял вопросительный взгляд на подполковника — признавая его старшинство и передавая право решать. Вопрос явно застал того врасплох. В голове полицейского явно крутились варианты, но в квартиру моих родичей он их пускать не стал. Повернувшись в поисках, как мне показалось, вчерашнего дня, он обратил внимание на убивающегося за машиной соседа.

— Можно вас на минутку? — подозвал его Сергей.

Сосед послушно подошёл с поникшими плечами. Они отошли в сторону, негромко поговорили. Я не прислушивался — но из разговора сосед вышел окрылённым. Что именно сказал ему подпол — осталось тайной, но результат был налицо.

— За мной, орлы, — неожиданно командирским голосом скомандовал сосед солдатам.

— Товарищ лейтенант, разрешите передать вам оружие?

— Только никому об этом, Ильяс, — лейтенант показал на пол в машине около себя.

Солдат поставил разобранный пулемёт, на всякий случай убрав затвор в пустой подсумок.

— Ай, татарин, ай да молодец, — загорелись глаза у офицера. — Выкрутился. Идите, только не задерживайтесь.

— И, Михалыч, — панибратски вдогонку соседу махнул рукой подполковник. — Ни-ни!

Сосед виновато кивнул и повёл солдат в подъезд.

Лейтенант, о чём-то задумавшись, сидел, склонясь над пулемётом без затвора. Неожиданно выпрямившись, спросил полицейского — как будто пытаясь застать того врасплох:

— А откуда ты Алексея знаешь и его руководство?

Мне было тоже очень интересно. Я скосил взгляд, изображая незаинтересованность.

— Долго ж вы соображали, — улыбнулся Сергей. — Отец мой с его шефом одноклассниками были. Вот Афанасьевич меня в своё время и попросил приглядеть, когда вот этот фрукт после лечения домой вернулся. И присмотрели. Год назад пару орлов на взлёте подобрали.

— Да ладно?! — не выдержал я. — И что с ними стало?

— А хрен его знает, товарищ капитан, — засмеялся подполковник, вернув мне колкость. — Я ж в ваших делах ни шахер-махер, и орлов не мы стреляли, а ваши, конторские.

— М-да, — только и осталось сказать мне. Я и не знал.

— Угу, а не бросил бы контору — знал бы, — нравоучительным тоном начал было Сергей, но я его оборвал.

— А может в Москве бы и дотянулись — под боком, самоуверенности больше. А тут сколько у нас, сто тыщ населения, даже с учётом отдыхающих — всё заметно.

— А Антон говорил мне, что у тебя в котелке смазка делом занята. Только направление некому придать, — вынес вердикт полицейский. — Но ничего, сейчас, наверное, засадят вас за три стены безвылазно, пока человеков не сделают. И пойдёте добро наносить.

— Да какое добро, — вступился лейтенант. — Ты же сам видишь, что технически грамотное отделение этих магов уделать может.

— То-то я смотрю, вы прям уделали. Во-первых, за одного такого урода два экипажа под ноль ушли, плюс травмы и переломы. Магу, тварюке, щит вообще не мешал ребят поджаривать. Во-вторых, ты каждому пацану КПВТ или ДШК на спину не навьючишь, чтобы вот так — раз и в дамки. БРДМ по каждой улице не пустишь, и ты давно оборачивался, чтобы на свою шушлайку посмотреть? Маг помер, а колёса тлеют. И на броне дыромаха, из Печенега такую не сделаешь. И это один человек. И то — хрена бы вы взяли падлу без него. И ещё в квартире четверо, мало тебе? Ты бы пусть даже и на бэтээре четверых с разных сторон фиг бы сделал. И что-то мне подсказывает, что ствол бы они узлом завязали при необходимости, а потом и вас выковыряли. Так что пока не найдём стабильную управу на таких вот Гарри Поттеров — только своих растить и беречь, пока в мир не выпустим.

— Да как же их растить, когда за каждым охота идёт, — лейтенант махнул рукой и в запале зацепил меня. Скроив извиняющуюся мину, добавил: — За каждым жителем военных не приставишь, да и с полицейскими невелика разница.

— Ну, надеюсь, яйцеголовые разберутся. Вон, видишь, семейный подряд целый нарисовался, — подполковник на ходу менял стили речи, не допуская неестественности ни в одном из них. — Может и сделают выводы. Или детектор какой придумают, будем как с пеленгаторами по улицам ездить, засечки ставить. Или вы вместо самолётов своими РЛС будете отражённый маг-сигнал ловить. Ваше ПВО кому сейчас нужно, когда самолёт только кирпичей насыпать с неба может?

— Э-э-э, начальник, не гони коней. А ну как буржуи пучковое оружие присобачат. Не смотри, что бабло на всякую фигню распиливают — а если нащупают пакость какую? Да и хим.оружие они никуда своё не дели. Бактериологическое. Ну и с моря зайти легче лёгкого.

— Да-да, Шестой флот в Каспийском море.

— А если не Шестой. А если через Азербайджан и Турцию да через Каспий? А если из Мраморного моря да томагавками через Босфор? А Камчатка, Сахалин, Приморье? Не, товарищ подполковник, неправы вы. В корне.

Тот снова снял фуражку и почесал макушку. Протянул руку Сергею.

— Не прав. Прошу прощения.

Лейтенант уважительно встал, пожал руку и спокойно, даже чуть меланхолично ответил:

— Всё в порядке. Мы часто видим только часть картинки и мыслим в её категориях. Я до сегодняшнего дня сам считал магию чем-то далёким, как будто где-то есть отдельный сказочный мир, который с нашим не пересекается совсем. А тут на тебе. Расскажи кому — не поверят.

— Да и рассказать не сможешь, думаю. Отчёт начальству, подписка о неразглашении. Внеочередное звание или пара. Медаль. Бойцам сержантов и отпуск по неделе. Лексею — орден, впридачу к имеющемуся, племяннице его тоже, мелкому — спецшкола. Так что останется магия сказочным миром.

Подпол настолько буднично и меланхолично описал ближайшее будущее, что мурашки построились на хребте и под барабаны прошествовали вниз к копчику. Я встряхнулся.

— Ну или подашь прошение, перейдёшь в органы, станешь опером, будешь командиром группы захвата. Пацанов тебе отдадут, с глаз подальше, чтобы секретчикам меньше возни было. Будете охотниками за охотниками. А там и до тактика дорастёшь, если повезёт раз-другой и себя проявишь.

— Не лечь бы вот как они, — махнул головой лейтенант на укрытые тела, оставленные там, где их застигла смерть.

— А это, солдат, уже от тебя зависит в большей степени, — философски заметил полицейский. — Ты вон на нашего героя дня взгляни. Думаешь, он о своих ногах в нынешнем виде мечтал, когда на службу шёл. И всё равно — хромой, кривой, а своих защищал. Все там будем. Отец мой... — он на миг запнулся и замолчал. — Ладно, что уж там. Живы будем — не помрём.

— Долго ещё тут куковать-то? — как бы про себя пробурчал лейтенант, но Сергей срисовал его недовольство.

— Погодь, ещё набегаешься. Отдыхай пока время есть. Сейчас должны эксперты подскочить, они начнут фотографировать да замерять, походишь, посмотришь, разомнёшься, — военный поморщился, как от нашатыря. — А мы с Лексеем к родне его поднимемся. Погоди — если вы с караула, то небось голодные? Давай позвоню, пиццу попрошу привезти.

— Да мне кусок в горло не полезет, а бойцы, наверное, не откажутся.

— Ты давай себя голодом не мори, потом некогда будет. Да и по трупам тебе бегать смысла нет, чай не в анатомическом театре, — я вновь ощутил, что подполковник не на своём месте. Как будто он под прикрытием, а сам является немалой шишкой в иерархии конторы — с хорошим «верхним» образованием, интеллигентной семьёй не первого поколения. Но свои мысли решил оставить при себе. Может быть, потом пригодится. Последнее слово в голове прозвучало с отчётливым эстонским акцентом.

— Хорошо, — как бы нехотя, но с отчётливым облегчением согласился Сергей, и полицейский подозвал одного из сержантов, стоявших в оцеплении.

Передав ему указания, подполковник помог мне встать, и мы пошли к подъезду. Оттуда как раз выходили солдаты — оживлённые, переговариваясь вполголоса, но с тем особым подъёмом, который бывает после адреналина, когда всё уже позади и тело ещё не успело устать. Чуть прислушавшись, я понял: у соседа они обнаружили «мастерскую», где тот ставил опыты по перегонке всего, что возгоняется. Теперь обсуждали невыносимую тяжесть бытия, которое не оставило им возможности попробовать это великолепие. На ближайшую увольнительную маршрут был уже спланирован — даже если он завершится на гауптвахте.

Я смотрел им вслед и думал: вот только что была война. А они уже живут дальше. Правильно делают. Так и надо.

Мы вошли в подъезд.

Сейчас он был другим. Утром, когда поднимались с ружьём, — просто коридор с чужим линолеумом и запахом чужого борща. Сейчас за стенами гудело: телевизор на втором этаже, детский топот над головой, с третьего тянуло луком и маслом со сковородки. Люди возвращались к себе. Или не уходили никуда — просто снова стало можно шуметь.

Жизнь продолжалась, пока мы воевали. Хорошо.

Я набрался смелости и наглости:

— Полковник, — я намеренно, по моде девятнадцатого века, опустил «под» — и мой визави глазами дал мне понять, что двигаюсь в правильном направлении. — Ты очень непохож на мента. Речь, манеры, жесты. Как будто тысяча ролей и масок. Нопэрапон. Ты не простой полицейский.

Он засмеялся. Я опешил — а он смеялся, щедро разбрасывая эхо по стенам подъезда и собирая его, чтобы снова отпустить. Хлопнул меня по плечу, улыбнулся:

— Нет, ну, блин, первый раз меня видит — и уже такие заявления. Далеко пойдёшь, если вовремя не остановят.

Он снова снял фуражку, потянулся рукой к макушке — и засмеявшись как мальчишка, остановил жест, скрутив мне дулю.

— Не простой, парень. Совсем непростой. Если кратко — направление «Н».

— Управление? — переспросил я.

— Ты не слышишь? — посерьёзнел он. Затем снял очередную маску — всё-таки смутив меня. — Направление. У нас нет чёткой структуры и иерархии. Занимаемся сбором информации о таких как ты и твои родичи — в местах постоянной работы. Фоном взаимодействуем друг с другом по горизонтали, передавая данные таким как Антон Афанасьевич. Для вот таких непоняток жёсткая конструкция и не нужна. Тем более — приходится всё это фоном, а не отдельной должностью в штате.

— М-да. А почему не контора этим занимается?

— Так контора не резиновая, в каждую деревню агента не посадишь. Проще тихонько приглядывать за общим фоном.

— Понятно, — протянул я.

По привычке оценил информацию — быстро, по верхам. Сказано не всё. Не всё правда. Но то, что есть, рисовало картинку — более-менее рабочую.

— И много вас таких?

— Не знаю, — Сергей пожал плечами. — Может, я кого-то проверяю, может, кто-то меня. Может, я один тут. Меньше знаешь — мягче падать. Тебе как никому это должно быть понятно. — Он помолчал. — Ты уж извини, что я так прямо, по рабоче-крестьянски. Я читал твоё дело в рамках доступного. Молодец. Не скурвился, не полез в петлю и не начал искать как «отомстить».

Я промолчал.

Про «не скурвился» — это он меня переоценивает. Характер у меня и до того был не подарок, а после стал таким, что я и сам себя не всегда узнавал. Не злость — злость прошла довольно быстро. Что-то другое, мельче и противнее: я перестал отвечать на звонки. Сначала избирательно, потом почти на все. Приятели отваливались сами — один раз не дозвонился, второй, третий. Родители звонили исправно, и я отвечал — но так, чтобы разговор не затягивался. Только Настя не отставала. Приезжала без предупреждения, лезла со своим — моим — кофе и своими вопросами, и своим «Лёшенька», которое сегодня утром попало точно в цель.

Мы поднимались медленно. Нога, натруженная за утро, ныла — требовала таблетку. Последние полгода я себя пересиливал, врач пугала сердцем. Сергей шёл рядом, не торопил, не заполнял тишину. С ним можно было молчать — я это понял где-то между этажами. Не симпатия ещё — просто: не надо ничего объяснять. Редкое качество.

Он понял моё молчание по-своему.

— Я и Афанасьевичу говорил ещё год назад: пацана нужно назад возвращать. Не на месте ты. В системе и пользы принесёшь, и сам себя нужным ощущать будешь.

— И ты, Брут?! — я ошарашенно смотрел на подполковника.

— А что, кто-то ещё тебя ангажировал? — моментально среагировал он.

— Утром Настя признавалась — это её рук дело, когда год назад меня обратно звали.

— Ха! Ну тогда тебе точно туда дорога. И не занимайся ерундой, не копи обидки. Жизнь — она не только розы и песни. Иногда жертвовать приходится не только пешками, но и ферзём. И не спрашивая ни пешек, ни ферзей.

Полицейский задумался о чём-то своём. Я смотрел прямо перед собой — на ступеньки, на чужой линолеум — и краем глаза поймал: в углу глаза блеснула неоформившаяся слеза. Он не стал её прятать. Не заметил сам — или решил не замечать. Я тоже не заметил.

— Я подумаю, — не нашёл ничего умнее я.

— Подумай, парень, подумай, — вдохнул Сергей, когда мы подошли к квартире. Он постучал длинной дробью — и дверь, пролязгав замками, открылась.

У порога стояла заплаканная Настя. С ружьём со взведёнными курками, стволами в пол.

— Свои, — как мог, улыбнулся я.

Ружьё с грохотом упало на пол. Мы с Сергеем — по обе стороны двери, неговоря ни слова, просто тело само — прижались к стене, ожидая выстрела.

— Ой, — долетело изнутри.

А затем Толик из глубины квартиры заорал:

— Наська, дурында!

К счастью, ружьё не выстрелило. Я выдохнул — и только тут понял, что рефлекс сработал сам, без участия головы. Надо же. Не забылось.

На Настю было больно смотреть. Она настолько завиноватила себя, что выглядела бледней выцветшей скатерти, которой накрыла диван — чтобы не сидеть на грязной бурой пыли, оставшейся от нападавших. Пыль покрывала всё: стены, потолок, пол, рисунки на холодильнике, недоеденный борщ на кухне. Всё.

— Там ваша мать приехала, — начал подполковник. — Но не сама, а со своей кавалерией.

— Узнаю mama, — на французский манер произнёс Толик. — Настя рожать будет — она репортаж сделает...

— Дурак, — обиделась сестра и ткнула его локтем в бок. Но своей цели он добился — лёгкий румянец начал возвращаться к девушке.

— В общем, я их разместил по машинам, технику изъял, людей приставил. Если хотите — приглашу её, но одну.

— Нет, — решительно и хором заявили племянники. — Не нужно.

И в ответ на вопросительно поднятые брови полицейского пояснили: мать, если в ней репортёра выключить — в такую клушу превращается, а тут такой бардак, что либо сама в обморок упадёт, либо истерику такую закатит, что мы создание потеряем.

— Лестная характеристика, — заметил Сергей.

— Достаточно мягкая, — подтвердил я. — Но ты ведь не просто так меня сюда позвал? Хотел что-то с нами тремя обсудить?

— Да, — не удивился моей проницательности подполковник. — В принципе, ничего страшного. Просто хотел предупредить: к вам ко всем будут пытаться подступиться — репортёры, знакомые в сети, друзья и приятели неожиданно вспомнят о вашем существовании. Вы всех таких товарищей тихонько бортуйте в сторону — как в «Бриллиантовой руке»: очнулся, гипс, закрытый перелом. А мне их адреса, телефоны, никнеймы. Потому что за такими знакомыми могут скрываться и незнакомые.

— Мистер Джон Ланкастер Бек, — продекламировала Настя.

— Именно, — расцвёл полицейский. — И хотелось бы таких людей нейтрализовать до попыток применения батона.

— А если я обратно уеду на учёбу? — спросила девушка. — Да и Толика, наверное, придётся забрать?

— Думаю, там к вам тоже будут искать выходы. Поэтому первое правило — не доверять никому.

— Мне можно, — съёрничал я.

— Тебе — да, — серьёзно отозвался подпол. — Мне — только когда подтвердит ваш куратор, который должен скоро прилететь из Москвы. Поэтому я сейчас уйду руководить процессом, а вы останетесь тут втроём — ждать Антона Афанасьевича. Ружьё не убирайте. И постарайтесь восстановить способности — хотя бы какую-то часть.

Сергей повернулся к двери. Прошёл пару шагов — и остановился.

— Берегите друг друга.

Сказал тихо, не оборачиваясь. Надел фуражку, поправил. Вышел — и уже с порога улыбнулся ободряюще, напоследок.

Дверь закрылась.

— Лёш, — племянник впервые назвал меня по имени. — А нас правда в Москву заберут?

— Скорее всего, да. Вы с Настей — насколько я понимаю, уникальный пример магов-родственников. — Настя кивнула. — Да и я тут к вам прилепился в какой-то мере. Будет обучение, изучение, тесты. Может, получится придумать на основе такого сродства, как находить потенциальных магов — или наоборот, детектировать чужих, чтобы не давать им творить что хотят.

— Прикольно. А мать с нами пустят?

— Вряд ли, — сказала Настя. — У нас там были молодые подростки. Днём в школе, вечером в расположении.

— У вас там казарма, что ли?

— Нет. Скорее общежитие с отдельными комнатами-студиями, общей столовой, несколькими помощниками по хозяйству. Народ самый разный — и по возрасту, и психологически.

— А моего возраста там есть кто-то?

— Да, два пацана.

— Я не пацан! Я парень!

— Ага, парубок, — почему-то на ум пришло слово из лексикона покинувшего нас Сергея. — Ну пусть парень. Шебутные, дурные — обоих выловили на улице, когда хулиганством с применением магии занимались. Сейчас, конечно, тоже ума нет, но ответственность осознают. Тем более, за проступки могут и спецбраслеты нацепить.

— Какие спецбраслеты? — живо поинтересовался Толик.

— Я не должна, наверное, говорить, — начала Настя, — но сейчас проверяется разработка: нашли случайно, что какой-то состав блокирует применение магии, если браслеты из него надеть на руки. Создаёшь заклинание, а энергию из себя выпустить не можешь. И чем сильней пытаешься — тем быстрее гасится эмоциональная часть.

— Прикольно. А ты надевала?

— Да, мы все тестировали. В наказание — только Сашка и Никита. Потом как шёлковые были пару недель.

— Надо думать, — заметил я. — Я тут один раз смог применить магию — а уже руки чешутся что-то сделать, проверить, испытать себя. А тут мочь и уметь — и у тебя отбирают возможность. Это как руки лишиться.

Я поймал взгляд племянника на мои ноги.

Осёкся. Скомкал фразу.

Он смотрел виновато — понимал, что спровоцировал. Я постарался не подавать виду, но внутри что-то закипело — тихо, без слов, просто жар откуда-то снизу, из живота, поднявшийся к рукам. Я смотрел на Толика и видел молодого себя, а за этой фигурой проступал инвалид, который не мог завязать развязавшийся на улице шнурок.

Ладонь стала горячей. Я не заметил — просто держал рукой бортик дивана и думал своё.

— Лёш, ты чего?! — раздался голос Насти.

— Что «чего»? — спросил я — и попытался опереться, чтобы встать. Одёрнул руку. Бортик дивана тлел — обугленный, по форме повторяя контуры ладони.

— Ты сжал его, и он начал дымиться, — прокомментировал мой ошалелый вид племянник.

— Я ничего не чувствовал. Просто в мозгах дурная злость крутилась.

— Угу, вот и выход нашла. Тебе с таким поведением браслеты будут как родные.

— Подожди. Я же ни заклинания не говорил, ни жесты всякие. Я видел, как маг оперирует огненными стрелами. У меня ничего такого не было.

— Вот и будешь опытным кроликом. Расскажешь, как сжимал, как поджигал. Распространишь опыт.

— Да ну вас, — махнул я рукой.

На пол сорвалась капля тёмного пламени — потухла в полёте, не оставив следа. Племянники вздрогнули, опасливо отодвинувшись на полшага.

— Ты не обжёгся? — набравшись смелости, спросила Настя.

— Нет. Даже странно — скорей почувствовал, что оно отличается от нормальной температуры. Ладонь чистая, смотри.

Она внимательно осмотрела кожу. Толик принёс ковшик воды и вылил на едва дымящийся подлокотник.

— Кстати, о магии. У нас тут стёкол в этой комнате целого не осталось. И дверь на балкон расстеклилась.

— Я уже думал об этом. Такое ощущение, что в момент инициации Толик влупил магией — инстинктивно заставил кремний резонировать и греться. И в этих нолях кремния в виде кристаллической решётки было столько, что хватило испарить всё, что было вокруг в структуре. Ты помнишь кристаллы в луже крови — похожие на песчинки? Мы не пострадали, потому что у нас кремний не формирует кристаллических структур в молекулах.

— А почему кремний? — перебил племянник, не дав сестре вставить слова.

— И как ты химию сдавал, двоешник?

— У нас её ещё не было.

— М-да. Страшно подумать, что будет, когда начнётся и ты начнёшь это делать целенаправленно.

В глазах парня заплясали огоньки, отогнав тоску.

— Только трусы поверх трико не надевай, — поддела его сестра.

— Ну, Настя-а, — обиделся брат. — Такую мечту обломала.

— Ну ты не супермен в суперсемейниках, я не вондервуман в вондербра. У нас тут в России климат другой. Ватник, ушанка, валенки.

Наш пир во время чумы прервал негромкий стук дверей автомобиля — с улицы, приглушённый расстоянием. Я прошкандыбал к балкону.

Двор внизу жил своей жизнью — невозмутимо, без оглядки на то, что здесь происходило несколько часов назад. Солнце стояло почти в зените. Оцепление держалось, эксперты ходили с папками, кто-то фотографировал. БРДМ всё ещё стояла криво — на спущенных, так и не потушенных до конца колёсах.

На капоте сидела кошка.

Рыжая, лохматая, совершенно невозмутимая. Она щурилась на солнце и методично умывалась — лапой по уху, лапой по уху — как будто рядом не было ни оцепления, ни тел под брезентом, ни запаха горелой резины. Один из экспертов прошёл мимо, покосился на неё. Кошка покосилась в ответ. Никто не сдвинулся с места.

Я стоял и смотрел на неё дольше, чем следовало. Мир не перевернулся. Он просто продолжал быть.

Проморгавшись от солнца, я понял, что упустил момент, когда прибывшие вошли в подъезд. Поспешил в комнату. В коридоре уже слышались уверенные шаги — минимум трёх человек, одна из которых женщина: цокот каблуков выдавал с лестницы.

Глава 3. Май 2017. Ейск. Юг РФ.

Толик тоже услышал цокот каблуков — и, видимо, решил, что это мать. Дождавшись условного стука, открыл дверь.

Ожидания были обмануты.

На пороге стоял Сергей. Рядом — мой прежний куратор, Антон Афанасьевич. За ним — помощница с папками: Евгения Мироновна, кажется. Толик замешкался, спохватился, поздоровался.

— Добрый день, молодой человек, — дружелюбно отозвался генерал. — Позволите войти?

Стоявший сзади Сергей едва заметно кивнул. Племянник посторонился.

Вошли. Антон Афанасьевич мельком оглядел комнату — привычно, как человек, который делает это всегда и не замечает, что делает. Взгляд Сергея задержался на почерневшем подлокотнике. Бровь поползла вверх. Я всегда завидовал этому умению — спросить молча и ждать, пока сам не сознаешься. Чуть пожал плечами, развёл руками — виноват, мол, само вышло.

— Здравствуйте, Антон Афанасьевич, — я протянул руку.

— Здравствуй, Алексей, — пожал неожиданно крепко, по-дружески, как будто не было никакой дурацкой эскапады. Повернулся: — Привет, Анастасия.

— Привет всем, — немного устало сказала помощница, кивнув. — Евгения.

— Анатолий. — Племянник закрыл дверь, вернулся. — Вы простите, я сейчас стулья с кухни принесу.

— Я помогу, — отозвался Сергей.

Ушли. Антон Афанасьевич воспользовался паузой мгновенно.

— Ты изменился, — констатировал он. — Но по-прежнему считаешь всех виноватыми.

— Возможно. — Я постарался не накручивать. — Но мы все здесь не для этого. Так ведь?

— Так. — Он не стал спорить. — Но я всё равно вынужден спросить: старые обиды довлеют — или ты способен разговаривать спокойно?

Я вспомнил слова Сергея про пешек и ферзей. И его глаза, когда он это говорил. На секунду окунулся в себя — вынырнул.

— Способен. — Пауза. — Честно.

С кухни вернулись Сергей и Толик со стульями и табуреткой. Расселись. Генерал с Евгенией — на стульях. Сергей с племянниками — на диване. Я — на табурете. Ноги, которым некуда было деваться, напомнили о себе. Антон Афанасьевич подождал, пока все устроятся, и начал.

— В первую очередь — спасибо всем, — начал Антон Афанасьевич. — Спасибо, что выжили. Что смогли дать отпор и не упустили. Краткую выжимку мы получили, по дороге с аэродрома оценили. Теперь нужны ваши мысли — по горячим следам. Всё, что показалось интересным, неинтересным, выбивающимся из общей картины.

— Я начну, — сказала Настя.

Она машинально поправила волосы и выпрямилась — не по-военному, а как человек, который собирается говорить и хочет, чтобы его слышали.

— Во-первых, атака шла с разных сторон. Только это нас и спасло — маг и нули обретались в разных точках города, точка сбора была во дворе, и слепки ауры уже были загружены заранее. Евгения, несмотря на включённый диктофон, что-то писала в блокноте — быстро, не отрываясь. Или зарисовывала? Я попытался незаметно вытянуть шею, но обзор загораживала папка.

— Во-вторых, мне хватило сил сопротивляться давлению троих нулей и выдать один разряд. Перед этим мы с Алексеем крепко поскандалили, я была на грани врезать ему. Ну и вчера мы немножко много выпили. — Она чуть покраснела. — Не знаю, относится ли к делу. Ещё непонятка: у Лёши инициация прошла без внешних проявлений — как будто скрытно, и для меня, и для напавших. Его для них будто не существовало, он даже давления не почувствовал и смог в ближнем контакте применить магию. И с нулями что-то не так — их кровь с кристаллами, цвет нечеловеческий. Как будто их переделали во что-то иное, оставив только внешность. — Слова начали опережать мысль, окончания смазывались, речь сбивалась на скороговорку: — Они были другие внутри, понимаете, не просто зомби, там что-то сделали на уровне состава, на уровне крови, это важно, это—

— Анастасия, — мягко остановил её генерал. — Здесь что-то из ряда вон?

Она выдохнула. Кивнула в мою сторону — виновато.

— Алексей, когда распсиховался, сам не заметил, как подпалил подлокотник. Вот этот. — Она ткнула пальцем в обугленное дерево. — Просто сжал руку — и всё.

Я перебил племянницу:

— На самом деле — было напряжение, и ему нужен был выход. — Не столько распсиховался, сколько... — Я помолчал. Привычка — окунуться в прошедшее и осмотреть себя, как чужого. — Эмоционировал сверх меры. Пламя меня не обожгло, хотя контакт с кожей был плотный. Это мне показалось важным.

— Что ещё? — Евгения подняла голову от блокнота.

— Было ещё одно. Непроизвольное. — Я чуть помедлил, подбирая слова, которых, строго говоря, не существовало. — В конце разговора, уже снимая напряжение, я смахнул с пальцев каплю тёмного пламени на пол. Сам того не хотел. Просто — вышло.

— Это всё?

— Нет. — Я посмотрел на генерала. — Не знаю, должно ли так быть, и испытывал ли это кто-то ещё. Но когда мы с Настей подходили к дому — у меня было ощущение, что ткань реальности набрякла. Как натяжной потолок, когда сверху заливает. Ждёшь, что вот-вот прорвёт.

Антон Афанасьевич подобрался.

— Это не додумка «после драки»?

— Нет. — Я выдержал его взгляд. — Вы меня знаете. Я условие под ответ не подгонял.

Секунда тишины. Проверял — или просто давал мне услышать собственные слова?

— Принимается. — Судя по тону, это была проверка, на которую я, тем не менее, поддался. — Продолжай.

— Это длилось недолго, потом ушло. Но когда Толик завопил — я, даже в состоянии грогги, почувствовал, как эта... — я покосился на племянников и выбрал слово попроще, — ...эта штука прорвалась и хлынула через него. А он уже использовал поток.

— Занятно, — сказал генерал. — Раньше у нас не было наблюдателей с даром, которые присутствовали бы в момент инициации. — Он повернулся. — Настя, а ты что скажешь про этот момент?

Она потупилась. Было видно, что стыдно — по-настоящему.

— Ничего. Я вообще ничего не чувствовала. Мне не до того было — сюда шли, я за брата боялась. А когда нас тащили — в позе мешка с травой много не надумаешь.

— Аргумент, — заметил с дивана Сергей.

— А когда ты сам дома сражался — что ощущал? Ты же их магией уложил.

— Магией, да. — Я согласился. — Но там была ненависть. Своя, настоящая. Самая чёрная часть — нашла выход. Концентрат. Как у Симонова, помнишь? Сколько раз встретишь — столько убей.

Сергей присвистнул.

— Ты же их первый раз видел. Не знал, что они такое, чем опасны, чего хотят. Откуда такая ярость — незамутнённая?

Мне самому стало интересно. Я попытался вернуться туда — восстановить ощущение, найти корень. И нашёл.

К Насте тянулись руки. К моей Насте.

Что-то из найденного, видимо, проступило на лице — потому что Антон Афанасьевич резко бросил:

— Стоять.

Я вынырнул.

В правой руке мерцала коса — ровно такая же, которой я рассёк того, кто хватал племянницу. Левая уже тянулась перехватить рукоять, довернуть, замахнуться. Убрать всё, что может причинить ей вред.

Коса погасла. Не выдержала столкновения с реальностью — рассыпалась невесомыми искрами.

В комнате было очень тихо.

Толик вжался в диван. Сергей держал правую руку на клапане кобуры. Евгения замерла с полуоткрытым ртом. И только генерал смотрел на меня — с любопытством, почти с удовольствием.

Я нашёл взгляд Насти последним.

Она смотрела на меня со страхом. Не на косу — на меня. И в этом страхе было что-то ещё, что я не успел прочитать — она отвела глаза первой.

— А я тебе клюшку предлагала, — сказала она. — Как акцентуализатор.

Невпопад. Намеренно невпопад — чтобы разрядить.

— А ты хорош, — протянул генерал. — Вот так, без пассов, без вербалки, без рукомашества — подготовиться к бою. Мы бы отсюда не ушли?

— Не знаю, — ответил я, пытаясь погасить начинающуюся панику. — Не могу говорить об этом.

— И это тоже хорошо.

— И, наверное, я перейду к другой части нашего разговора.

Он встал. Прошёлся к окну, вернулся — не нервно, а как человек, которому думается лучше в движении. Попросил Сергея принести чаю. Евгения вызвалась помочь — и стало понятно, что это не про чай.

Дверь на кухню закрылась.

— Для начала — всё сказанное останется только в вашей памяти. Подписку о неразглашении дадите после разговора. У Анастасии она есть, твоя, Алексей, потребует обновления. Анатолий — за вас напишет мать, но отвечать будете вы. По всей строгости.

— А с другими магами можно будет обсуждать? — не выдержал Толик.

— Нужно, — негромко поправила его сестра. — Не перебивай.

Антон Афанасьевич чуть улыбнулся — краем, едва заметно — и продолжил.

Продолжил ходить — мягко, негромко, размеренно, оставаясь всё время в поле зрения.

— Я возглавляю подразделение с двумя направлениями. Первое — изучение паранормальной активности и постановка её на службу. Разведка, аналитика, сбор информации — в том числе через смежников. — Короткий кивок в сторону кухни. — Второе — формирование боевого подразделения. Маги, оперативники, спецназ. Учатся взаимодействовать, отражают угрозы, превращаются из цивилов в бойцов. Первое получается — в той или иной степени. Второе — из рук вон плохо.

Он помолчал. Не для эффекта — просто дал словам лечь.

— Радует только то, что на той стороне не сильно лучше. Магические способности липнут к людям, которые в большинстве своём маргинализированы или настроены антисоциально. Наверху проскакивает мнение — вывести магию за рамки законности вообще. Крайняя мера, но понять логику можно. У соседей похожая картина. Реального выхлопа магия не даёт, поставить её на службу обществу не получается ни у кого — за исключением Ирана. Но после того, как они закрылись, крохи информации, которые мы выцарапываем, картинки не дают.

Я слушал и одновременно смотрел на него — не на слова, а на то, что между словами. Он говорил ровно столько, сколько считал нужным. Не больше.

— Как сражаются маги — ты видел. Вас спасают щит и неожиданность. Фаерболы, молнии, броски — хороши для балета. Каких-то реально могучих вещей мы не наблюдаем. Ни у нас, ни на той стороне. Исключения — вудуисты, огнепоклонники, раввины с их големами. И сейчас появилось кое-что новое — у англичан есть спецы по управлению сознанием. — Он остановился — намеренно, давая словам лечь. — Это опасно.

— Также у нас нет возможности вычислять магов, определять потенциал, как-то развивать. С момента образования группы — нашли два десятка человек, потеряли троих в боевых группах, не смогли помешать почти тридцати случаям похищения или ликвидации инициатов.

— Вы вот так выпустили Настю? — не удержался я.

— Остынь, Алексей. — Он не остановился, не повернулся — просто произнёс это на ходу, как факт. — На практике выяснили: уже инициированных магов вудуны вычислить не могут. Фактор инициации влияет на обнаружение — сам по себе. Возможно, твои предчувствия помогут понять, что происходит в этот момент.

Он остановился у стены. Повернулся.

— В общем — хорошего мало. Из хорошего: государство не скупится, создаёт условия. Но мы что-то делаем не так. Топчемся на месте — как слепой с газетой против вооружённого рапирой.

— М-да. А Штаты? Они же должны были воспользоваться ситуацией — плюс весь этот голливудский культ супергероев.

Антон Афанасьевич усмехнулся — коротко, без веселья.

— Супергероика сыграла с ними злую шутку. На одного супергероя вылезло двое-трое суперзлодеев. Индивидуализм, безнаказанность, инфантилизм. Им тоже сложно — по-своему. Плюс они сделали ставку на превосходство одного и команду поддержки. Вслух этого не говорят, но вышло оглушительное фиаско.

Он помолчал — и я понял, что сейчас будет история.

— Слышал про гангстерские войны в Детройте? С полгода назад.

— Латино с неграми делили останки автозавода, — кивнул я. — Я почувствовал привкус фальши в репортажах и не стал вникать.

— Правильно почувствовал. — Он снова двинулся по комнате. — У латино был ушлый лидер — выставлял вместо себя подставного главаря, сам манипулировал эмоциональным фоном толпы. Люди шли за ним как заведённые и не понимали почему. У негров был бывший шоумен — очень неслабо прокачался жечь всё, что попадётся на глаза. Детройт для этого место подходящее — там давно уже есть кварталы, куда полиция не суётся. Готовая арена.

Я слушал и уже видел, куда это идёт — но не перебивал.

— «Партнёры» выпустили своего супермена. — Слово прозвучало как диагноз. — Из подтверждённых навыков: мелкая элементальщина, личный щит на полсотни килоджоулей, либо около полутора в радиусе десяти метров. И с этим цирком они пошли брать территорию.

— Стоп, — щёлкнуло у меня в голове. — Изнутри щита можно стрелять только магией. Значит расчёт был не на огневой контакт.

Евгения, вышедшая с чаем, чуть улыбнулась — краем губ, едва заметно. Будто ждала именно этого.

— Расчёт был на прорыв к ключевым точкам, — подтвердил генерал. — Безопасная доставка, занятие позиций, затем ещё пара рейсов, снятие щита — и победа. Красиво на бумаге.

— Ключевые точки уже были заняты, — пришло мне следующее.

— Заминированы. Первая же многоэтажка, куда эта компания в два десятка человек вошла плотным строем, сложилась. Очень красиво рванула — дважды. Вышли только сам герой и пара бойцов, которые додумались держать его вплотную и не давать сбежать. Вся война была на публику — с единственной целью завалить супермена.

— Крот?

— Скорее крыса. Чистка потом была жёсткой. — Он остановился. Я узнал этот взгляд — не пауза, проверка. — Но ты будешь угадывать, что было дальше?

Я прикинул.

— Бульдозеры. Два-три. Изнутри щита бойцы ничего с техникой не сделают — маг их туда не для огневого контакта взял. Значит он сам технику повредить не может, иначе бы изначально не использовался как паровоз с прицепными вагонами. Гони его по улочкам, дави, не давай остановиться. Будет мало двух — подгони четыре.

Евгения медленно опустила поднос на стол. Генерал развел руками и затем, коротко, без театральности, приложил ладони друг к другу.

— Отлично, Алексей.

Племянники растерянно переводили взгляд с меня на Антона Афанасьевича. Он это заметил.

— Мы спорили о том, сколько информации у Алексея в багаже, и что он сможет на ходу извлечь из неё.

— Я проиграла, — спокойно сказала Евгения. — Опасалась, что на гражданке мозги закисли. Была неправа. Приношу извинения.

Почему-то от этих слов стало чуть теплее — глупо, но факт.

Я потянулся было к тарелке с нарезанным, которую Сергей протянул племянникам, но что-то изнутри догнало.

— Антон Афанасьевич. Я не знаю деталей достаточно, чтобы утверждать. Но — вы не рассматривали версию, что это всё было постановкой?

Генерал мгновенно подобрался. Евгения подхватила блокнот.

— Цель, задачи?

— Наглядно продемонстрировать собственную слабость — и в части силы магов в арсенале спецслужб, и в части неумения их грамотно применить. Показать, что носители дара годятся только на то, чтобы носить трусы поверх трико. — Я говорил осторожно, взвешивая каждое слово — не потому что боялся ошибиться, а потому что версия складывалась прямо сейчас, на ходу, и я не хотел забежать дальше, чем видел. — При этом увести в тень то, что может принести результат при долгосрочной реализации. R'n'd по теме не может быть мгновенным. Но само обладание знанием о нём заставит противников либо начать копать — либо помешать реализации. А значит выгоднее, чтобы противник смотрел на клоунаду и делал выводы про клоунаду.

— Умно, — сказал генерал. — Не лишено обоснования.

— Товарищ генерал, — я чуть усмехнулся, — я понимаю, что вы это для подбадривания. Не верю, что тему не копали до текущего момента.

Тюрин посмотрел на меня — секунду, не больше.

— Копали. Но не мы. Результаты мы получили от людей, которые как раз и выступают нашими антагонистами.

Сергей негромко процедил что-то про бульдогов под ковром. Поймал взгляд генерала — чуть демонстративно стушевался.

— Нет-нет, я понимаю, что когда в семье одна жена, она вырастает эгоисткой. — Девушки прыснули. — Но всё же надо бы в одном направлении двигаться.

— Про нас то же самое могут заявить смежники, — по-отечески заметил Антон Афанасьевич. Тема была закрыта.

— Ок. — Я вернул себе слово. — Какова моя роль во всём этом?

Генерал пристально посмотрел мне в глаза. Я выдержал — перебороть не смог, но и не сломался. Мы молчаливо признали силу друг друга.

— Всё зависит от того, чего ты сам хочешь.

Я ожидал этой формулировки. Беда была в том, что я не знал ответа.

Прорва информации манила окунуться с головой — это было моё место, и я тосковал по нему, как ни бесись, вспоминая прошлое. С другой стороны — способности назад не убаюкать. И оставлять себя неподконтрольным не стал бы даже я сам. А значит — учиться. Но инвалидность не даст проявить силу в полную и в любом боевом подразделении я буду обузой. Принесите мне врага, я его нашинкую — представилась абсурдистская картинка.

Видимо, что-то подобное предполагал и Антон Афанасьевич. Потому что он медленно, с достоинством выложил на стол козырного туза.

— И чтобы тебе лучше думалось — мы учим Анастасию не на боевого мага. Мы хотим помочь ей стать целителем. Она первая и единственная, кто учится на врача, обладая даром. У нас в штате есть маг-целитель — без медицинского образования, к сожалению. На его счету одна регенерированная конечность. Повторить пока не может. Но умеет лечить зубы до состояния как новый и рассасывать импланты.

По мере того как он говорил, я подавался вперёд — не замечая, как это выглядит со стороны, не думая об этом. Каждое слово тянуло ближе. В какой-то момент я наклонил табурет настолько, что упал бы — не подхвати меня Сергей за плечо.

Мы чуть не рухнули вместе, но хватка была сильной.

— Это... правда? — затаив голос, спросил я.

— Да.

— Вся правда?

— И снова да.

Краем глаза я поймал Настю.

Она сидела прямо — чуть больше обычного, на полсантиметра. Не радость. Что-то, в чём радость была только частью — меньшей частью. Остальное я не успел прочитать. Она почувствовала мой взгляд и отвела глаза — быстро, намеренно, как человек, который не хочет, чтобы его сейчас читали.

Я отложил это — туда, где складывается то, что требует времени.

— Я согласен, — сказал я.

— Даже если он не сможет повторить это с твоими ногами? — тихо спросила она.

В её голосе было что-то, чего я не ожидал. Не скепсис — что-то похожее на страх. Как будто она боялась, что я отвечу неправильно.

— Что сделал один — второй сможет повторить. Не второй — так третий.

Сергей, стоявший у балкона, резко обернулся. На его лице было одобрение — и что-то похожее на гордость. Как будто он ждал именно этих слов.

— Я тоже согласен, — подал голос с дивана Толик.

— Это хорошо, — устало вздохнул генерал. Было видно, что он готовился к более долгому разговору. Повернулся к Сергею: — А ты?

— Записывайте уже, сколько ж можно от судьбы бегать. — Подполковник сейчас был собой — без масок, без интонаций на выбор. — Там, кстати, ещё армейские. Не худший материал. Мы говорили с ними. В головах не ветер.

— Женя, попроси коллег — пусть с Сергеем и ребятами съездят, помогут определиться. Бумаги оформят, оружие сдадут. — Антон Афанасьевич повернулся ко мне. — А тебе, майор...

Я открыл было рот.

— Майор-майор, — повторил он, с лёгкой улыбкой, которая исчезла почти сразу. — Предстоит важное задание. Которое проявит твою зрелость и готовность принимать решения не только за себя, но и за доверившихся тебе людей.

Я смотрел на него. Ждал.

— Тебе предстоит подготовить речь, которую ты произнесёшь на похоронах погибших.

Комната не изменилась. Солнце за окном стояло там же. Толик смотрел в пол. Настя — в стену. Сергей — никуда.

Бремя гордых — обрыв: чашу горькой над пропастью выпить, чтоб с хмельной головой не упасть, а шагнуть в тишину.

Откуда взялись эти слова — не знаю. Просто были. Просто легли.

— Понял, — сказал я.

Глава 4. Июнь 2017. Москва.

Реальность — бессердечная сволочь.

Не злая. Не мстительная. Просто ей всё равно. Ты можешь выстроить цепочку логики, собрать все аргументы, получить обещание от человека, которому веришь — и она всё равно сделает своё. Без злого умысла. Без предупреждения. Просто потому что гравитация не спрашивает, удобно ли тебе падать.

Настя рассказывала по дороге. Не по просьбе — сама начала, где-то над Волгой, когда за иллюминатором стало совсем серо и говорить о пустом расхотелось.

— Его внучку звали Вера. Ей было шесть. Они жили в Макеевке, сын привёз её к деду из Донецка — там совсем плохо было. И вот она шла мимо песочницы, увидела куклу...

Настя говорила ровно. Профессионально почти — будущий врач, привыкающий отделять слова от того, что за ними. Только руки выдавали — она держала стакан с чаем двумя ладонями, хотя он давно остыл.

Я слушал и не перебивал.

Дед успел схватить — но не удержал. Взрыв оторвал девочке кисть. Что было дальше, Михалыч не помнит сам. Говорит — из всего в глазах остались куски кости, выглядывающие из обрубка, и пальцы собственной ладони, которыми он сжимал культю. Когда приехала скорая — они с внучкой спали. У обоих жуткое истощение, похожи на жертв концлагеря. Но кисть была на месте. Восстановленная. Кожа просвечивалась насквозь — но кисть.

К протоколу пришлось приложить фотографии. Иначе не поверили бы.

— А потом? — спросил я, хотя уже знал, что будет дальше. Мне нужно было, чтобы она говорила.

— Потом их забрали. Выходили обоих. Дед зарёкся пить и начал пробовать. — Настя помолчала. — У него получается. Кожа, мышцы, связки. Зубы — смешно, конечно, но результат стопроцентный. Один раз так вылечил сослуживца, что у того удалённая пятёрка начала обратно из десны выглядывать. И зубы мудрости — все четыре сразу. Генерал его тогда лично спасал от расправы.

Она улыбнулась — коротко, через силу.

— Его возят к разным людям. Важным. Жёны, любовницы — кожа, рубцы, всякое такое. Он не говорит, к кому. Только смеётся иногда — мол, всё равно не поверите. — Пауза стала длиннее. — Он хороший человек, Лёш. Просто...

Она не договорила.

Просто — повторить не смог. Одна регенерированная конечность за всё это время. Одна — и больше никак. Сколько ни старался, сколько ни ездил в Склиф, сколько ни возвращался оттуда с погасшими глазами.

Я смотрел в иллюминатор.

Настя держала остывший стакан.

За окном была серая вата облаков — ровная, бесконечная, совершенно равнодушная.

Реальность. Бессердечная сволочь.

Михалыч оказался меньше, чем я ожидал.

Не знаю, какой образ я себе нарисовал по дороге — наверное, что-то монументальное, под стать истории. Но в дверях кабинета стоял невысокий жилистый старик с руками сварщика — узловатыми, тёмными в суставах, привыкшими к тяжёлой работе. Седой, коротко стриженый, с той особой прямотой в спине, которая бывает у людей, переживших что-то настоящее и решивших после этого держаться.

Он посмотрел на меня. Я — на него.

— Павел Михайлович, — представился он, пожимая руку. Крепко, но аккуратно — как человек, который привык беречь чужое.

Антон Афанасьевич что-то говорил — вводил в курс, объяснял. Михалыч слушал, кивал, не перебивал. Потом подошёл к кушетке, кивнул мне — ложись, мол — и начал работать.

Руки двигались медленно. Уверенно. Вдоль голеней, по коленям, вниз к стопам. Лицо сосредоточенное, чуть прикрытые глаза — человек, который слушает что-то, недоступное остальным.

Настя сидела рядом, не шевелясь. Я видел, как она держит руки на коленях — слишком ровно, слишком смирно. Затаённая надежда выглядит именно так — как неподвижность.

Прошла минута. Другая.

Михалыч остановился. Не отнял руки — просто перестал двигать ими. Потом всё-таки отнял.

— Алексей, — сказал он негромко, — я вас не чувствую.

В кабинете стало очень тихо.

— Пальцами ощущаю, — продолжил он, не глядя на меня, — а душой не могу коснуться. Как будто нет ничего. Тёплую куклу щупаю.

— Какую куклу? — вскинулся я.

— Резиновую, — буркнул он, с нажимом на «р». — У других я ток крови чувствую, копошение под руками. Где горячо — там травма. Где холод — рубец. Искры где-то. А у тебя — ничего. Как будто ты не человек.

Антон Афанасьевич попытался было вмешаться — начал что-то про "попробуй по-другому, все люди разные". Михалыч его не перебил, выслушал. Потом медленно сел на табурет рядом с кушеткой и посмотрел на свои руки.

— Антон Афанасьевич, — сказал он тихо, — я, наверное, подорожник. Вы понимаете? Хороший подорожник, приложить — и царапина заживёт. Но не хирург. Никогда не был и не буду. — Пауза. — Как та собака — всё вижу, всё чувствую. Сделать не могу.

Он произнёс это без жалобы. Просто констатировал — как погоду за окном.

Настя встала. Молча подошла к кушетке, положила одну руку на мою ногу, второй взялась за предплечье Михалыча. Закрыла глаза.

Стояла так, наверное, полминуты.

Потом тихо выпустила нас обоих.

— Я тоже ничего не чувствую. — Она открыла глаза и посмотрела на меня — не с жалостью, с чем-то сложнее. — Как будто тебя нет. Как будто ты прячешься где-то.

Секунда тишины.

— Подождите.

Она выскочила в коридор — каблучки дробью по плитке, удаляясь.

Кабинет замер. Михалыч сидел у кушетки, не зная куда деть руки — большие, тёмные в суставах, привыкшие к работе, которая вдруг оказалась бесполезной. Антон Афанасьевич у стола думал о чём-то своём. Дежурный врач писал — изредка поднимая глаза к потолку, чуть шевеля губами, возвращаясь к бумагам. Жизнь продолжалась. Всем своим равнодушным видом показывая, что ей до нас нет никакого дела.

За дверью послышались голоса — Настин и детский.

— Сколько людей в кабинете?

— Трое...

Михалыч едва заметно поднял голову.

— ...Или всё-таки четверо?

Дверь открылась.

Девочка лет семи — светловолосая, с голубыми глазами, совершенно серьёзная — вошла, повела головой, осматривая кабинет. Не людей — что-то своё, невидимое остальным. Тепловизор, настроенный на другую частоту.

Взгляд остановился на мне.

— А, это ты. — И разочарованно добавила: — Тогда понятно.

— Что тебе понятно, Верунчик? — слегка вздрогнув, спросил Михалыч.

— А он ненастоящий. — Она ткнула в меня пальцем с той детской непосредственностью, которая не знает, что бывают неудобные истины. — Блыськает, як молния. Нету-нету его, потом бац — є, і знову нету.

Её суржик был прелестен. Ситуация — нет.

— Так что, я не человек? — спросил я семилетку.

— Людина, — серьёзно ответила она, — але ти десь там. — Неопределённо покрутила головой. — Тому дідусь тебе й не бачить. Я теж майже не бачу. Але іноді — бачу.

— А глазами? — с дрожью в голосе спросила Настя.

— А глазами неинтересно. — Святая непосредственность подошла к деду и взяла его за руку. — Глазами все одинаковые. Пішли, ти йому не поможеш.

К выходу они прошествовали в полной тишине. Уходя, Михалыч обернулся — посмотрел на меня, моргнул пару раз, пожал плечами. Виновато. Как человек, которому жаль — и который давно уже привык, что жалеть недостаточно.

Дверь закрылась.

Антон Афанасьевич подошёл к двери, приоткрыл — убедился, что коридор пуст — и повернулся к нам.

— Думаю, говорить о том, что это остаётся здесь — не нужно?

— Само собой, — буркнул врач, угрюмо полируя плешь медицинской шапочкой.

— Алексей, Анастасия?

— Без сомнений, — ответил я за нас обоих. Врач, уловив что-то в моём голосе, нашёл повод и выманил руководство из кабинета. Я был ему признателен.

Настя подошла ближе.

— Лёш, прости...

— Ты-то что извиняешься? — В груди разгоралось что-то тёмное и липкое — не злость ещё, но уже близко. — Это я урод. Слышала? Устами младенца. Ненастоящий. Кукла. Мать её за ногу. За обе.

— Ну ты подожди ерепениться. Это только первый контакт. Может Михалыч ещё настроится. Может я смогу что-то сделать — я же не зря учусь...

— Чему ты научишься? — Голос вышел жёстче, чем я хотел, но остановиться уже не получалось. — Я видел всех вас. Фаерболы, молнии, джедайство на минималках. Толик при инициации двоих распылил — и что? За два месяца хоть что-нибудь смог повторить? Ноль. Зеро. Маги картонные. Фокусники балаганные.

Она выпрямилась.

— Ты опять жалостью упиваешься? Опять дерьмом плюёшься? — Голос не дрожал — чеканил. — Думаешь, я за тебя не переживаю? Думаешь, помочь не хочу? На Михалыча посмотри — подумай, каково ему на внучку каждый день смотреть. Каково знать, что он — подорожник, и лучше не станет. Ты хоть понимаешь, какой ты...

Она запнулась на долю секунды.

— ...моральный урод.

Последнее слово она не выплюнула — выдохнула. Тихо и точно. Хуже, чем если бы крикнула.

В голове перемкнуло.

Я не помню, как встал с кушетки. Просто — был сидя, и вдруг стоял. Потом краем сознания отметил — левая нога подогнута, правая, короткая, в опоре. Тело решило само, пока я был занят другим. Без перекоса. Без раздумий.

Это тоже осталось где-то сзади, на потом.

Но то-то в моих глазах заставило её отступить на полшага — она сама не заметила, как это сделала. Рука поднялась инстинктивно, ладонью вперёд.

Разряд пришёл тонкой нитью — с шипением, с лёгким звоном.

Ударил мне в лицо.

Погас.

Не отражённый. Не заблокированный. Просто — погас. Как будто его не было.

Мы оба замерли.

Настя смотрела на свою руку — растерянно, почти испуганно. Я смотрел на неё. В груди что-то медленно остывало — темнота отступала, оставляя после себя усталость и лёгкую оторопь.

Что это было?

Я не успел додумать — в кабинет ворвались генерал с врачом. Настя опустилась на стул и заплакала — не тихо, по-настоящему, со злостью на себя и на меня одновременно.

— Тихо, дочка, тихо...

— Что тихо?! — Она вскинулась. — Я его молнией ударила, дурака такого!

— Какой молнией? — врач смотрел на меня — целого, невредимого. — Может, ты только хотела? Собиралась?

Настя, всё ещё на нервах, выбросила руку в мою сторону.

— Вот такой!

На этот раз разряд был толще — шнурок, а не нить, подпитанный её состоянием. Протянулся между нами.

Мои ладони поднялись сами. Раньше головы. Раньше любой мысли.

Разряд ткнулся в них — и погас. Под потолком хлопнула светодиодная лампа.

В кабинете на секунду стало темнее.

— Эм-м, — произнёс врач, подходя ко мне с видом энтомолога, обнаружившего неизвестную бабочку. — Мне кажется, или мы только что открыли ещё одну особенность нашего подопечного?

Я смотрел на свои ладони.

Ладони не дымились. Не светились. Выглядели совершенно обычно.

Ощущение, что я только что смотрел чьими-то чужими глазами — ушло. Тихо. Без следа. Как будто его не было. Как будто это было просто тело. Просто рефлекс.

Никто пока не назвал это правильным словом. Никто не сказал — антимаг. Щит. Поглотитель.

Просто стояли и смотрели на перегоревшую лампу.

— Настя, Алексей, — разрядил обстановку генерал. — Давайте вы уже все свои нюансы раскроете — да и пойдём.

Антон Афанасьевич смотрел на меня. В его взгляде было что-то, чего я не умел читать — не удивление, не радость. Что-то похожее на тихое "вот оно".

Я не спросил.

Он не сказал.

Работа спасла.

Не в смысле исцелила — в смысле дала чем занять руки и голову, пока остальное приходило в себя. Антон Афанасьевич, не комментируя и не объясняя, открыл мне доступ к материалам. Не ко всем — но достаточно, чтобы было что читать.

Я читал.

База жила своей жизнью — мимо, вокруг, не спрашивая разрешения. За окном кто-то гонял на полигоне до седьмого пота. В коридоре разговаривали вполголоса, иногда смеялись. Из кухни тянуло кофе и чем-то жареным. Люди ели, спорили, тренировались, уставали — и совершенно не нуждались в том, чтобы я за ними наблюдал.

Это было неожиданно успокоительно.

Яков мелькал чаще других — всегда в движении, всегда с чем-то в руках. Папка, образцы, непонятный контейнер. Иногда что-то бормотал себе под нос — не рассеянно, а сосредоточенно, как человек, который разговаривает с задачей. Однажды прошёл мимо меня в коридоре, на ходу сунул в руки какой-то камень — мутноватый, неправильной формы — и исчез за углом прежде, чем я успел спросить зачем.

Камень был тёплым. Хотя лежал на столе.

Я поискал его досье.

Яков Сергеевич Амар, тридать один год.

Уже первая строчка заставила перечитать. Потом ещё раз. Потом я откинулся на спинку стула и некоторое время просто смотрел в потолок.

Родители — туареги. Ливия. Приехали в СССР в середине восьмидесятых — бежали от родни, не принявшей их брак. Знали русский: их собственные родители работали в посольстве, закончили советскую школу при нём. Начальник ОВИР, оформлявший документы, попался человечный — вошёл в положение, помог обосноваться.

Сына назвали в его честь.

Яков Сергеевич.

Человека из ОВИР, говорят, это известие настигло уже на пенсии. Он долго молчал, потом сказал — надо же.

Дальше шло привычнее: геологический факультет, несколько сезонов в поле, смена направления. Геммология. Инициация — тихая, без эксцессов, проявилась постепенно, сам не сразу понял что происходит. Просто камни начали отвечать иначе. Стали понятнее. Потом выяснилось, что он может делать с ними то, чего не может никто.

Попытка собственного бизнеса. Гибридные камни — минералы, несовместимые в обычных условиях, сращённые в единую структуру. Сапфир и изумруд. Александрит и рубин. Красиво, уникально, невозможно — и тем не менее вот оно, держи в руках.

Не учёл расклады. Объяснили популярно. Человек бесконфликтный — согласился работать на нужных людей за небольшие деньги. Потом аналитический отдел Конторы вышел на торговцев странными камнями.

Дальше — здесь.

Я закрыл досье и некоторое время смотрел на камень, который он сунул мне в руки. Тот всё ещё был чуть тёплым. Или мне казалось.

Туарег из Ливии с именем Яков Сергеевич, который сращивает несовместимое и делает невозможное с такой же интонацией, с какой другие люди делают бутерброды.

Такое не придумаешь. Такое просто иногда случается — жизнь фантазирует лучше нас.

Материалы по пластику шли отдельной папкой — плотной, с пометками разных рук на полях. Я читал медленно, перечитывал, рисовал схемы на листке рядом. Не потому что не понимал — потому что хотел понять правильно.

Керамика и полимер в одной структуре. Не армирование — взаимопроникновение. Твёрдость и вязкость одновременно, лёгкость, формуемость. Пуля входит — и вместо пробития уходит в вибрацию, в продольную волну, которую пьезоматрица снимает как электричество.

Физики написали заключение на трёх страницах. Смысл сводился к тому, что это невозможно.

На полях чьей-то рукой было приписано: и тем не менее.

Я невольно усмехнулся.

Ограничение было одно — и существенное. Каждую единицу брони Яков делал руками, лично. Катализатор — редкий изотоп осмия, который загрязнялся и требовал перегонки, тоже его. Три с половиной килограмма готового материала в день. Неделя — комплект на одного оперативника.

Штучная работа. Медленная. Дорогая в самом прямом смысле — временем и силами конкретного человека.

Я отложил папку и посмотрел в окно.

База жила. Кто-то смеялся в коридоре — громко, от души, над чем-то явно несерьёзным. За окном двое тащили куда-то ящик, переругиваясь вполголоса. Из мастерской Якова доносилось негромкое пение — что-то неопределённое, без слов, просто мелодия под руки.

Люди. Просто люди — которые любят, едят, устают, смеются над глупостями. И только потом — маги, оперативники, механики.

Это я понял окончательно в тот день, когда Евгения Мироновна появилась на утреннем брифинге с подвеской.

Сердце — цельное, без единого шва. Сапфир и изумруд, переходящие друг в друга так плавно, что граница угадывалась только на свету. Цвет его глаз и цвет её.

Никто не видел, когда он подарил. Никто не спрашивал.

Евгения Мироновна провела по подвеске пальцем — один раз, быстро, почти незаметно — и продолжила брифинг.

Яков в тот день был занят с утра до вечера. Бормотал своё, носил образцы, исчезал и появлялся. На подвеску не смотрел. Или смотрел так, что не поймаешь.

Все всё понимали. Никто ничего не говорил.

Я смотрел на это и думал — вот оно. Вот как это работает. Не подвиги, не способности. Просто два цвета в одном камне, и человек, который умеет сращивать несовместимое.

Я закрыл папку, встал и пошёл — не зная куда, просто вперёд. Ноги сами привели к мастерской.

Дверь была приоткрыта. Изнутри тянуло чем-то минеральным — сухим, чуть острым, непохожим ни на что знакомое. Я постучал.

— Открыто, — донеслось изнутри.

Яков стоял у стола спиной ко входу. Руки двигались над чем-то мелким — осторожно, почти нежно. На полках вдоль стен — образцы, контейнеры, папки, несколько камней просто так, без подписей. Один светился чуть заметно — или мне казалось.

— Присаживайся, — сказал он, не оборачиваясь. — Стул у стены.

Я взял стул, поставил в сторонке и сел. Яков продолжал работать. Я смотрел.

Прошло минуты три.

— Яков, — сказал я наконец.

— Яша, — поправил он. — Без официоза.

— Яша. Я не по делу.

— Знаю, — он наконец обернулся. Посмотрел спокойно — без вопросов, без оценки. — Чай будешь?

— Буду.

Он поставил чайник, вытер руки о тряпку и только тогда повернулся полностью. Протянул руку.

— Яков Сергеевич Амар. Яша — если не по делу.

— Алексей Тёмников. Лёша — если не по делу.

Он кивнул — принято — и снова взялся за своё. Руки вернулись к камню, голова осталась здесь.

— Читал моё досье? — спросил он через минуту.

— Читал.

— И?

Я подумал секунду.

— Такое не придумаешь.

Яков чуть улыбнулся — краем, не отрываясь от работы.

— Жизнь фантазирует лучше нас. — Он перевернул камень, посмотрел на просвет. — Ты вот тоже не придумаешь.

— Я — обычная история.

— Обычные истории сюда не попадают. — Он поставил камень на место и взял другой. — Здесь у каждого своё "такое не придумаешь". Просто не все читали чужие досье.

Чайник закипел. Яков разлил — молча, без церемоний — поставил кружку передо мной и вернулся к столу.

Мы помолчали. Хорошо помолчали — не неловко, а как люди, которым не нужно заполнять тишину.

За окном темнело. На полке тихо светился камень — или всё-таки казалось.

— Яша, — сказал я наконец, — а тебе здесь как?

Он подумал. Не для вида — на самом деле.

— Лучше, чем у нужных людей. Хуже, чем в своём деле. — Пауза. — Но интереснее, чем где-либо ещё. Задачи такие, что не скучно.

— А падать приходилось?

Он посмотрел на меня — коротко, без обиды.

— Приходилось. — И добавил, помолчав: — Вставать тоже приходилось. Это, знаешь, становится привычкой.

Я ничего не ответил.

Он не ждал ответа.

Мы допили чай. Яков вернулся к своим камням. Я сидел и смотрел как он работает — руки двигаются уверенно, без лишних движений, без суеты. Человек, который нашёл своё место. Не потому что повезло — потому что искал.

Уходя, я задержался у двери.

— Яша.

— М?

— Спасибо.

Он не спросил за что. Только кивнул — не отрываясь от камня.

Яков нашёл меня через несколько дней за столом в отдельной кухне.

Не с утешениями — просто поставил на стол баклажку с пивом. «Конкурент», производства Приазовской Баварии — и откуда только узнал про Ейск? Душу как будто кто-то погладил. развернул газету с порезанным вяленым судаком, крупным, не то, что продают в магазинах — от запаха во рту сами собой вспомнился вкус — и сел напротив. Без предисловий. Как будто мы уже договорились.

— Ты на судака как смотришь?

— С вожделением.

— Уже хорошо.

Судак был хорош. Пиво тоже. За окном темнело — не торопясь, по-летнему, нехотя отпуская день.

Мы помолчали. Яков оторвал кусок рыбы, прожевал с явным удовольствием. Я смотрел в кружку.

— Лёш, — сказал он наконец, — ты на Афанасьевича злой.

Не вопрос. Констатация.

— Имею право, — сказал я.

— Имеешь, — легко согласился он. — Я не про то. Ты себя на его место поставь. Не чтобы простить — просто посмотри.

Я скривился. Он поднял руку — подожди.

— У него потерь как блох на лисе. Продвижения никакого толком. Мой пластик, Михалыч с Верунькой, ты со своими иммунитетами — вот и всё, что в сторону от фокусов отходит. А ему надо начальству докладываться, финансирование выбивать, с нами возиться. — Он отхлебнул пива. — И по каждому случаю гибели — в глаза родне смотреть. Ты можешь себе представить, каково это?

— Могу, — сказал я.

Коротко. Без объяснений.

Но что-то в этом слове было такое, что Яков перестал жевать и посмотрел на меня внимательнее.

Я не планировал рассказывать. Просто — вышло.

— Была ночь. После того как они погибли. Антон Афанасьевич сказал — подготовь речь. Для похорон. — Я покрутил кружку в руках. — Я сидел, во мне наверное литр кофе пополам с коньяком булькал. И ни в одном глазу. И ни в одной извилине. И на экране ни строчки. Не потому что слов нет — потому что любые слова были или ложью, или пафосом, а ребята этого не заслуживали.

Яков слушал. Не перебивал.

— Я раз написал — сжёг. Не фигурально — буквально. Клавиатура не пережила. Написал второй раз — перечитал и понял, что это некролог из газеты, а не слова для живых людей. «Был. Умер. Скорбим». — Я помолчал. — Потом Настя зашла. Не спросила ничего, просто накрыла руку ладонью. И я вдруг понял — они погибли не из-за меня. Ради. Ради того, чтобы мы могли идти дальше. И слова сами легли.

За окном стемнело окончательно. База притихла — не замерла, просто перешла на ночной ритм.

— На кладбище шёл дождь, — сказал я. — Мелкий, противный. Бумажку размыло. Я говорил без неё — просто с людьми. И пообещал себе, что сделаю всё возможное, чтобы больше не собирать людей вот так.

Яков помолчал. Потом кивнул — каким-то своим мыслям.

— Значит, можешь, — сказал он негромко. — Представить каково это.

— Могу.

— Тогда злись, — он пожал плечами. — Имеешь право. Только не вместо, а вместе с. Злость — это топливо, Лёш. Хорошее топливо, если знаешь когда подбросить в костёр.

Он взял следующий кусок судака. Я налил ещё пива.

— Зря я тебе мораль читаю, наверное, — добавил он через минуту. — У меня всё попроще было. Без смертоубийства и таких танцев с бубном.

— Нет, — сказал я. — Иногда нужен кто-то, кто треснет доской по голове. Чтобы резьбу заржавевшую повернуть.

Я поднял кружку. Он повторил жест.

Мы выпили. Молча.

Судак заканчивался. Никто никуда не торопился. За окном база жила своим ночным — тихим, негромким, живым.

Яков — туарег из Ливии с именем Яков Сергеевич, который сращивает несовместимое и падает и встаёт с такой же интонацией, с которой другие люди делают бутерброды — сидел напротив и неторопливо допивал пиво.

Точка опоры. Координата.

Я не знал тогда, что она останется — надолго. Что потом, когда будет совсем плохо, я буду вспоминать не слова. Просто — вечер, судак, пиво, и человек, который не пытался меня починить. Просто сидел рядом.

Механики нашли меня сами.

Не с предложением и не с докладом — просто однажды утром один из них, невысокий крепкий мужик лет пятидесяти с руками в въевшейся смазке, остановился в коридоре и сказал:

— Зайди к нам сегодня. Есть разговор.

В мастерской пахло металлом, машинным маслом и ещё чем-то кислым — химией какого-то процесса, который я не опознал. На верстаке лежало что-то, накрытое брезентом.

— Мы тут ковырялись с остатками пластика, — сказал механик, — отходы кроя, шли в утиль. Яша помог переплавить — немного теряет в свойствах, но не критично. И вот.

Он сдёрнул брезент.

Я смотрел на конструкцию из трубок, шарниров и крепежа — лёгкую, почти изящную для своего назначения — и не сразу понял что чувствую.

— Экзоскелетный корсет, — сказал механик. — Под твои ноги делали. Свойство преобразования нагрузки помогает заряжать аккумулятор — ставишь ногу, энергия идёт в накопитель. Накопитель питает моторы, моторы усиливают толчок и рывок. Вычислитель считывает датчики с мышц. — Он помолчал. — Попробуем?

Первая калибровка была комичной. Меня заносило влево, потом вправо, один раз едва не снёс стойку с инструментами. Механики переглядывались, что-то записывали, передвигали датчики, спорили вполголоса. Я стоял посередине мастерской и ждал — не злясь, что само по себе было новостью.

Потом додумались разнести показания на левой и правой ноге, переместили датчики на разную высоту — и что-то щёлкнуло. Встало на место.

Я сделал шаг. Другой.

Третий.

— Ну? — спросил механик.

— Нормально, — сказал я.

Это было больше чем нормально. Но объяснять не стал.

Первую настоящую пробежку назначили через неделю — когда программисты оптимизировали код и механики перестали морщиться при виде распечаток с датчиков.

Я вышел на полосу утром, пока никого не было. Не потому что стеснялся — просто это было личное.

Двадцать метров. Флажок на финише.

Я побежал.

Боль пришла сразу — мышцы, которые давно забыли, что такое бег, напомнили о себе со всей прямотой. Не та привычная боль болтов и спиц на погоду — другая, живая, рабочая. Мышцы тянулись, сопротивлялись, орали.

Я добежал. И только тогда понял, что смеюсь.

Остановился. Руки упёрлись в колени. В глазах что-то защипало — от боли, от ветра, от чего-то третьего, которому я не стал давать имя.

Двадцать метров. Просто двадцать метров — за семь секунд с хвостиком. Любой школьник, прогуливающий физкультуру, сделает быстрее.

Но я бежал.

Я выпрямился. Посмотрел на флажок. Потом назад — на старт.

Двадцать метров. Просто двадцать метров.

Новая надежда не похожа на старую. Она меньше. Скромнее. Без размаха и без гарантий. Но она была — живая, настоящая, своя.

Я развернулся и побежал обратно.

Через пять дней Антон Афанасьевич вызвал меня к себе — и загадочно улыбаясь предложил пройти с ним в арсенал.

В арсенале пахло оружейным маслом и чем-то ещё — тем особым запахом металла, который бывает только там, где с ним работают всерьёз.

Яков стоял у дальней стены. Увидев меня, сделал церемонный поклон — чуть шутовской, но с достоинством — и сдёрнул покрывало с чего-то большого в углу.

Манекен. В полный рост. Облачённый в броню.

Я остановился.

Грязно-серый, неказистый цвет — не для красоты, для дела. Но форма. Пропорции. Что-то в самом устройстве этих пластин, в том как они перекрывают друг друга, как ложатся по телу — это было живым. Не снаряжение. Не защита. Что-то, у чего было своё мнение о том, для чего оно создано.

— Мерки под тебя, — сказал Яков. — Надевай. Поддоспешник не забудь — в ней жарко. И ноги не отстёгивай, на них тоже опора предусмотрена, чтобы спину не перегружал.

Я подошёл. Протянул руку и провёл ладонью по панцирю.

В отличие от экзокопыт — так механики прозвали привод, и название прижилось — ощущение было другим. Не механика, не инструмент. Что-то живое внутри материала тихо кричало: создано для боя.

У меня защемило в горле.

— Алексей, — сказал Антон Афанасьевич негромко, — это меньшее из того, что мы должны тебе предложить. Надеюсь, что вместе мы сможем сделать не один шаг вперёд.

Двое рослых парней помогли облачиться. Яков сопровождал процесс комментариями — про принцип Руперта, про точки надлома, выведенные на внешнюю поверхность, про пьезовыход и аккумулятор в ранце. Я слушал вполуха. Руки трогали броню, и она отвечала — не словами, просто ощущением правильности.

Семнадцать килограммов. На экзоскелете — терпимо.

— Как? — спросил Яков, когда последняя застёжка встала на место.

— Как будто так и было, — сказал я.

Он кивнул — доволен. Антон Афанасьевич что-то пометил в блокноте.

Испытания под огнём я согласился пройти не подумав. Просто — предложили, и рука сама поднялась. Да.

Это было опрометчиво. Это было правильно.

Очередь из пулемёта — как горох об стену. Я стоял и ощущал каждое попадание — не болью, вибрацией, которая уходила в аккумулятор за спиной. Отвлёкся на пулемётчика — и пропустил болванку из антиснайперского ружья в корпус. Меня качнуло. Отступил на полшага.

Заброневого действия — ноль.

Что-то тёмное и быстрое сообразило раньше головы — я уже двигался к стрелку, руки складывались в знакомый жест.

— Закончили! — резкий голос инструктора ударил в уши.

Я остановился. Выдохнул. Коса, наполовину уже материализовавшаяся, рассыпалась искрами.

— Есть закончили.

— Подойди к рубежу.

Инструктор — Зиновий Егорович, оружейник с руками, помнящими, казалось, все системы стрелкового оружия за последние полвека — протянул мне револьвер. Монструозный. РШ-12, с рукоятью, адаптированной под перчатки брони.

— Его назначение — пробитие и вывод нулей из строя. Дульная энергия уступает винтовке, но номенклатуру патронов мы изменили. Упоры на руках гасят отдачу. По ближней мишени — дважды.

Я встал на линию огня. Навёл. Взвёл курок и потянул спуск.

Удар молотком в торец кисти. Система компенсации сработала — револьвер не ушло далеко, второй выстрел я сделал уже готовым. Щелчок провернувшегося барабана. Мишень пострадала зрелищно — первая пластина бронежилета пробита вчистую, вторая выкрошилась почти насквозь.

— Следующие три — специальная номенклатура. Потом вот это.

Зиновий Егорович открыл удлиненный кейс. На тёмно-зелёном сукне лежал автомат — тяжёлый, в компоновке буллпап, с чем-то неуловимо хищным в силуэте.

— Модификация АШ-12. Под эту броню делали. Можно назвать АШ-14.

— А-а-а-ахренеть, — вырвалось у меня.

Руки сами потянулись.

Зиновий Егорович объяснял — про убранный дульный тормоз, про гашение отдачи через костюм, про увод влево при стрельбе. Я слушал и одновременно держал оружие — чувствовал как оно встаёт в руках, как крепления брони принимают его, как всё это вместе становится одной системой.

Первые одиночные — на четвёрку с минусом. Честно — на тройку с плюсом, но зачёт твёрдый. Короткие очереди дались тяжелее — только на четвёртом магазине два из трёх легли в полуметровый круг.

Потом Зиновий Егорович кивнул на стол.

Там лежало нечто. Обрез. Два ствола вдоль, сваренные из того, что явно начинало жизнь как зенитная установка.

— Это что? — спросил я. — И зачем?

Антон Афанасьевич рассмеялся — по-настоящему, без официоза.

— Это, товарищ майор, должно дать возможность резиновой пулей оглушить мага.

— Твою ж мать. Да этой дурой можно тираннозавра оглушить, не стреляя. А выстрелить — можно?

— Можно. Если не боишься.

Я прицелился в многострадальный манекен и выстрелил.

Две вспышки и два громоподобных взрыва слились в один неразличимый дуплет. Меня развернуло на девяносто градусов. Из манекена выбило всё содержимое сквозь ранее нанесённые повреждения.

— Он же не выживет, — заявил я, когда смог отдышаться.

— В бронежилете — выживет, — сухо ответил генерал.

Я не стал уточнять, где проверяли.

— Хорошо, — сказал Антон Афанасьевич, складывая блокнот. — Пожалуй, достаточно на сегодня. Хотя — погоди. Косу вызывал. А чёрным пламенем можешь?

Я подошёл к разбитому манекену. Сжал его голову руками. Попытался найти в себе ярость — настоящую, не наигранную.

Ничего.

Второй раз. Какая-то искра — и гаснет.

Я психанул и ударил. Дважды. Перчатки послушно поглотили энергию удара — импульс погас, зло некуда было выместить, это только злило больше.

— Ничтожество, — долетело тихим шёпотом.

Неокортекс и наносная цивилизованность отступили.

Кулаки вошли в манекен — без сопротивления, как в пустоту. Тёмная аура вспыхнула на кистях и погасла вместе с конструкцией, которая осела на пол грудой металлокерамики.

Я стоял и смотрел на то, что осталось.

Антон Афанасьевич кивнул каким-то своим мыслям.

— Можешь ведь, — сказал он, — когда захочешь.

И вышел.

Я поднял руку в нарочито утрированном салюте — спине уже закрывающейся двери. Теперь мне было понятно. Это был его способ. Способ разбудить злость как топливо.

Зиновий Егорович кашлянул.

— Не обижайтесь. Он так со всеми. Выталкивает из привычного, чтобы не следовали в русле. У каждого из магов своя точка активации. Он ищет вашу.

— Нашёл, — сказал я, успокаивая бешено стучащее сердце.

— Это хорошо, — спокойно ответил оружейник. — Завтра продолжим.

Он жестом отстранил меня, когда я потянулся к автомату — почистить. Мощь оружия не выходила из головы, манила предсказуемостью силы.

— Успеете. Вон сейчас с доспехом навоюетесь.

Яков и его напарник уже ждали у выхода с двумя вёдрами и тряпками.

Я посмотрел на броню. Броня молчала. Но было понятно — это только начало.

5 глава. Июнь 2017. Москва.

Сирена ударила в двадцать два девятнадцать.

Я знаю точно — потому что смотрел на часы секунд за тридцать до неё. Сидел у окна с остывшим чаем и смотрел на то, как июньский вечер никак не может решить — темнеть или нет. Небо за стеклом стояло странным — не ночным, не дневным, каким-то переходным, будто мир завис между двумя состояниями.

Сирена решила за всех.

Следующие четыре минуты ушли на экзофрейм. Из-за выбитости из реальности пальцы не попадали в застёжки, левый датчик отказывался вставать в паз, диагностика при подключении питания зависла на тридцати восьми процентах и потребовала перезагрузки. Я стоял в коридоре в поддоспешнике и экзокопытах, дожидаясь пока система раздуплится, и тихо желал конструктору всего, что он заслуживал.

В "Живой уголок" я пришёл последним.

Народу было — весь список. Я встал у входа и дал себе секунду — не из осторожности, просто привычка. Аналитик входит в комнату и сначала смотрит.

Настя с Толиком держались в дальнем углу. Оба в куртках поверх пижам, оба с лицами людей, которых разбудили не вовремя. Настя меня не заметила — или сделала вид. После того как я сорвался на неё, между нами образовалась та особая тишина, которая хуже скандала — потому что скандал можно закончить, а тишина просто живёт и ждёт.

Рядом с ними — Лёлек и Болек. Псевдонимы прижились намертво, хотя в документах значилось что-то вполне официальное. Эти двое умудрялись даже на боевой сбор явиться с видом людей, которым всё интересно и ничего не страшно. Один что-то шептал другому, тот давился смехом. Евгения покосилась на них с укоризной — они не заметили.

Саня с Татьяной стояли чуть поодаль — и я поймал себя на том, что смотрю на них дольше, чем на остальных. Вода и пламя — так их называли на базе, и это было точно. Саня — тихий, спокойный, из тех, кто умеет ждать. Таня — резкая, быстрая, с той особой готовностью к действию, которая бывает у людей, давно решивших для себя главный вопрос. Они стояли рядом — плечо к плечу, не касаясь — и в этой близости было что-то одновременно настоящее и хрупкое. Как будто два огня горят в одном месте — пока хватает воздуха, хорошо. Я не додумал эту мысль. Отложил.

Кирилл — промальп, человек, поймавший напарника на воздушную подушку когда у того на семнадцатом этаже разломился карабин страховки — стоял с видом человека, которого высота давно перестала удивлять. Наверное, после того случая удивить его вообще сложно.

Михалыча не было видно. Яков, наверное, после вчерашнего ещё не поднялся — им обоим сегодня ночью досталось, это я знал.

Остальные лица — знакомые по папкам, чужие в жизни. Каждого я мог описать по документам: возраст, способности, история инициации. Ни с кем не успел поговорить по-человечески. Отчасти — потому что времени не было. Отчасти — потому что после ссоры с Настей что-то передалось остальным, как передаётся запах грозы, ещё до дождя.

Это была моя вина. Я это знал.

Кто-то из них сегодня будет напарником.

Евгения металась между людьми — чёрные круги под глазами, папка под мышкой, стопка запечатанных конвертов. Каждому что-то шепнуть, каждому вручить. Сергей-полковник стоял у открытого окна с сигаретой — в накинутом пиджаке поверх форменной рубашки, с видом человека, который здесь уже давно и успел устать от ожидания.

Я потянулся за конвертом.

Евгения качнула головой — коротко, не останавливаясь — и прошла мимо. Успела виновато улыбнуться.

Я опустил руку.

Смотрел как люди вскрывают конверты. Треск бумаги. Шелест листов. Таня что-то шепнула Сане — тот пожал плечами и накрыл её руку своей. Быстро, почти незаметно.

Один из таких же обделённых посмотрел на меня и сочувственно улыбнулся.

Меня покоробило. Не злость ещё — что-то предшествующее ей. Снова жалость. Снова взгляды, которые говорят больше, чем люди решаются произнести вслух. Я отвернулся к стене раньше, чем успел ответить что-нибудь, о чём потом пожалел бы.

Обуза.

Слово пришло само — тихое, привычное, с удобно обжитыми углами.

Зал ждал. Сергей нервно подёргивал уже вторую сигарету. Что-то должно было случиться — и по тому, как он курил, было понятно: скоро.

Дверь открылась резко — и зал сразу почувствовал это. Не звуком, не движением воздуха — просто что-то изменилось в температуре ожидания.

Антон Афанасьевич вошёл первым.

Я ожидал увидеть его собранным, чётким, с папкой или планшетом — таким, каким он всегда входил в комнату. Но в руках у него была Вера.

Спящая. Маленькая. Лицом в его плечо.

Он нёс её так, как несут что-то, что нельзя уронить — не демонстративно, не нежно напоказ. Просто держал. Крепко и спокойно. За ним шли двое офицеров, за офицерами — Михалыч, который брёл за внучкой как бычок на привязи, без сил, но не отставая.

Зал молчал.

Я не мог отвести взгляд от генерала — не от погон, не от лица. От рук. От того, как он держит этого ребёнка. Что-то в этой картинке было совершенно не на месте — и именно поэтому абсолютно правильным.

Тюрин нашёл взглядом свободный стул у стены, аккуратно опустил Веру — она даже не проснулась, только чуть поджала ноги — и выпрямился. Одёрнул китель. Стал собой.

Но я уже видел. И запомнил — сам не зная зачем. Отложил туда, где хранится важное.

Вера спала. Лицо спокойное, ровное дыхание — семилетний ребёнок, который всю ночь ездил по Москве, считывая чужие образы сквозь стены, и теперь наконец провалился туда, где нет ни тепловизоров, ни "блыськающих" людей.

Михалыч встал у стены и закрыл глаза. Не заснул — просто берёг то немногое, что осталось.

— Товарищи офицеры и лица к ним приравненные, — голос генерала был негромким, но таким, что слышишь его сразу. — Вчера вечером Вера смогла определить направление на точку возможной инициации. Всю ночь она триангулировала место по Москве. Затраты сил — колоссальные. Рядом был Павел Михайлович, который помогал подпитать талант. — Он повернулся к целителю. — Огромное вам спасибо. Без вас...

— Ничего, — тихо выдохнул Михалыч, не открывая глаз.

Одно слово. Генерал замолчал на секунду — и не стал продолжать фразу. Принял.

В зале это заметили все. Никто не сказал ничего.

— Место найдено. Время — плюс полтора-два часа, судя по реакциям Веры. Конкуренты ожидаются в количестве двух стай. Девочка насчитала больше полутора десятков пустых в том районе.

— Вы что, ребёнка к нулям таскали? — Таня шагнула вперёд. Голос резкий, без извинений. — Совсем рехнулись?

— Таня, — Саня тронул её за плечо.

Она не обернулась.

— Я понимаю ваше возмущение, — ровно ответил Тюрин. — Нет. Дистанция — не менее километра. Вера считывала издали. Ближе не подъезжали.

— Обалдеть, — вмешался Кирилл. — То есть у нас теперь есть маг-радар?

— Можно сказать и так.

Таня выдохнула — не успокоилась, просто приняла. Саня убрал руку с её плеча. Они снова стояли рядом — не касаясь.

— Молодёжь до восемнадцати — в распоряжение Михалыча, — продолжил генерал. — Он расскажет и, надеюсь, покажет, как делиться силами. Пригодится — особенно если удастся развить Верочкин талант.

Подростки зашевелились — потянулись к целителю, собрались вокруг него. Кто-то внутренне подтянулся, это было видно — как будто каждый ощутил себя тоже на службе. Настоящей.

Я смотрел на них.

Полтора десятка детей и подростков. Восемь относительно взрослых — если считать Настю и девушку с агротехническими способностями. На полтора десятка детей — восемь взрослых, которые сами ещё не до конца понимают, что умеют.

Дети полка.

Стало грустно и немного страшно — не за себя. За общее наше будущее, которое сейчас стояло у стены с заспанными лицами и слушало боевой брифинг.

Мальчиши-кибальчиши.

Я не додумал эту мысль. Она была слишком большой для этой комнаты.

— Откройте конверты, — сказал Тюрин. — Исполните приказы.

Треск бумаги. Шелест листов.

Я стоял без конверта и смотрел на спящую Веру — маленькую, исчерпавшую себя за ночь, защищённую сейчас только тем, что её держат чужие сильные руки.

— Алексей.

Голос генерала — негромкий, но такой, что слышишь его сразу. Я внутренне подобрался, загнав всё лишнее поглубже.

— Тебе особое задание. — Он смотрел на меня без жалости и без снисхождения — просто смотрел. — Броня, оружие, вольная охота. Пойдёшь на перехват. С тобой ещё двое в доспехах.

— Маги? — Почему-то было важно спросить.

— Нет. Твои знакомцы. Увидишь.

Он уже отвернулся — к следующему, к схеме, к своему генеральскому.

Я стоял и держал в голове два пульсирующих огнём и кровью слова.

Вольная охота.

Что-то тёмное и быстрое шевельнулось где-то под рёбрами. Не радость — точнее радость, но с острыми краями. Охотник. Не пятое колесо, не обуза на полигоне — охотник.

Охотник за охотниками.

Звучало.

Я пошёл в арсенал.

В арсенале было светло и деловито.

Сергей и Ильяс уже одевались — скупыми точными движениями людей, которые делали это достаточно раз, чтобы не думать. Поддоспешники, крепления, элементы экзофреймов разложены рядом с каждым. Двое молчаливых техников на каждого — выверенно, слаженно, без лишних слов.

Я обрадовался им больше, чем ожидал. Сергей кивнул — коротко, по-военному, но в глазах было что-то тёплое. Ильяс улыбнулся — широко, как будто мы не на боевой выход собираемся, а на рыбалку.

С моим мистером Хайдом они, к счастью, не сталкивались. Я надеялся, что сегодня тоже не придётся.

Облачались быстро. Техники работали без суеты — каждый элемент на место, каждая застёжка проверена. Потом прикатили оружие. Пока не надели перчатки — палец к считывателю, роспись за стволы. Каждому по восемь двенадцатипатронных магазинов для автомата и по паре снаряжённых барабанов для револьвера.

В пирамиде у стены одиноко стояла шайтан-труба.

Мы переглянулись. Молча. С тем единодушием, которое возникает между людьми, когда никто не хочет быть первым.

Четырнадцатимиллиметровые патроны для автомата весили изрядно — это ощущалось даже в доспехе. А тут ещё эта дура.

Пауза затягивалась.

— Ну раз никто не хочет, — сказал я, — "много дакки не бывает".

— Бывает "мало, но больше не унести", — раздалось из подсобки.

Яков вышел — в своём обычном виде: руки заняты, голова где-то на полпути между здесь и задачей. Посмотрел на нас троих — в броне, с оружием, готовых.

Что-то в его взгляде изменилось. Не тревога — что-то тише. Как у человека, который понимает, что провожает, и не знает, всех ли.

Он поднял руку в воинском приветствии.

Мы синхронно — без капли сарказма, без переглядок — отсалютовали в ответ. Все трое.

— Возвращайтесь, парни.

Просто. Без добавлений.

Мы вышли.

Июньский вечер снаружи всё ещё не мог решить — темнеть или нет. Светло, как будто мир не понимает, что уже пора. Микроавтобус ждал у выхода — неприметный снаружи, армированный изнутри, с местом под трёх человек в броне и ещё на троих сверху.

Панцер-маршрутка.

Я забрался последним. Подцепил шайтан-трубу на скобы и устроился на сиденье, чувствуя, как броня привычно принимает вес тела.

Охотник за охотниками.

За окном поплыла Москва — вечерняя, не ночная, странная в этом июньском свете, который никак не гаснет.

Город, который не спит. И мы вместе с ним.

Загрузились молча.

Микроавтобус снаружи выглядел неприметно — такой ездит по Москве тысячами, никто не оборачивается. Внутри всё было иначе. Стенки армированные, стекло поблескивало напылением — зеркальное, бронированное. Сиденья перепроектированы под доспехи, места хватало на троих сверх нас. Панцер-маршрутка, не микрик.

Вместо пустых мест в салон втиснулся Сергей Степанович — в "Ратнике", с АШ-12 на перевязи. Меньшой брат наших слонобоек. Заметив наши взгляды на оружие, поднял забрало шлема.

— Не парьтесь, щусята. И не из такого стреляли.

Старлей усмехнулся — узнал интонацию. Человек, который это говорит, говорит из опыта, не из бравады. Ильяс чуть расслабил плечи. Я отметил это — и отложил.

Полковник раскрыл планшет.

— Объект — спортивная школа-интернат. Почти две сотни детей, полсотни персонала. — Пауза. — Инициатов предполагаем двое. Предполагаем.

Он произнёс это слово без извинений — просто честно обозначил границу знания.

— Первый вариант — братья. Тринадцать лет, волейболисты, корпус А, спят в одном помещении. Если инициация одновременная у родственников — там. Второй вариант — отец и дочь. Тренер, сорок пять, малосемейка на другой стороне комплекса. Дочь — двадцать два, замужем, микрокампус. — Он ткнул в схему. — Между объектами от двухсот до четырёхсот метров. Одновременное патрулирование всех точек — невозможно.

Я смотрел на схему.

Предполагаем. Вера всю ночь ездила по Москве — семь лет, вытянула из деда всё что он мог дать. Это не данные. Это ребёнок, который сделал больше чем мог, и дал нам направление. Район. Квартал. Дальше — анализ по базе, кто попадает под профиль.

Дальше — туман.

— Лёш, — сказал полковник, — в Ейске ты чувствовал провисание реальности перед атакой. Сможешь повторить?

— Не знаю. Постараюсь изо всех сил.

— Постарайся. — Он скрыл переживание за коротким словом — я это слышал. — Состав сил. Крепость-один и Крепость-два — ударные. По два мага, по шесть бойцов. Идут в кампус и малосемейку, давят сопротивление, держат периметр.

Старлей кивнул — не впитывал, сверял. Человек, который уже бывал в операциях и теперь прикидывал новую схему на старый опыт.

— Спас-один и Спас-два — защитные. По одному магу, по шесть бойцов. Прикрывают, эвакуируют, держатся. При необходимости объединяются для перехвата третьей волны. Фельдшер на борту КП. — Полковник поднял взгляд. — Для нас КП не предусмотрен. Телеметрия идёт в центр напрямую. Я буду на связи.

— Таня с Сашей в Крепости? — спросил старлей.

— Спасы. Лидируют магическую часть.

Я удивился — и не скрыл этого даже от себя. Александра ещё можно было представить защитником — спокойный, выдержанный, из тех, кто умеет держать позицию. Но горячая Татьяна в этой роли — нонсенс на первый взгляд.

В висках полыхнуло эхо.

Шаг вперёд, взгляд фурии, нет – не фурии, там не было злобы, чистая ярость — без паузы, без оглядки на погоны. Вы что, ребёнка к нулям таскали?

Ярость не на кого-то. На ситуацию. Страх за ребёнка. Которого она и не знала толком.

Нет. Не нонсенс. Идея не лишена смысла — если понимать, что её порыв всегда направлен не внутрь, а наружу. На защиту. Горячая — да. Но огонь можно направить.

Старлей кивнул — принял.

Я подумал о том, как Саня накрыл её руку своей на брифинге — быстро, почти незаметно. Забота. Спокойствие. Тоже нужное качество при защите и спасении людей. Но будет ли он лидером.

В голове снова всплыли чужие строчки:

Бремя сильных – укол. Нанести, отразить, сделать выпад.

Бремя слабых – укор. Отступить, бросить взгляд, упрекнуть…

Я не успел додумать эту мысль.

— Противник, — продолжил полковник, — ожидаем минимум двух кукловодов, две стаи нулей. Возможен криминальный элемент с огнестрелом — для сковывания наших действий. — Пауза. — Возможен.

— Возможен, — тихо повторил старлей. Не иронично. Просто зафиксировал ещё одно предположение в общей копилке.

Москва за стеклом плыла светлая, июньская, совершенно не интересующаяся тем, куда мы едем.

Место — вероятное. Инициаты — возможные. Противник — ожидаемый. Время — приблизительное.

Идём не знаю куда, за тем не знаю чем.

В русских сказках герою всегда ставят именно такую задачу. Пойди туда, не знаю куда. Принеси то, не знаю что. Убей того, не знаю кого.

Иван-дурак поправил шайтан-трубу на скобах и стал слушать дальше.

— План такой, — сказал полковник. — Подходим к точке со стороны корпуса А. Алексей проверяет место — если тихо, без напряжения, движемся к кампусу. Если там наклёвывается — эвакуация хватает отца, уводит к КП. Вы берёте девушку с мужем, уходите в противоположную сторону ко второму Спасу.

— А где засекли стаи? — спросил старлей.

— Вот здесь, здесь и здесь. — Кляксы на планшете легли недалеко от нашего пути подъезда.

Старлей взял планшет. Смотрел секунд десять — молча, с тем особым выражением, которое бывает у людей, умеющих читать схемы не глазами, а чем-то другим.

— Грамотно. Магов можно ожидать в двух из трёх. Тогда — мы с Ильясом выпрыгиваем вот тут, за двести метров до гнезда, идём на своих двоих. Вы проскакиваете насквозь, мы снимаем возбудившихся. Луна высветит как на ладони — тепловизоры не нужны.

— А если с ними кукловод? — спросил я.

— Тупой — снимем как проявится. Умный — отойдём, дождёмся Крепость-два, они будут рядом. — Старлей говорил быстро, уверенно — человек, который уже делал что-то похожее и знает где обычно ломается. — Смотри, тут чтобы держать дорогу в поле внимания нужно совсем рядом быть. На складе чуть дальше не отсидятся — вспышку проморгают. Это группа прикрытия. Я уверен.

— То есть считаешь — пацанва всё-таки цель?

— Ну посмотри, Серёж. — Он ткнул в планшет. — Вторая и третья группы кампус и малосемейку не держат в фокусе. Они на корпус с детьми нацелены. Явно.

Я слушал и смотрел на кляксы.

Старлей видел поле — углы, дистанции, где встать, откуда ударить. Это был хороший тактик. Может быть — очень хороший.

Но что-то в картинке не складывалось. Не в тактике — глубже. В самой логике расположения.

Я взял планшет.

— Подождите.

Они посмотрели на меня. Полковник — спокойно. Старлей — с лёгким удивлением, но без возражений.

— Смотрите на диспозицию целиком. Группа на дороге — она не для перехвата детей. Дети никуда не едут, они спят. Эта группа для перехвата нашей машины. — Я говорил медленно, проверяя каждое слово пока оно не становилось твёрдым. — Остальные — не вокруг корпуса. Они вокруг наших предполагаемых позиций. Там, где мы должны появиться по логике двух предыдущих операций.

Ильяс чуть подался вперёд.

— Они знают нашу схему, — продолжил я. — Знают тактику. Две последних операции — нас изучали. Измеряли реакции. И если так — то не мы тогда нашли магов. Нам их сдали. Как жертвуют пешку ради тактического развития. А сейчас ждут, что мы придём в третий раз той же дорогой.

Помолчал.

— Тогда вы с Ильясом не охотники. Вы — приманка. Вы подходите, мы пытаемся проскочить, получаем от кукловода, вы ввязываетесь как прикрытие — и вот отсюда вас берут. А с инициатами разберётся четвёртая группа. Тихая. Криминал с огнестрелом под прикрытием отдельного мага — пока все смотрят на нас.

В машине стало тише.

Старлей смотрел на схему. Потом на меня. Потом снова на схему.

— Чёрт, — сказал он негромко. Не возразил. Просто — принял.

Ильяс молчал. Я посмотрел на него — молодой, крепкий, с той спокойной уверенностью в себе которая бывает до первого настоящего страха. Он только что узнал, что его собирались использовать как наживку. И не сказал ничего. Просто сидел и думал. Только пальцы чуть постукивали по цевью автомата.

Я подумал о Спасах.

О Тане, которая встанет в эпицентре с одним магом и шестью бойцами и будет держать. О Сане рядом — спокойном, надёжном, не предназначенном командовать но всегда оказывающимся рядом когда нужно.

Мы в броне пойдём по тылам. Рейд, засада, удар и уход.

Они — останутся стоять.

Без второго мага. Без ударного кулака. Просто — держать.

— Это предположение, — сказал я полковнику. — Я могу ошибаться.

— Можешь, — ответил он ровно, оценивающе посмотрев на меня.

Взял рацию.

В рации помолчали секунду — короткую, но такую, что было понятно: Тюрин не просто слышал. Он уже думал об этом. Может быть — давно.

— А вот это здравое зерно, — сказал генерал. Голос ровный, без спешки. — Очень похоже на то. В двух последних операциях, которые мы провели с положительным результатом, было ощущение — нас изучают. Придерживают основных акторов в стороне, проверяют реакции, меряют возможности. И если так — то не мы нашли тех магов. Нам их сдали. Как жертвуют пешку ради тактического развития.

Пауза.

— И что теперь? — Я услышал собственный голос — злой, резкий, с той интонацией которую сам не люблю. — Отдадим своих, чтобы не влезать в ловушку?

— Майор. — Тюрин не повысил голос. Просто произнёс это слово так, что оно заняло всё пространство в машине. — Не кипятись. Ты сейчас боец, не тактик. Поэтому — слушай и запоминай.

Я закрыл рот.

Он был прав. И то что он был прав — злило отдельно.

— Вы высаживаетесь втроём. Выходите на закрывающих ловушку и давите их до того как Сергей рванёт на прорыв. Быстро и беспощадно. Малошумные боеприпасы — лишних подозрений не нужно. Сергей не геройствует — допускает перехват, делает вид что догадался о засаде но не понял где её ждать. Покидает машину — даже если она невредима — и уходит на соединение с вами, уводя преследующих. Вы из засады накрываете хвост. Потом — на соединение с основной командой.

Полковник слушал молча. Старлей делал пометки — коротко, по памяти, как человек которому не нужно записывать, но привычка осталась с учёбы.

— Крепости идут в кампус и малосемейку. Давят сопротивление — нулей там скорее всего не будет, но маг возможен. Спас-один и Спас-два объединяются, перехватывают третью волну нулей и возможного неучтённого кукловода.

Я думал о Тане.

Об объединённых Спасах — два мага, двенадцать бойцов против третьей волны и неучтённого. Звучало лучше чем по одному. Звучало — но не успокаивало.

— На нашей стороне, — закончил Тюрин, — внезапность, новое тактическое применение и уверенность противника что на третий раз мы придём той же дорогой.

Рация замолчала.

— Всё понятно? — спросил полковник.

— Понятней некуда, — бросил старлей.

Мы пожали руки. Коротко, без слов — так прощаются люди которым некогда и незачем говорить лишнее. Водитель остался ждать эвак-команду. Полковник — в машине, на связи, глаза и голос в эфире.

Мы вышли в июньский вечер который всё никак не темнел.

Соболь.

Я думал о позывном секунду — маленький, проворный, себе на уме хищник с характером гораздо большим чем позволяют размеры. Способный поймать добычу, которой не побрезгует и кто покрупнее.

Потом перестал думать.

Где-то впереди, в тени небольшого склада, нас ждал молот — дожидался пока на наковальню ляжет самоуверенная болванка.

Болванкой были мы.

Мы знали.

Не могли не идти.

Сергей и Ильяс шли тихо. По-настоящему тихо — не как в кино, где герои крадутся с преувеличенной осторожностью, а как люди, у которых это просто вошло в привычку. Шаги не слышны на фоне общего шума большого города — а город шумел исправно. Со стороны ТТК доносился постоянный гул транспорта, прерываемый резкими стреляющими звуками поклонников немецкого автопрома, которые в двенадцатом часу ночи считали своим долгом продемонстрировать возможности подвески и движка. Где-то вдалеке завыли сирены — как я узнал позже, намеренно, чтобы создать паразитную нагрузку на слух противника.

Я постарался скопировать манеру движения. Непривычный способ постановки ноги — не пятка, не носок, что-то среднее, перекат — давался едва. Копыто – не ступня. Ощущения контакта не передаёт. Но шуметь я стал заметно меньше.

Прогресс.

В ушах зашелестела рация.

— Соболь-один — Центру. Мы на позиции.

— Центр на связи. Соболь-один, доложите обстановку.

— Центр, видим двоих невооружённых. Судя по позам — нули. Движения не обнаружено. Ведём обследование территории.

— Соболь-один, обход территории запрещаю. Выманите противника на себя, примите по варианту "Глагол".

— Приказ понял. Конец связи.

На внутреннем канале — голос старлея, тихий и деловой:

— Лёш, тебя не чувствуют. Засядешь здесь, за деревом — вторая точка — вот этот лист жести. Мы щёлкнем ближнего, будем отходить, огрызаясь одиночными. Дождись вытягивания всех с территории и вали мага, как только определишь. Пока не выявишь — никакой самодеятельности. Держим дистанцию, чтобы исключить осознанное применение магии. Отбой.

Я не возражал. Не потому что смолчал — потому что он был прав. Он военный. Он тренировался именно для этого. Субординация здесь была не про погоны — про опыт. Мой опыт заканчивался там, где начинался его.

Укрытие нашлось хорошее — семь некрупных стволов, сросшихся в один куст. Наташкино дерево. В условиях ограниченной освещённости куст прятал надёжно. Щели между стволами давали обзор — не идеальный, но достаточный.

Я занял позицию. Проверил автомат. Проверил револьвер.

Стал ждать.

Ждать — отдельное умение. Не просто стоять и смотреть — а держать в себе одновременно спокойствие и готовность, не давая одному убить другое. Спокойствие без готовности — сон. Готовность без спокойствия — дрожь в руках в самый неподходящий момент.

Я не был уверен, что умею это правильно. Но выбора не было — оставалось только попробовать.

За переплетёнными стволами разворачивался чужой вечер.

На той стороне разворачивался боевик.

Не бой — именно боевик. С постановкой, с ролями, с заранее написанным сценарием. Только пули настоящие.

На счёт "три" — едва слышимый в наушниках локального контура — Ильяс и Сергей с лёгкими хлопками завалили одного ноля и подранили второго, перебив тому мышцу бедра. Хромой захромал в сторону бойцов — бессмысленно, как и всё что делают куклы, но упрямо. Сергей и Ильяс отступали, огрызаясь одиночными — не чтобы попасть, чтобы тянуть. Траектория преследования шла мимо моей засады.

Всё по плану.

Маг среагировал — не смог не среагировать. Шандарахнул молнией в направлении моих товарищей. Промазал — или не захотел тратить силу на наверняка.

Тут Ильяс выдал представление.

С задушенным стоном — слышимым отчётливо, но недалеко, в самый раз чтобы долетело до мага — он вскинул автомат, выстрелил одиночным с руки куда-то вверх и упал на спину. Ствол лязгнул на грудь. Сыграно было чисто — я и сам на секунду дёрнулся. Сергей дал короткую очередь, срезал ноля который выскользнул из-за бытовки и наклонился над Ильясом, бормоча что-то пафосное и бессмысленное. Потом встал на четвереньки и потащил "убитого" — а тот, меж тем, извлёк револьвер из захватов и спокойно оценивал пространство наизготовку.

Я смотрел на это из-за стволов и думал: хорошие люди. Правильные.

Маг перебежал к будке охраны.

Я потерял его из виду — кирпичная кладка, угол, тень. Слышал только движение. Потом — тишину, которая бывает когда человек остановился и думает.

Потом он подбросил шарик в небо.

Не боевой — осветительный. Небольшой, яркий, на невысокой дуге. Умно — высоко закинь, увидят с той стороны дороги. А так — только своя территория, залитая светом как операционная.

Он смотрел.

Считывал поле. Искал то, что не вписывается в картину. Проверял — есть ли ещё кто живой, есть ли кому сопротивляться.

Я не дышал.

Сергей как раз скрылся за изгибом местности — голова вовремя пропала из поля зрения. Не вовремя бы — и рассыпающий багряные искры снаряд, который маг выпустил следом, нашёл бы шлем. Заряд ушёл мимо — врезался в столб.

Багрянец вгрызся в бетон.

Я смотрел на это секунду — не мог не смотреть. Не взрыв, не вспышка. Именно — вгрызся. Медленно, уверенно, как что-то живое, которому некуда торопиться. Верхняя часть столба просто сползла и завалилась набок. Провода упали на землю, искря.

Вот с чем я в одном поле.

Бетон. Не дерево, не штукатурка — бетон. Сполз как мягкий.

— Майор, — зашептал Сергей на канале, — костюм клина поймал, пробивает где-то. Ильясу аккумулятор повредило.

Провода на земле. Мокрая поверхность. Замкнуло — и броня, которая держит пули, не удержала наведённый ток.

— Не дёргайтесь, — ответил я так же тихо. — Я справлюсь.

Сказал — и только потом подумал: а точно справлюсь?

Маг стоял за будкой охраны и ждал своей марионетки. Не спешил. Берёг силу. Матёрый, расчётливый, с зарядом который плавит бетон — и он знал это про себя, и знал что мы знаем, и всё равно не торопился.

Засада была не хитростью.

Засада была единственным способом остаться живым.

Через полминуты, дождавшись хромающей марионетки, он двинулся к лежащим бойцам. В руках — новый багряный шарик, так непохожий на огненные стрелы, что были в Ейске. Четверо нулей прикрывали его клином — хромой впереди, списан в расход, его задача принять на себя огонь буде найдётся кому стрелять. Двое по бокам держали мага в тени. С противоположной стороны по кустам шастала последняя кукла.

Я присмотрелся. Женская фигура.

Что-то кольнуло — не жалость, раньше жалости. Просто — зафиксировал. Человек, которого превратили в инструмент. Моя сторона была признана безопасной — меня не чувствовали, не слышали, не искали.

Мне оставалось ждать.

Они шли. Медленно, уверенно — хозяева поля, которые ещё не знают что поле уже чужое.

Десять метров.

Я поймал фигуру мага в прицел.

С трудом подавил совершенно неуместное "ку-ку" — откуда оно вообще взялось, непонятно, нервы наверное — и мягко выбрал свободный ход спускового крючка.

Ждал последние секунды.

Десять метров.

Свободный ход закончился, я дважды потянул спуск, возвращающийся после выстрела — и чётко положил два одиночных в корпус.

Как и говорил Егорович — энергии пули хватило разметать барьер. И врезаться в заготовку огненного снаряда, который маг держал между ладонями.

Вторая пуля поразила его в корпус, когда он был уже мёртв.

Я не отвернулся.

Не потому что хотел смотреть — просто понял, что должен. Это моя работа теперь. Значит — смотри.

Его заряд взорвался изнутри — тем же багрянцем, что сжёг бетон столба. Кожа головы обугливалась мгновенно, обнажая череп. Череп разрушался в буйстве собственного же пламени — медленнее чем казалось, быстрее чем хотелось бы. Руки, грудь — то же самое, но без того адского впечатления, которое производила голова.

Я запомнил это.

Не для кошмаров — просто запомнил. Аналитик фиксирует данные. Даже такие.

На звук выстрела повернулись куклы.

Уже не с тем напором — кукловод мёртв, нити ослабли, осталось только инерционное движение к последней команде. Они рванули ко мне — трое, потому что четвёртого я успел подстрелить, попав в плечо и оторвав руку. Малая дистанция сыграла злую шутку — они были уже рядом, автомат стал обузой.

Я уронил его.

— Егорович меня самолично закопает, — сказал я вслух, ни к кому не обращаясь.

Потянулся к револьверу — и понял: не успею. Трое, дистанция два метра, времени на прицеливание нет. Либо оружие, либо ноги.

Ноги.

Сервомотор взвыл, когда я рванул вверх с колен — самый прыткий уже бил в грудь, удар пришёлся в броню и не принёс ему ничего кроме, наверное, сломанных костей в кулаке, но меня это не порадовало — боль в связках была живая и злая, и именно она додавила последнее что удерживало внутри что-то цивилизованное.

Злоба пришла чёрная, жгучая — не на этих троих, на то что они такое. Не-жизнь на МОЕЙ земле. Посягательство на МОИХ. Отвращение к тому что с ними сделали — и ярость от того что я вынужден это заканчивать.

Апперкот с импульсом движка. Кулак в обрамлении тёмного пламени достиг подбородка — и провалился в пустоту. Глаза врага погасли. Рука дошла до верхней пластины черепа и выломала её с мерзким хрустом.

Я выдернул руку с отвращением.

Развернулся.

Двое оставшихся шли ко мне — не быстро, без напора, как механизм у которого кончается завод. Я смотрел на них и думал об одном — не об угрозе, а о том, кем они были до. Люди. Обычные люди, которых заперли внутри собственных тел и выдали команду идти.

Не враги. Жертвы.

— Не смерть я вам несу, — заорал я на общем канале — громко, неуместно, совершенно не по-военному, — а освобождение!

Коса вышла сама — три замаха, избыточных, злых, последних.

Тела упали.

Как будто по ниткам от мёртвого кукольника наконец пришёл запоздалый приказ — Fini.

Я стоял над ними секунду. Дышал.

Потом побежал к Сергею и Ильясу — они уже поднимались с земли.

— Провода замкнуло окончательно, нас отпустило, — сказал старлей, отряхиваясь. — Нужно Яшке сказать — на мокрой поверхности где-то пробивает.

Тему с моим воплем они благоразумно опустили.

Я был им за это признателен.

По рации прорезался голос полковника — деловой, без лишнего:

— Вы там закончили? Всё чисто, а то время идёт.

— Соболь-один докладывает. Группа уничтожена. Маг и шесть придатков.

Я мысленно отметил — военные избегают нашей терминологии. Создают свою. Как будто обозначают границу — мы про это знаем, но называть будем иначе. Некоторая независимость от того, во что их втянули. Понять можно.

— Центр — Соболям. Выдвигайтесь ко второй группе. Провокацию начать по вашей готовности. Контроль — десять минут.

Пауза. Короткая.

— С Богом, мальчики.

Неуставное. Личное. Тюрин на базе смотрит в экраны телеметрии и отпускает людей туда, куда сам не может пойти.

Я попытался представить себя на его месте — ответственность, постоянный перебор вариантов, сомнения: не перехитрили ли мы сами себя, а вдруг нас? Всё что ты можешь — слушать рацию и ждать.

Мрак.

Я помотал головой и подобрал автомат.

— Ильяс, — сказал старлей, — у тебя штанина на правом бедре дребезжит. Ты не подломил выход перенапряжения когда назад валился?

Сергей посветил налобным фонарём. Присел.

— Да. Щиток сдвинул, выломал две точки из трёх. Провода зажало, изоляцию потёрло. Сейчас погоди.

Он поднялся, подошёл к сосне у дороги — нашёл потёк смолы, подковырнул липкий комок, притоптал на месте контакта.

Я смотрел на это молча.

Броня из керамополимера, которую не берёт очередь в упор. Экзофрейм, который тянет человека с повреждёнными связками. Аккумулятор, рассчитанный на боевую нагрузку. И — сосновая смола вместо изоленты, потому что другого нет и некогда.

Война.

— Броню не спасёт — в утиль, — сказал Сергей, отряхивая руки. — Но до конца боя козлить не будет.

— Центр — Соболю-один. Проверьте аккумуляторы Соболя-три. Критический уровень заряда.

— Ильяс, — старлей обернулся, — ты ходячий луддит. Что у тебя с батарейкой? Почему молчишь?

— Командир, гадом буду — девяносто два процента кажет.

— Глючит телеметрия. Рестартни интерфейс.

Две минуты пока система перезагружалась. Потом — цифра на экране.

Семнадцать процентов.

Центр не ошибся. Семнадцать — это до середины операции в лучшем случае. Заменить аккумулятор в поле невозможно — его вписывали в формы изделия так, что требовались двое и извращённый разум конструктора, который это придумал.

— Вижу один выход, — сказал старлей. — Зарядим в полевых условиях.

Ильяс посмотрел на него. Потом — на автомат, который Сергей поднимал на уровень груди. Голос дрогнул:

— Командир, ты серьёзно?

— Абсолютно. Ты проходил тесты, знаешь на что доспех способен. — Старлей повернулся ко мне. — Алексей, включайся. По три обоймы поочерёдно, бери бронебойные — достойных целей для них всё равно не предвидится. Не хватит заряда — ребята добавят в процессе.

В рации — голос с базы:

— Центр — Соболям. С нами Яков. Процедуру подтверждаем. Просим не перебарщивать — испытания на общую усталость материала не проводили. Одобряем шестьдесят выстрелов.

— Соболь-один — Центру. Вас понял. Приступаю.

Я смотрел на Ильяса — молодой, крепкий, с той спокойной уверенностью в себе которая осталась несмотря на дрогнувший голос. Человек, который однажды поймал меня когда я падал. Который сегодня сыграл собственную смерть так чисто, что я сам дёрнулся.

Я поднял автомат.

Разум быстро нашёл убежище в уютной норе "так надо" — и хорошо. Второй магазин я опустошил уже механически, как будто списывал лишние патроны на стрельбище. Думать о том, что именно делаю, было лишним — броня держала, Яков подтвердил, Центр одобрил.

Так надо.

Доспех не подвёл. В лунном свете — матово-серый, без сколов, без царапин. Как будто ничего не было.

— Сорок восемь процентов, командир, — доложил Ильяс.

Мы усмехнулись — все трое, почти одновременно.

С этим уже можно воевать.

Восемь минут экономным шагом — и мы вышли на позицию.

Сержант срисовал первым.

— Между столбом и покрышкой.

Я переключился в тепловизор — без него не видел. Поза выдавала ноля: расслабленная, без напряжения ожидания, просто стоит и ждёт команды. Сергей нашёл ещё двоих — лежат рядом, слились с землёй, без тепловизора не взять.

Четвёртый оказался на нашей стороне.

Я пытался пристроиться в нескольких метрах от жиденького куста — и он меня демаскировал. Просто повернулся на звук и открыл рот.

Коса вышла раньше, чем я успел подумать. Голова ноля — надвое, беззвучно. Сигнала не последовало.

Я сканировал местность — искал вместе со старлеем оставшихся. И думал — почему маги не чувствуют своих кукол? Связь односторонняя? Неужели за всё это время не нашли способа получать хоть какую-то информацию о потерях — чтобы реагировать, менять тактику?

Странно. Нелогично. Стоит запомнить — разобраться потом.

Потом не наступило.

Пока я думал — ко мне со спины подкрались трое. Тихо, с тем шорохом который я принял за общий фон ночного города. И одновременно — багровый шарик в область ранца с аккумулятором. Два грузных тела врезались сзади.

Двойной результат.

Магический заряд прошил броню и врубился в аккумулятор — всё, доспех мёртв. Литий-ионная батарея сделала то, что положено делать литий-ионной батарее при пробое — взорвалась. Навстречу, в проделанную дыру, аккуратной струёй химического пламени прямо в лицо ближайшему нолю. Выжгла глаза и носоглотку — он упал сразу.

Случайность. Чистая, незаслуженная, спасительная случайность.

Ранец отвалился со спины с резким щелчком.

Я лежал навзничь.

Керамопластовый гроб. Тяжёлый, мёртвый, без питания — не броня, балласт. Руки двигались, ноги — экзокопыта от своего аккумулятора, не от ранца — тоже. Но встать самому, без рычага, без опоры — не выходило. Я попробовал. Потом ещё раз.

Нет.

Соратники не подвели.

Срисовав мага в отблеске вспышек — резонно расставили приоритеты. В два ствола, несколько секунд. Минимум две тяжёлые пули пробили тело кукловода, точку в голову поставил Сергей из револьвера. Второй — зомбак без кукловода — просто молотил по моей броне, игнорируя всё вокруг. Короткая очередь в упор прервала его не-жизнь.

Пятеро оставшихся выскочили, не таясь — и были расстреляны Ильясом как в тире. Пока Сергей переворачивал меня и помогал сесть.

Я сидел на земле в мёртвой броне и смотрел как мои товарищи заканчивают работу, которую я не смог.

Аналитик думал не о том, о чём надо. Боец смотрел не туда, куда надо.

Маг — это случается. Боец — это проживается.

Подъехал микроавтобус. Полковник выпрыгнул — неожиданно легко для человека в Ратнике — подбежал, вперил взгляд под открытое забрало.

— Живой, чертяка. Я как зарево увидел — сразу к вам. А вы тут уже разобрались.

— Угу. Только из меня теперь боец как из...

— Отставить сопли, майор. — Не грубо. Устало и твёрдо — как говорят когда уважают. — Хочешь погеройствовать — возьмёшь защиту в машине. Пейс-Мариной тебе, конечно, уже не быть. Но ребята и без неуязвимости воюют.

Я закрыл рот.

Стало стыдно — и правильно. Я и без брони в Ейске смог как-то. Модифицированный Ратник не набедренная повязка. Экзокопыта работают от своего аккумулятора.

Переодеться — и будем жить.

Пятнадцать бесконечных минут — как там ребята — на переодевание и доклад Центру. Крепости и Спасы уже на позициях, готовятся к атаке. Мы рванули на машине — сберечь заряд Ильяса, поберечь мои ноги. Тактически грамотнее было бы пешком — но мы поехали.

Иногда "грамотнее" уступает "успеть".

На въезде в интернат эфир взорвался.

— Спас-один-один — всем. Есть контакт. Нас прижали. Есть легкораненые. Противник смешанный — минимум два мага, стрелки, нули.

Танин голос — резкий, точный, по форме. Доклад, не крик. Но я слышал в нём то, что она не говорила вслух — прижали по-настоящему, не по плану, держимся.

Сергей открыл окна. В салон ворвались звуки стрельбы — за корпусом с детьми, между ним и хозблоком. Автоматы, одиночные, что-то тяжёлое раз в несколько секунд.

— Крепость-два-один — всем. Контакт. Противник — стрелки с автоматическим оружием, есть маги, нулей нет. Отходим от кампуса к спорткомплексу. Вторая группа пока не обнаружена, выводим на себя.

— Центр — Крепостям. Действуйте по обстановке. Не рискуйте гражданскими. Сохраняйте магов. Точечные контратаки, засадная тактика, контролируйте фланги.

— Центр — Спасам. К вам движутся Соболя. Отводите противника от детей, уходите южнее к забору и на промку. Подавите магов.

Пауза — короткая.

— Центр — Соболям. Выход между зданиями, удар во фланг или тыл. Примите на себя стрелков.

Ещё пауза. Чуть длиннее.

— Алексей. Не геройствуй.

Я принял.

Сергей притопил газ — нас нещадно затрясло. Ведомственная дорога к не самому значимому объекту минспорта не рассчитана на перегруженный Транзит с тремя людьми в броне. Проскочили корпус с детьми — несколько окон уже светились, кто-то проснулся от стрельбы. Повернули направо.

Три минуты — и эфир трещал от всего сразу. Радостные крики, сдавленная ругань, чей-то призыв о помощи — всё вперемешку, как всегда бывает когда план начинает расходиться с реальностью.

Картина сложилась по кускам.

Отступая, маг Спас-два — Александр — воспользовавшись окном, пока рядом не было неподавленных нулей, намочил участок земли по центру зоны ответственности, превратив его в натуральную болотину. Но из-за мискоммуникации не учёл, что два офицера из Спас-один прикрывают отход и не знают о ловушке — и со стрелками врага на хвосте встряли в это безлище. Попытавшись проскочить нахрапом, завязли настолько, что всё на что хватило сил — развернуться и экономя боеприпасы стрелять одиночными в мелькающие тени на границе видимости.

Полковник остановил машину. Старлей исчез раньше, чем мы успели обсудить — моментально, в тени, большим крюком в тылы врага. Просто — оценил и пошёл. Без слов.

Сергей Степанович повернулся к нам с Ильясом.

— Нас уже срисовали, думаю. Рассредоточились. Ильяс — со мной, полукочующая засада. Я стационарно, сковываю. С тебя выход на фланг и тылы. Нулей держи подальше — меня они задавят.

Голос дрогнул — едва заметно, на полтакта. Что-то дотянулось из памяти — какие-то свои болота, свои тени на границе видимости. Я не спросил. Не место и не время.

— Алексей. — Он посмотрел на меня. — Не хочу противоречить приказу. Но если сможешь — помоги ребятам. Кукловоды со своим кагалом давят справа.

Я молча кивнул.

Взял револьвер. Два барабана — в захваты. Автомат — мягко, но твёрдо — оставил.

Старлей посмотрел вопросительно.

— Без экзоскелета и компенсаторов, — сказал я с лёгким волнением, — первая очередь станет последней.

Он кивнул. Понял.

Четырнадцать с половиной миллиметров без сервомоторов на запястьях — это не оружие, это переломы. Револьвер — шанс на дальний огонь, тоже не подарком отдача, но терпимо. Барабан целиком поменять можно быстро. Скромнее. Но честнее.

Проверил заряд в аккумуляторе экзоскелета. Пошёл.

Обходить корпус с детьми — чтобы выйти к Спасам у забора и не попасть под дружеский огонь. Тихо. Экономя боль в ногах — она ещё пригодится.

Впереди стреляли.

Я шёл, экономя боль в ногах — понимал, что ещё пригодится. Поэтому шумел. Серьёзно шумел — экзокопыта в Ратнике без активной компенсации это не кошачий шаг.

Это привело к глупой встрече.

Пара бойцов — не по-нашему одетых, с автоматами — распахнула окно первого этажа. Выпрыгнула на землю. Обратилась ко мне — видимо, решили, что кроме них тут так шуметь некому.

Осознание достигло их несколько позже чем меня.

Испуг мелькнул в глазах — на мгновение, последнее. Мрачный жнец принял их души. Скупо, без лишних движений.

На какое-то мгновение стало легко. Нехорошая радость — что ты, а не тебя. Некрасивая. Настоящая. Я не стал с ней бороться — просто принял и пошёл дальше.

— Соболь-два — Спасам. Иду к вам левым флангом вдоль забора. Минус два автоматчика. Как слышно?

— Спас-один-один — Соболю. Ждём. Моргни на подходе раз-два-раз, чтоб не приняли.

На общем канале — голос старлея:

— Соболь-один — Спасам в болоте. Затаитесь.

Громкий выстрел. Ещё один. Глухая дробь пистолета-пулемёта — короткая, злая. Ещё два выстрела.

— Соболь-один — Спасам. Не подстрелите, иду вытаскивать.

— Спас-один-шесть — Соболю. Не надо. Мы выползем. Займись врагом.

— Принял. Конец связи.

Я шёл и слушал чужой бой чужими ушами — только звук, только рация. Старлей где-то там вытаскивал одних людей из болота, которое наворожил Александр чтобы спасти других людей. Никто не виноват. Война.

Впереди защёлкала автоматическая винтовка — противник сковывал огнём арьергард, обеспечивал подход кукол в ближний бой. С нашей стороны ответной стрельбы не было — или пламегасители, или наши уже перевалили забор и готовили оборону проломов.

Нога провалилась в яму.

Сервомотор скрипнул противно, посадил меня на левую. Я проклял темень, на секунду врубил фонарик — и увидел лаз. Классический, детский — прорытый, чтобы без помех бегать на промку. Края обтёртые, земля утоптана. Пацаны из спортшколы явно пользовались им регулярно.

Мысленно поблагодарил их.

Вслух — проклял собственную неуклюжесть и то что не озаботился предзаписью нестандартных движений в экзоскелет. Просочился на ту сторону кое-как — больше протиснулся, чем прошёл. Закрыть выход было нечем. Оставалось надеяться, что этой дорогой никто не пойдёт.

Два мира в одной дыре в заборе. Дети бегали за приключениями. Я лез в бой.

Примерно оценив, где опорник — моргнул раз-два-раз. Получил подтверждение по местной связи. Подошёл к лежащим пирамидой трубам.

Четверо бойцов. Двое с перевязанными руками — лёгкие, но в арьергарде им будет тяжко. Один сидел, привалившись к трубе — держался, но было видно, что на морально-волевых. Один на позиции, смотрит в темноту.

Татьяна стояла в центре. Не стояла — держала. Спиной чувствовала своих, глазами — периметр. Командир. И последний резерв.

— Привет. — Она говорила быстро, тихо, по делу. — Спасибо за левый фланг. Оттуда раненые отошли, двое на болоте увязли — некем было заменить. Сейчас Саша сменит меня, двинем на правый фланг...

— Стоп. — Я сказал это тихо, но она услышала. — Не части. Не двинем. Я сам пойду.

Она посмотрела на меня. Не с благодарностью — с оценкой.

— Куда ты к чёрту пойдёшь? Там два мага и штук восемь нулей. Территория — чёрт ногу сломит. Со мной хоть ориентироваться будешь по моему состоянию.

— А раненых куда денешь?

Пауза.

Она знала ответ. Я знал, что она знает.

Раненых никуда — они здесь, и кто-то должен остаться с ними. Не потому, что они беспомощны — потому что, одни они беспомощны. Два мага на правом фланге это не та ситуация, когда можно бросить троих раненых бойцов на промке в ночи.

Впереди полыхнуло.

Багровый шарик — знакомый, такой же как тот что развалил столб — прошил две трубы в очередной пирамидке. Третья задержала. На секунду я подумал — промахнулся, не хватило силы.

Не угадал.

Взрывом из жерла вынесло облако дыма и пламени — и ударной волной снесло бойца на линии удара. Он покатился, вывалился из укрытия, остался лежать. Руки шарят по земле — грогги, не понимает где верх.

Идеальный расчёт. Впору восхититься разумом врага.

Второй маг не ждал — метнул разряд. Электрический шнур воткнулся в землю в полуметре от контуженого. Промах — или не рассчитал после взрыва партнёра.

Снайпер не промахнулся.

Громкий выстрел. Звон разлетающегося щита. Предсмертный вскрик — почти одновременно.

Минус один.

Остался один маг. Живой. Не растерянный — уже перегруппировался, уже искал новую цель. Матёрый.

— Соболь-два — правофланговым. Не стрелять. Я прикрою раненого.

Я взял револьвер наизготовку. Стиснул зубы. Тридцать метров — не расстояние, но с экзокопытами без брони каждый метр это скрип сервомотора и боль в связках.

Побегу.

Тонкая женская фигурка обошла меня раньше, чем я сделал первый шаг.

Таня.

Она уже бежала — летела — к контуженому, к бойцу, который шарил руками по земле, не понимая зачем. Быстро, низко, правильно.

— Танька, стой!

Закричал — и сразу понял, что сморозил глупость. Маг услышал. Метнул на голос — багровый росчерк, новый, злой. Меня там не было, но бухающие по земле ботинки выдавали направление. Снайпер попытался выстрелить на вспышку — неверный лунный свет, мельтешение огней в промзоне, не вышло.

— Тут нул...

Танин голос погас.

Как свет в кинотеатре перед сеансом — был, и нет.

Из многострадальной губы снова потёк ручеёк крови — я закусил её и перешёл на галоп. Сервомотор ныл от напряжения. Силы таяли — не те что в ногах, другие, глубже.

Некогда считать.

На Таню налетели сразу двое.

Первый в темноте не разглядел — споткнулся о сидящую в прострации девушку и через неё полетел дальше, кувыркнувшись через голову. Снайпер поставил точку раньше чем тот успел подняться. Тело дёрнулось и замерло.

Второй действовал резче — подхватил магичку. Несмотря на бронежилет, шлем и армированные штаны, перевалил её через плечо как куль и сделал несколько шагов.

Коса полоснула по ногам выше колен.

Долбаный Буратино вертикально сполз культями вниз — ударился о мягкую землю и рухнул лицом вперёд. Таню не выпустил.

Я наклонился над ним.

Глухо вздохнул — не от ярости, просто так надо — и обратился к зверю внутри. Правую руку окутало пламя. Тёмное, неестественное даже во тьме. С диким рёвом погрузил её в тело — кости, плоть, сердце. Нуль дёрнулся несколько раз и затих.

— Это последние, — прокричал из темноты снайпер. — Связи нет. Электрик сжёг всё в радиусе. Электроника сдохла.

Мы остались одни.

Без телеметрии. Без Центра. Без координации. Только темнота, промзона, и где-то там — матёрый маг которого мы упустили из виду пока разбирались с нулями.

Он нас не упустил.

Десяток коротких огненных росчерков — картечью, на звук. Один нашёл бойца. Второй поджёг кучу хвороста за которой скрывался снайпер.

Крики боли. Звук катающегося в пыли тела.

Счётчик рос.

Боец был ещё жив — можно было надеяться на восстановление если сейчас добить мага. Но это был опытный гад, прошедший не один бой. Он знал свои возможности. Понимал возможности противника. И сейчас единственным фактором икс для него был я — тот который без оружия справился с нулём.

Я надеялся, что применения косы и тёмного огня он не видел. Надеялся, что ему нужно полагаться только на слух и зрение.

Сам — потерял его. Отвлёкся на раненого, и теперь не мог сосредоточиться, не мог нащупать где затаился кукловод.

Пат.

Потом понял — даже если магия меня напрямую не возьмёт, раскалённый бронежилет запечёт как картошку в фольге. Я принялся раздеваться — судорожно, шумя неимоверно, проклиная каждую застёжку.

Скинул верхнюю одежду. Шлем. Тянул штаны.

Стрела огня поймала спину. Одна из нового десятка, выпущенного картечью, подсветившей поле боя.

Завязла в поддоспешнике — хоть выжимай, мокрый насквозь. Это не дало ему загореться. Понимая, что нужно пользоваться ошеломлением мага — рывком освободил ноги от бронештанов. Больно.

Уже осознавая, что не успеваю, развернулся.

Маг формировал в руках багровую каплю.

Его лицо — подсвеченное снизу отблесками собственного огня — выглядело искажённой личиной демона японского театра масок. Глаза блестели. Губы хищно изогнулись, обнажив непропорционально длинные резцы. В мирное время над такими зубами можно было только смеяться.

Сейчас это была мерзейшая мощь — завораживающая, не дающая отвести взгляд.

Я двигался как в патоке. Движения отставали от тактов времени — навсегда, безнадёжно. Инстинктивно тянул руки — закрыться, хотя понимал, что это ничего не даст. Видел, как глаза мага разгораются злобным довольством.

Он швырнул шар.

Что-то щёлкнуло в голове — траектория. Не ко мне.

Я повернулся влево.

Татьяна — очнувшаяся от воздействия негатора, пытающаяся сотворить магию — отставала навсегда. Она не успевала. Она ещё не знала, что не успевает.

Багровая капля ударила в правый бок — между печенью и лёгким. Прошила бронежилет как будто его не было. Коротко полыхнула.

Отнимая жизнь.

— Та-а-аня!

Горло рвал звук из насилуемых связок. Припав на едва согнутые колени, я прыгнул.

Через звук раздираемых связок. Через запах сгорающего сервопривода. Через всё что болело и кончалось — сокращая расстояние с врагом.

Нет. Не врагом.

Добычей. Жертвой. Тем, кто посмел отнять у меня — МОЁ.

На лице мага отразился ужас — от того, во что превратилось моё лицо. Порванные в клочья губы. Кровь по подбородку. Что-то в глазах, чего он не ожидал увидеть от калеки.

Я упал на колени — больше не встану — и ударом снизу-вверх воткнул косу в тело.

Не тянул на себя — ровное движение. Насекомое на булавке. Я осознал, что хочу не его смерти.

Я хотел страдания. Чтобы эта мразь прочувствовала, чтобы просила о смерти, чтобы ждала её как капли воды в пустыне.

Руки закололо.

Я подумал — слишком сжимаю призрачное древко. Но покалывание расползалось дальше, глубже. Как лёгкое онемение в отсиженной ноге. Зверь внутри принюхался.

Он не ошибался.

Жертва истекала жизненной силой. Той самой — которая как струя огня выжжет боль и мучения, гной и гниль. Нужно только накопить. Первобытная ярость угасала — как нищий после недели голодания, нанюхавшийся пара плова над котлом. Понимающий, что сейчас нельзя.

Нет, нельзя.

Но потом. Позже.

Тело дёрнулось последний раз и затихло — иссушённым мешком упало на землю.

Хищник принюхался снова. Ещё одна жертва?

Нет.

Не жертва. Член стаи. Самка. Своя.

Хищник завыл в бессильной ярости и пополз — припадая на коленях, по земле, к ней. Самка выглядела жутко. Выгорев изнутри как деревяшка после удара молнии — всё ещё в сознании. Бессмысленно цепляясь за остатки жизни.

Она молчала. Почти не дышала.

Только глаза.

Эти глаза тянулись жить. Хищник завыл снова — понял, что нужно сделать. Но не мог допустить чтобы то что он взял — было растрачено зря. Хотел зарычать: «Уйди».

Самка тянулась глазами.

Самка хотела БЫТЬ.

Хищник разодрал грудь когтями. Рванул зубами упрямую плоть на лапах — кровь выступила из царапин и укуса. Падала тяжёлыми каплями на тело лежавшей перед ним.

Кровь уносила заёмную силу. С ней уходила своя — так было надо. Кровь мертвеца нужно оживить — только тогда она будет иметь силу.

Обещания данные перед лицом мёртвых нужно выполнять.

Там было кладбище. Был дождь. Была бумажка, которую размыл дождь — слёзы неба — и он говорил без неё. Обещал себе и им — сделать всё чтобы таких кладбищ было меньше. Или не было вовсе.

Жизнь за жизнь.

Хищник завыл последний раз — угасающим голосом — и упал на больное место. Чувствовал, как поток сделал первый круг в истерзанном теле.

Темнота.

Потом — удары.

В себя я пришёл от ударов по лицу.

— Вставай! Вставай, сука! Ты что с женой сделал, гнида?!

Александр наклонился надо мной — лицо в пыли и пепле, две дорожки слёз прорезали грязь. Одной рукой держал за ворот поддоспешника, второй бил. Ощущалось как будто побывал у стоматолога-садиста. Болели зубы, губы, челюсть. Солоноватый вкус во рту не оставлял сомнений — лечиться придётся долго и всерьёз.

Я попытался поднять руки.

Они не реагировали.

— Оп-пусти, — пробулькал я.

Видимо это чуть привело его в чувство. Он отпустил ворот — голова упала на землю.

— Я нашёл тебя лежащим на Тане! Ты — почти голый, с порванным бельём, весь в крови и коросте, руки в десятках порезов. Она в крови, с наполовину сгоревшей бронёй. Не дышит. Я... Я подумал что ты... — Он снова зарыдал.

— Я — что?! — Кое-как выдавил я. Говорить было больно. Когда Александр отпустил — стало понятно что и дышать. Грудь саднила на каждом вдохе.

— Что мне было думать?! Ничего... — Он помолчал с полминуты. — Ничего. Прости.

Его взгляд дрогнул — как будто увидел что-то за гранью реальности.

— Та-аня?!

— Саша, ты чего здесь? — Слабый женский голос стал ответом.

Его накрыло.

Видимо сложил в голове факты и домыслы — упал на колени рядом со мной, обнял ноги.

— Прости! Прости идиота. Накажи как угодно — только прости. Прости за Таню...

Я застонал.

Дурацкий бред был не просто бредом. Это нужно было скрыть — от всех, навсегда. Я шевельнул опухшими губами и он, увидев это, наклонился над моей головой.

— Проболтаешься — удавлю.

Темнота наползала с краёв — мягко, неотвратимо.

Охотник за охотниками.

Звучало иначе чем в начале. Тяжелее. Как будто слова прожили что-то вместе со мной и теперь знали то, чего не знали тогда — в машине, с новой бронёй и шайтан-трубой на скобах.

Я провалился в темноту.

Глава 6

Сначала был туман.

Потом — голос.

— Очнулся наконец.

Я сфокусировал взгляд на говорящем. Яков. Сидит в офисном кресле слева, смотрит с тем выражением, которое бывает у людей, долго ждавших и наконец дождавшихся.

Попытался подняться — и понял, что руки, ноги и тело охвачены ремнями. Достаточно расслабленными, чтобы не давить всё время. Но ремнями. Свобода оказалась договором, который кто-то уже подписал за тебя.

— Лежи-лежи. Ремни — для защиты.

— Меня? Или от меня?

— Всё вместе, Лёш.

В общем-то оказалось, что и не шутка. Голос нашего гуру материаловедения был уставший, хриплый — как будто он неделю похмелялся исключительно ледяным пивом.

— Ты потом попроси записи посмотреть. Или не проси, если не хочешь кошмары получить.

— Долго я... тут?..

— Давай я пока ничего не буду говорить. — Он помолчал. — Мы тут по очереди тебя караулим. Настя колыбельные пела. Кирилл похабные анекдоты рассказывал — говорил, у тебя лицо разглаживалось. Ну и так далее, кто во что горазд. Но — Антон Афанасьевич ангажировал первый серьёзный разговор с тобой. И я на его пути не встану.

Я промолчал.

Случившееся в бою уже разобрали посекундно — это понятно. Сейчас будет предложение, от которого не отказаться. Магию такого рода не могут не захотеть люди, которых мне меньше всего хотелось бы видеть рядом. Утаить такое шило даже в армированном керамопластом мешке — невозможно.

— Да ты не жмись. В кровать втоптался, как будто под тобой перина, а не сталь. — Яков усмехнулся. — Мож, медаль дадут.

— За спасение на водах, угу.

Привычная меланхолия возвращалась куда быстрее сил. Правда, без злости — это было что-то новое.

— Брось, все всё понимают. Дураков у нас нет.

— Все переженились?

Язык сработал быстрее мозга. Яков засмеялся.

— Не, не все. Как раз хотели тебе приглашение вручить, когда очнёшься. Но Женька всё делами занята — копошится на работе как мышь в амбаре.

— Ты ей-то про мышь не говори, а то объяснит ху из ху.

Яшкино лицо потеплело — подумал о чём-то своём. Я не стал прерывать.

Присмотрелся к нему.

В волосах — откровенная седина. Под глазами тёмные круги. Лоб прорезали морщины, которых раньше не было — или были, но не так глубоко. Как будто он постарел лет на десять, пока мы не виделись.

Что тут произошло, пока я спал?

И сколько это заняло?

Я пошевелил руками и ногами в рамках дозволенного. Атрофии нет. Слабость — понятно, после того, что я творил в том полубреду. Или это была явь?

Генерал вошёл без стука.

Просто открыл дверь и неслышными шагами прошёл к кровати. Яков подскочил из кресла, уступая место. Тюрин коротко кивнул — мол, здоровались. Для него это было нехарактерно.

Что-то произошло. Либо дела приняли неприятный оборот, либо принято решение, которое бьёт по большинству. В том, что меньшинство при необходимости легко двигается на доске как жертвенная пешка — я не сомневался. Но в остальном...

— Здравствуй, Алексей. — Сухости в голосе не было. Но это ни разу не показатель. — Лежи, не вставай.

Взял пульт с тумбы, щёлкнул кнопкой — кровать подняла меня в сидячее положение.

— Яков, ты пока не нужен. Спасибо.

Маг неуклюже попрощался — покраснел, виновато мне кивнул и вышел.

Мы остались вдвоём.

— Алексей. Перейду прямо к делу. — Тюрин говорил ровно, без спешки. — Сейчас мы поговорим. Как два взрослых человека. Есть вопросы, которые требуют полного доверия и понимания — что происходит, как происходит и будут ли эти вопросы решаться открыто. Банальщину о том, что от разговора зависит твоя судьба — оставим летописцам. Ты парень умный, сам всё видишь. Поэтому — один вопрос. Ты готов к разговору?

— А если нет? Если мне нужно...

— Ванна, кофе и шампанское — не ко мне. — Он произнёс следующее слово с нажимом, обкатал во рту и завершил: — Юродствовать будем потом. Когда договоримся.

Слово прозвучало не как обещание, а как условие.

— Что ж. Лучше сразу, чем никогда.

Очевидно, мой ответ был прогнозируем — генерал едва заметно, одними глазами, улыбнулся.

— Прошу прощения, Антон Афанасьевич. А нас пишут?

— Нет. Я распорядился.

И снова — глаза. Я определённо набирал баллы. Пусть не за обязательную программу, но произвольная тоже может сыграть роль.

— Теперь слушай. Я изложу что мы знаем — ты дополнишь. Если не соврёшь и не будешь играть в игрушки — продолжим.

Он пристально посмотрел на меня. Я выдержал взгляд — это было нелегко, но поскольку ничего не было сказано прямо, сверхусилий не потребовало.

Тюрин кивнул. Взял планшет.

— Итак.

Начал читать — ровно, без интонаций, как читают документ который знают наизусть.

В рамках инициации, при отражении попытки захвата Анастасии Топорковой, Алексей Топорков приобрёл следующие возможности. Канализируя ярость и ненависть с ярко выраженным собственническим чувством — психосоматически на короткое время увеличивать силу, скорость реакции, координацию и самообладание, включая нечувствительность к нейропатическим реакциям в повреждённых конечностях.

Я слушал и думал — вот как это выглядит снаружи. Казённые слова для того, что внутри не имеет слов.

Боевая ипостась канализирует ненависть к пытающимся вторгнуться в его — назовём это «Номос» — в виде косы, используемой как абстрактный дезинтегратор атомарных связей, разрушающий структуру материальных тел. Форма косы является акцентированной сущностью, помогающей концентрироваться и управлять разрушающим действием.

Вторая боевая ипостась — аура в виде тёмного пламени, окутывающего кисти рук субъекта. Искры, отрывающиеся от этой сущности, в контакт с материальными объектами не вступают и эффекта кроме визуального не оказывают. Однако кулаки, будучи окутанными пламенем, дезинтегрируют материальные объекты, разрушая атомарные связи — очевидно посредством локального повышения уровня энтропии, что в ряде случаев приводит к возгоранию объектов в зоне поражения.

Алексей Топорков является уникальным на текущий момент магом — прямое воздействие магии на субъекта не зафиксировано. Под вопросом остаётся его восприятие подавляющих свойств объектов «ноль», восприятие непрямого магического воздействия, а также результата магического воздействия на принадлежащие субъекту вещи.

Пауза. Тюрин перелистнул.

Субъект — белый мужчина, биологический возраст тридцать два года. Холост, бездетен. Несмотря на отличные оценки по результатам учёбы — неоднократные конфликты с однокурсниками и преподавателями, нонконформизм, склонность отстаивать непопулярные мнения. Принимает логические доводы оппонентов и признаёт поражение при доказанной несостоятельности своей позиции. В настоящее время состоит на действительной службе ФСБ. Ранее, в результате выполнения задания, получил травмы ног — несовместимые с психоэмоциональным состоянием — и был уволен с действительной службы.

Я вскинулся.

Я САМ ушёл. Это разные вещи — уволен и ушёл сам. Это принципиально разные —

Взгляд в упор остановил меня раньше, чем я открыл рот.

Короткий. Точный. Как команда.

Я выдохнул. Закрыл рот. Огонь в груди никуда не делся — но место и время для него были не здесь.

Генерал наблюдал за моими внутренними терзаниями молча. Потом кивнул — как будто поставил галочку в невидимом списке — и продолжил.

В настоящее время способности могут быть осознанно вызваны субъектом в следующих случаях: тренировка, демонстрация, боевые действия. Неосознанное спонтанное проявление возможно при яркой эмоциональной нестабильности, вторжении посторонних в «Номос» или демонстрации возможности такового вторжения. Посягательство на людей, которых субъект считает включёнными в «Номос», также расценивается им как вторжение — с соответствующими реакциями.

При этом в сознании субъект демонстрирует приверженность морально-этическим ценностям, составляющим образ мышления русского и советского офицера.

Определить с достоверностью параметры поведения субъекта в моделируемых условиях не представляется возможным. Однако с определённостью можно прогнозировать: в критических ситуациях субъект будет проявлять себя как высший хищник, модус операнди которого подчинён глубоким инстинктам, возведённым в абсолют, без каких-либо ограничений. В более прогнозируемых ситуациях образ действия не будет отличаться от типичного для усреднённого российского офицера.

Тюрин опустил планшет.

Я помолчал секунду.

— Отличная эпитафия может получиться. Вы не находите?

— Всё от тебя зависит. — Он чуть приподнял бровь. — Может быть и запись в ЖЗЛ — для наделённых допуском.

— Заманчиво. А что я за это буду должен?

— Можно считать подарком. Бонус малус — если хочешь.

Латынь в его устах прозвучала естественно — как у человека который позволяет себе это редко и именно поэтому точно.

— Хорошо. Перейдём к делу. Вопросы задаёте исключительно вы?

— Задай и ты если хочешь. Только подумай — на какой я захочу ответить.

Я мог бы сделать вид что задумываюсь. Не стал.

— Как Татьяна?

Тюрин посмотрел на меня — с тем особым вниманием которое бывает когда ответ на вопрос важнее самого вопроса.

— Не Настя? Она за тебя беспокоилась. И сейчас беспокоится.

— Нет.

Короткая пауза.

— Хороший вопрос. Правильный. — Он кивнул. — Татьяна идёт на поправку. Ей пришлось очень нелегко. И это я хочу с тобой обсудить.

Что-то изменилось в моём лице — я почувствовал это по тому как Тюрин чуть прищурился. Читал. Александр не смолчал — или смолчал, но всё и так было понятно по общей обстановке. Шило в мешке не утаишь, тем более в армированном керамопластом.

— Невосполнимых потерь мы не понесли, — сказал он ровно.

— А снайпер? Которого поджёг последний маг?

— Средние ожоги. Паша молодец. — Антон Афанасьевич на удивление эмоционально вздохнул и поправил фуражку. — Вообще все молодцы.

Человек за генералом показался на секунду — и спрятался обратно.

— И снова правильный вопрос.

— Так вот. Потерь нет. В интернате было четыре инициата. Пацаны и отец с дочкой. Это было неожиданно — но отвечало на вопрос зачем там было столько врагов. Второй ответ на этот вопрос, как считают аналитики...

На этом слове он пристально посмотрел на меня — выжидая. Секунд пятнадцать. Потом чуть заметно улыбнулся и продолжил.

— ...попытка лишить нас мага-детектора и тех, кто придёт за инициатами.

— Погодите. А чего ж они не сбежали — когда стало понятно что мы не по зубам, что огрызаемся, ломаем стенки ловушки?

— И снова правильный вопрос. Ответ будет дальше. Возможно. И может быть даже правильный.

Я слушал — и считал. Каждый вопрос он разворачивал обратно. Каждый ответ откладывал. Смотрел как я реагирую — сколько во мне себя, сколько Зверя, не включу ли хищника там где нужен человек.

Проверка. Непрерывная, методичная.

— Хорошо. Что вы выявили на поле боя?

— Нет, Алексей. — Спокойно, непреклонно, потирая переносицу. — Сейчас твоя очередь. Рассказывай что произошло. С кем. И как. Не спеши. И не юли.

Последние слова были сказаны с выражением глубокой усталости.

Я всё ещё не решил — наносное это или реальное.

Я рассказал. Как вёл бой. Как защитил Татьяну от ноля. Как понял что иммунитет не поможет от вторичного воздействия результатов магии. Рассказал как содрогнулся увидев что кумулятивное маг-ядро делает с человеком.

Не удержался от подробностей — с каким-то потаённым злорадством увидел как у генерала заиграли желваки.

Не такой ты и железный, Феликс.

— Дальше! — Голос его звучал воплощённым императивом. Думаю — будь у меня сейчас мурашки, они бы выстроились, сформировав так желаемый генералом ответ.

— А дальше я захотел чтобы эта тварь не умирала. Не умирала пока не проклянет каждый день, час и секунду которые посвятила магии. Чтобы хотел сдохнуть — истово, так как хотят жить.

— Ты его убил?

— Не убил. Выпил. Не я. То что во мне.

— Зачем?

Ровный, спокойный тон вывел меня из равновесия.

— Зачем?! — Я слышал собственный рык и не пытался его остановить. — А сами-то как считаете со своими яйцелоголовыми? Кто отказался бы от такого подарка? Жизнь, возможности, аква вита. Да — чужая! Да — запретная. Но это жизнь. Это исцеление. Это жажда! Вы не поймёте.

— Ну и где оно? — Презрительно, точно. — Помогло? Где твои ноги?

Он выводил меня из себя — намеренно, методично. Но Зверь уже вернулся в нору. Здесь не пахло боем. Это было не его дело.

— А вы не поняли, да? — Я делал вид что всё ещё распалён, что купился на провокацию. — Там оно осталось. Всё отдал. Ничего не оставил.

— А если бы мог?

— Не мог. Всё или ничего.

— Но она же тебе никто?!

— Она своя. А свои — святы.

— Ты поборол Зверя? — Антон Афанасьевич встал с кресла. — Ты загнал его и пожертвовал всем ради чужой женщины?

— Какие же вы все... Это и был Зверь.

— То есть?! Ты хочешь сказать...

— Да я не хочу. Я говорю. — Слова шли сами — из того места откуда не врут. — Это не налёт цивилизации. Это Зверь. Ему насрать на ваши счёты. Она — в стае. Она — своя. Она — умирает. Но хочет — быть!

Я снова окунулся в те мгновения. Обжигающая боль умирающей женщины взорвалась в средоточии хищника. Зверь застонал — в беспомощности выискивая ту которой отдал себя. Не найдя никого рядом — обратился в слух. На краю, за тёмной завесой — учуял её.

Успокоился. Свернулся. Удовлетворённо рявкнул — утверждая победу над небытием.

Я очнулся.

Генерал смотрел на меня ошарашенным взглядом. Я не видел его никогда в таком состоянии.

— Зверь. Он ранен? — Спросил он — подбирая слова осторожно, как подбирают осколки.

— Как вы поняли?

— Я увидел его. — В голосе что-то сломалось. — Это невозможно. Комната — один большой браслет, здесь почти весь запас. Это изолятор!

Последние слова он выкрикнул.

Выпустив пар — подошёл к тумбе, нажал кнопки на пульте. Подо мной щёлкнуло в недрах кровати. Ленты ремней ускользнули в проёмы.

Он вернулся. Протянул руку.

— Прости.

Я молчал.

Он стоял — незыблемый как скала. Но ветер и дождь уже сделали своё дело.