Я - не робот

Кажется, я просыпаюсь… Какое-то странное ощущение — совершенно не могу двинуть ни рукой, ни ногой. Даже веки открыть не получается. Только слышится слабый и непонятный шум. В голове всплыли последние события: я иду по дождливой вечерней улице, и на душе как-то не очень. Можно сказать, совсем хреново. В последнее время навалилось проблем: неудачи на работе, хозяйка съёмной квартиры грозилась выселить за неуплату. И, наконец, сегодняшняя ссора с моей Катей… Мокрая улица и одежда добавляли ещё колорита к состоянию души. В наушниках играла спокойная меланхоличная музыка. Я шёл, шёл… Вдруг чувствую, как я спотыкаюсь, затем мгновение свободного падения, потом удар. Успеваю заметить круглое отверстие наверху — очевидно, я упал в незакрытый канализационный люк. Капли дождя стекают по моему лицу, невероятная боль, а потом… потом никаких воспоминаний.

Что теперь со мной, я в больнице? Переломан, парализован?

Сквозь шум слышу голос:

— Он очнулся, нужно открыть веки!

Голос звучит странно, с помехами. Словно в трубке старого телефонного аппарата XX века. Мои глаза открываются, и я вижу… Нет, это трудно описать словом «вижу». Какие-то невозможные цвета. Картинка размыта, но в ней удаётся различить две фигуры в халатах, склонившиеся надо мной. В одной из фигур узнаю своего давнего друга Семёна, в другой — нашу ассистентку Полину.

Да, мы с моим другом хирурги. И мы давно работали над одной интересной и невероятной темой. Может, я и ожидал себя увидеть после аварии в больнице, но не у себя в лаборатории на работе. Боже, как они странно выглядят. Словно какой-то безумный художник раскрасил их лица и халаты пёстрыми красками. Я и цветов-то таких никогда не видел. И тут пришло жуткое осознание — теперь я часть нашего эксперимента!

Семён наклонился надо мной и произнёс:

— С возвращением! Ты был на грани… Кое-как удалось договориться в реанимации об экстренной операции. К сожалению, удалось спасти только мозг. Сейчас он в новом теле, и пока ты ничего не сможешь сделать сам, даже закрыть глаза. Всему придётся учиться. Некоторое время нам придется управлять твоим телом. Сейчас отдыхай!

Я почувствовал, как мои глаза закрылись. Вернее, вообще не почувствовал, просто наступила темнота, словно кто-то закрыл створки.

Семён и Полина ушли. По-видимому, решили меня не травмировать разговорами. А я, или, скорее, то, что от меня осталось, начал размышлять. Я понимал, что произошло. Это было ясно не только по тем необычным цветам, что я успел увидеть за небольшой отрезок времени. Это было понятно и по невероятному ощущению парения. Не чувствовалось не только всего тела, не было даже восприятия верха и низа. Причина в том, что у меня отсутствовал ещё и вестибулярный аппарат. Сколько теперь мне находиться в таком состоянии? Возможно, всю жизнь…

Теперь у меня было много времени на осознание своей прежней жизни и того, что я потерял. Мы с Семёном работали над внедрением мозга животных в синтетические тела, полагая, что ни один процессор не сможет конкурировать с естественным разумом, прошедшим сотни миллионов лет эволюции. Многие учёные крутили пальцем у виска, наблюдая за нашими экспериментами. Но мы были увлечены работой и методично развивали свои «встраиваемые» системы. Мозги крыс научились управлять искусственными глазами и лапами, однако то, что получалось, оказывалось совершенно неконтролируемым. Поэтому наши разработки хоть и пользовались вниманием, их финансирование было минимальным. Для того чтобы действия созданных нами систем стали более осмысленными, мы готовились уже использовать мозги обезьян. Уже всё было готово, и… Сейчас я — та самая обезьяна. Нет, даже не обезьяна: нечто — коробка с воспоминаниями. В таком состоянии невозможно даже погоревать по-нормальному. Не скривишь губы, не пустишь слезу… Вспомнилось, как мы с Семёном мечтали когда-нибудь переселить и свои мозги в новые тела. Это была наша надежда обмануть смерть. Что ж, получается, обманул...

Сколько пролетело времени? Я устал уже себя жалеть. Память прокручивала сотни сцен из прошлого, некоторые не по одному разу. Наконец снаружи моего мозга появилась какая-то жизнь. Я снова сквозь помехи услышал голос:

— Подключаем вестибулярный аппарат. Открываем веки. Нужно включить два сервопривода на шее.

Я вновь увидел две цветастые фигуры. И одна из них, будучи Семёном, произнесла:

— Ну, привет!

О! Я многое бы мог сказать в ответ. Но я не могу…

— Попробуй повернуть голову!

Я сделал невероятное усилие, и — о, чудо! Мир вокруг меня повернулся, словно кто-то повернул кресло подо мной. Ассистентка Полина таким же странным голосом, как у Семёна, проговорила:

— Вам нужно многому научиться. Десятки двигателей, искусственные рецепторы. Я понимаю, как вам будет тяжело. Но вы-то и сами всё знаете.

Нет, она не понимала, совсем не понимала, каково это — так жить, так ощущать мир… Моя голова была повёрнута к ней, и взгляд упирался прямо в запах её халата на груди. Полина смутилась. Я сделал усилие и повернул мир обратно. Дурочка, зачем теперь мне всё это? Я снова услышал писк Семёна:

— На сегодня хватит, отдохни!

Опять провал в темноту и ощущение парения…

Говорят, что прошло уже два месяца. Я с трудом научился двигать руками и ногами и издавать нечленораздельные звуки искусственными связками. Несколько двигателей, заменяющих лицевые мышцы, могли произвести какое-то безумное выражение лица, которое никак не было связано с внутренними чувствами. Семён получил новую лабораторию и стал вполне преуспевающим учёным. А я? Я же — просто «встраиваемая» система: питание через шприц в специальном отделе, система кровоснабжения — насос с фильтром прямо в моей голове. Я уже никогда не почувствую вкуса еды и никогда не смогу ощутить шершавость или мягкость предмета рукой. Мои конечности? Я их тоже не чувствую… Просто думаешь, например, поднять руку, и она поднимается. Иногда слишком высоко, а иногда не очень. Взбираться по ступенькам — это пытка, не потому, что устаёшь, а потому, что постоянно спотыкаешься. И кто-то должен тебя страховать. И мне запрещено выходить на улицу самостоятельно. А ещё для всех моих остальных знакомых — я умер.

…Семён и Полина впервые спустили меня по лестнице до первого этажа, и мы вышли на улицу. Трудно передать мои чувства в этот момент. Это как приехать в родной дом через много лет, а на его месте стоит совсем другое здание. Конечно, очертания домов и деревьев вполне узнаваемы, но цвета! А запахи… Да, мне встроили датчик-анализатор, но он выдавал какую-то неизвестную какофонию запахов. Семён всё выспрашивал о моих ощущениях и подробно записывал. Мне было ясно, что он перестал воспринимать меня как коллегу — я был просто его экспериментом.

Прогулка стала одним из немногих развлечений. Мозг радовался, когда мы снова выходили на улицу. Иногда я даже делал вид, что совершаю пробежку по беговой дорожке в парке. В этот момент мои ноги медленно перемещались по мягкому покрытию, а рядом бежал кто-то из моих сиделок. Зачем мне понадобился такой бег? Не знаю… Но однажды во время очередной пробежки я увидел силуэт. И это было как удар током. Я узнал в силуэте свою Катю. Мы так плохо с ней расстались. Сколько бы я дал за то, чтобы все вернулось назад. Та ссора? Боже, какой это был пустяк! Я снова посмотрел на дорогой мне силуэт и с ужасом понял, что он идёт к нам.

— Привет!

Нет, это она сказала совсем не мне. Это она сказала Семёну. Они остановились поговорить, а я сел на подвернувшуюся рядом лавочку и отвернулся. Я не мог ничего сделать, даже поплакать, и от этого стало ещё противнее. А когда они наконец распрощались, Семён стал спрашивать о моих ощущениях и записывать сказанное. Хотелось впиться зубами ему в цветастое горло — его счастье, что у меня нет зубов.

Меня вернули в мою комнату. Я сидел и думал. А что мне ещё оставалось? Писать? У меня не настолько развита моторика. В чём смысл моей жизни? Кому я дорог? Я просто эксперимент… В голову вдруг пришла страшная идея. Где-то у меня в шкафу лежала отвёртка. Чтобы взять её в руку, моих умений хватит. А потом…

— Ты идиот!

Я увидел себя, лежащего на полу. Там же была лужица крови фиолетового цвета. Семён испуганно хлопотал вокруг меня.

— Хорошо, что у тебя встроены датчики состояния. Ещё пару минут — и всё!

Он даже в исступлении стукнул кулаком по моему телу. Я услышал глухой удар о металл. Я его уже научился распознавать, так как часто натыкался корпусом на разные предметы. Пожалели силикона на тело — вдруг пронеслось в мозгу. Я сделал усилие и нечленораздельно (как и всегда) произнес:

— Вввсиё вввпориядке!

Я отвернул голову, понимая, что в порядке далеко не всё.

Дни пошли своим чередом, разве что контроль стал более жестким. А Полина с Семёном старались больше разговаривать со мной и отвлекать от разных мыслей. И всё же… Кто я в этом мире?

Однажды Полина гуляла со мной в парке, и в какой-то момент ее внимание привлекла лавка уличного торговца со шляпками — на некоторое время я оказался предоставленным самому себе. Мне захотелось пройтись вдоль стены кустов. Рядом с ними всегда было интересно, и всегда находилось занятие: понаблюдать за цветами, качающимися на ветру, за шмелями, собирающими пыльцу и нектар. Иногда в кустах дети устраивали игру в прятки. Я подошёл к моему любимому кусту и рассматривал его листья. Некоторые из них начали менять цвет, так как растение готовилось к осени.

Вдруг я уловил еле различимый писк. Мой мозг осознал этот сигнал как «мяу». Внизу я увидел грязного и тощего котёнка, который с надеждой смотрел прямо на меня. Я осторожно, как мог, взял его на руки и прижал к щеке. Для меня невозможно было ощутить щекой его мягкую шерсть и биения маленького сердечка, но на мгновение показалось, что я это чувствую… Котёнок доверчиво замурлыкал. Что ж, малыш, похоже, ты тоже никому не нужен, но… У меня есть своя комната, которая вполне может быть и твоей.

За многие дни своего заточения в новое тело я вновь испытал ощущение простого счастья. Мне разрешили иметь котёнка. И как же приятно кормить его, смотреть, как он посапывает на моей кровати. К моему телу добавили человеческого запаха. Всё для того, чтобы котёнок по нему мог определять меня как полноправного биологического субъекта и члена семьи. Семён, наблюдая нашу идиллию, снова что-то записывал. Ну да и пусть пишет… Нам с котиком всё равно.