Я ничего не могу сделать

Отказ: Авторские права на мир «Обитаемого острова» принадлежат А. и Б.Стругацким. Мне — ничего, им — всё, плюс мое безграничное уважение.

Персонажи преимущественно новые, в двух эпизодах МК, местами другие персонажи ОО и ЖВМ.

Ах, как бы я хотел быть циником, как легко, просто и роскошно жить циником!.. Ведь надо же — всю жизнь из меня делают циника, стараются, тратят гигантские средства, тратят пули, цветы красноречия, бумагу, не жалеют кулаков, не жалеют людей, ничего не жалеют, только бы я стал циником, — а я никак...

А. и Б. Стругацкие

Ханс Эшхольц. Саракш. Полярная база

Тех, кто вернулся на базу, встречали традиционно. Стол, покрытый белой скатертью, красный янтарь чая, золотистая выпечка многих сортов, аромат корицы, рубиновое варенье в блюдечке... Петер, однако, пил кофе. Поставив чашечку и откинувшись на спинку стула, с любопытством глянул на дипломника.

— Ну и как? Многому ты научился в своей деревне?

— О, многому. — Ханс Эшхольц, он же деревенский сирота Дэк Закаста, зачерпнул ложечкой витаминной каши, откусил от яблока. Синтезатор Базы делал изумительные яблоки, почти неотличимые от настоящих. Кофе он тоже бы выпил, но врач не советовала. — Многому научился.

Вдевать нитку в иголку и пришивать пуговицы к одежде. Таскать мешки на спине. В драке разбивать противнику лицо. Есть горячую кашу без масла и мяса. Играть на дойде и свирели — музыкантов все любят, и не надо много разговаривать. Выдергивать сорняки из грядок. Понимать местные шутки. Определять время суток по свечению неба (солнце как таковое на Саракше наблюдать было невозможно по причине особых свойств атмосферы, что наделило местную культуру неповторимым своеобразием). Ездить верхом без седла. Проходить мимо старой женщины, которая сидит на земле и просит денег. Учить слова и факты по бумажным книгам, без БВИ, без гипностимуляции, без возможности перепроверить каждый раз, как засомневаешься. Скручивать самокрутки — не себе, деревенскому учителю. Не морщиться от дыма самокруток. Отрубать топором голову петуху. Глотать горькие таблетки антирада, которые привозят из города. Потихоньку, чтобы никто не узнал, отдавать таблетку соседской девочке, когда у ее матери нет денег...

Он еще не успел опомниться после перелета на Базу, с континента к полюсу. Лопнула перепонка люка, лицо обжег ледяной воздух, мелкие снежинки еще вертелись в воздухе, взвихренные посадкой — и тут же теплый коридор, запах чистоты и биопластика, мягкий свет с потолка, и кругом свои. Его приветствовали, хлопали по спине, поздравляли с успешным окончанием практики, тащили мыться и переодеваться. Ханс обалдело крутил головой, немецкие, английские, русские слова доходили до него с запаздыванием, будто через перекодировку. Врач, китаянка Цянь, сняла его биопараметры, неодобрительно покачала головой над индексом массы тела. Потом Крейг, тренер по субаксу, гонял его кругами по залу, прыжками по стенам, кидал с размаху на упругий пол, требовал, чтобы Ханс кидал его (зрелище было, как потом сказал Тарас, душераздирающее); шумно вздыхал и досадливо крякал, обзывал ленивым астеником и наконец отпустил с миром — опять ко врачу. Снова биопараметры, результаты анализов, психодиагностика, диета на ближайшие дни, обогащенная пробиотиками... Затем его направили к лингвистам, тестировать активный словарный запас. Фридриха на базе не было, Ханса встретила незнакомая симпатичная женщина. Услышав ее имя, он уставился на нее во все глаза: перед ним была личность легендарная. Впрочем, легендарной личностью был каждый второй сотрудник проекта, на всех таращиться — глаз не хватит. Поздоровавшись по-немецки, она тут же перешла на великоимперский.

— Что ж, начнем. Красного на троих будешь?

— Э-э... — Сбитый с толку мелодичным произношением и аристократической интонацией а-ля ученица профессора Хиггинса, Ханс на мгновение потерялся. — Наливай.

— Хорошо. Семантическая нагрузка слова «такой» в контекстах «я такой сижу, ничего не говорю» и «что сидишь, такой-растакой?»

— Второе — умеренная инвектива, а первое... ну, примерно «особенный, чем-то отличающийся, но скромный», как-то так.

— Сойдет. «Развиднеется» значит «видимость улучшится» или «видимость ухудшится»?

— Первое.

— «Таре» в четвертом наклонении?

— Интаре.

— Что такое шкворень?

— Металлическая или деревянная ось, когда повозка поворачивает, она...

— Достаточно. Что такое дрип?

— Не знаю.

— Ладно, деревенскому простительно. Когда хонтиец говорит «одной ногой в канаве», как скажет житель центральных губерний?..

Полтора часа спустя взмыленный Ханс был удостоен улыбки и отправлен отдыхать. Чаем его угощал Петер Стоянов, окончивший ту же Школу, что Ханс, но четырьмя годами раньше. Он же — ротмистр Гвардии, пребывающий в отпуске.

— Видел твои результаты по субаксу, мда-а... — Даже в немецкую речь он умудрился привнести армейскую растяжку. — Ты, знаешь, потренируйся эту неделю, а то, смотри... Белая Дама шутить не любит.

— Кто?

Петер вместо ответа ткнул пальцем в настенный экран, на котором они перед чаепитием открывали видеоматериалы, отснятые сотрудниками в различных точках Страны Отцов. Все эти видеоматериалы Хансу предстояло отсмотреть: в них содержалась потенциально важная информация. Отчеты и прочие документы прочесть — это само собой, но есть в работе прогрессора много такого, что нужно видеть своими глазами. Или хотя бы чужими.

— Weisse Dame?! — Стоп-кадр видео, снятого «третьим глазом»: Максим Каммерер, первый зам руководителя «Саракша» по Стране Отцов. Рослый даже по земным меркам, а рядом с аборигенами просто башня, кареглазый, черноволосый, смуглый — на шестом-то году пребывания под местным невидимым солнышком, почти лишенным ультрафиолета... Решительно ничего белого и тем более дамского. Спятили они, что ли?

Хансу было известно, что у Петера и его сокурсников отношение к Каммереру сложное и противоречивое. Пока они, как хорошие мальчики и девочки, смотрели лекции, сдавали зачеты и занимались на тренажерах в виртуальной реальности, парень из Группы свободного поиска — без профильного образования, без языка, без информации, такой же незаметный среди местных жителей, как кирпич в рождественском пудинге — «открыл» планету, на которой уже несколько лет работал прогрессорский проект, натворил дел по собственному разумению и в итоге вместо того, чтобы с позором отправиться на Землю, стал участником проекта! Где логика, где справедливость?! Младшие курсы держались другого мнения. Если Ханс и завидовал Маку Симу, то совсем немного — больше восхищался.

— Обижаешься за кумира, — Петер ухмыльнулся. — Напрасно. Мы это любя и со смыслом. Наш Мак великий мастер обманывать ожидания. Помнишь «Алису в Зазеркалье», шахматную Белую Королеву? «Пудинг, это Алиса! Алиса, это пудинг! Унесите Алису!» Вот ты настроен скакать по карнизам, увертываться от пуль и метать гранаты в нехороших людей...

— Я настроен работать, — сухо ответил Ханс. — А кличка... — Идиотская, хотел сказать он, но сдержался.

— Ну ладно, не сердись. На самом деле его русские так прозвали. То ли Тарас, то ли персонально Комов.

— Ну и что, что русские?

— А то, мой юный друг, что в русских шахматах королева мужского рода.

— А король и мужики — женского. — Ханс не любил записных шутников, и болтливый ротмистр начал его раздражать.

— Мужики — женского, — с готовностью подтвердил Петер, — Bauer по-русски будет «пешка». А что касается Белой Дамы — у вас и англичан король и королева, у русских король и ферзь. Визирь, иначе говоря. Что-то вроде первого министра или военачальника. Реальная и самая крупная сила. Мак Сим у нас — Белый Ферзь. Так тебе больше нравится?

— Главное, чтобы нравилось ему, — ответил Ханс, и Петер как-то сразу поскучнел, допил свой кофе и засобирался — мол, не буду мешать, тебе тут видео подбирали всем коллективом, еще часов на пятнадцать только первостепенной важности, хотя бы начни сегодня...

Видеозапись 235-076.

Ониу Сотта заглушил движок трактора и обернулся к Мику и Аллу.

— Хорошо доехали?

— Высший класс, профессор! Вам бы в Гвардии мотоциклетчиком!

Парни все еще цеплялись за мешки, Аллу прижимал к груди кепку — рыжие вихры встрепаны ветром. Физиономии у обоих веселые: после многочасовой возни с лупой и гербарием поездка в прицепе по проселочной дороге тянет на неплохое развлечение. Не хуже довоенного луна-парка.

— Благодарю за комплимент. Итак, коллеги: в чем, по вашему мнению, заключаются основные преимущества холерника остистого перед другими злостными сорняками?

Студенты переглянулись. Вопрос был легкий, но профессор Ониу Сотта, известный среди третьекурсников биологического факультета как Дядя Осот, любил точность и выделение главного из второстепенного. А неточность и попытки набрести на правильный ответ методом перебора вариантов — не любил.

— Ну, во-первых, холерник устойчив к радиации, это типичный образец флоры Запустения, — решился Аллу. — Во-вторых, у него колоссальная продуктивность, он очень быстро наращивает зеленую массу. А в-третьих, именно у него удалось получить сорт, аккумулирующий радиоактивные элементы. Да, и еще он размножается вегетативно, за счет корней.

— Хорошо. Хотя что я говорю? — ничего хорошего. Наши добрые фермеры ужасно недовольны, об Академии и персонально о нас с вами отзываются непечатно, лучше, говорят, радиация, чем холерник на полях. Господа генетики уверили нас, что в следующий сезон все растения погибнут, и если они ошибаются, я сам выступлю на ученом совете с просьбой, чтобы в следующем году в Малые Чашки послали одного из них, предпочтительно доктора Чарике... (Аллу, недавно прослушавший спецкурс по прикладной генетике, тихонько фыркнул.) Но вернемся к теме. Почему именно этот вид? Чем хуже, например, холерник пузырчатый? Вы?

— Э-э... У него колоски не обмолачиваются.

— Верно. А с этого мы осенью соберем урожай, ибо семена нам еще понадобятся. Но перед этим будем косить зеленую массу, ориентировочно раз десять в течение лета, и увозить ее в могильник вместе с цезием и прочим добром, пока уровень радиации в приповерхностном слое почвы не упадет до ноль-пяти. Пойдемте, посмотрим, сколько тут сейчас.

Мику вытащил дозиметр, перешагнул через выцветшую ленту на колышках, наклонился к земле. Щелканье сменилось треском и верещанием.

— Сто пятнадцать.

— Ох и ничего себе...

— Не могу не согласиться, коллега. А теперь — меньше слов, больше дела.

Втроем они выкатили из сарая на краю поля сеялку, прицепили ее к трактору. Студенты подтащили из прицепа мешки, засыпали в ящики-бункеры семена злостного сорняка. Пока профессор возился с регулировкой, Мику поднес дозиметр к сошникам. Металлические лезвия заметно «тикали».

Профессор выпрямился, отряхнул руки.

— Ну вот и все. Вы можете отправляться на биостанцию. Спасибо за помощь, дальше я сам. Закончу и догоню вас на тракторе.

— Нет, так дело не пойдет.

Сотта повернулся к рыжему студенту.

— Это что такое? Бунт в рядах?

— Я поведу трактор, а вы с Мику идите на биостанцию. Я не так ценен для науки, как вы.

— Эй, слушай, ты!..

— У тебя есть родители. А у меня нет, плакать по мне некому. И вообще, подумаешь, стольник, что я, не пробовал, что ли...

— Отставить риторику, — приказал профессор. — «Стольник» не лишит науку вашего покорного слуги. И еще одно немаловажное обстоятельство: у меня уже есть внуки, у вас, коллега, нет даже жены, не говоря о детях. А мне нравится думать, что дети у вас будут, иначе для чего мы всем этим занимаемся? Вот так-то.

— Я все равно решил не заводить семью, — Аллу покраснел, однако ногу с приступки не убрал. Тогда Дядя Осот, привстав на цыпочки, что-то шепнул ему в самое ухо. Мику с любопытством прислушался, а рыжий побагровел еще пуще и позволил профессору подняться на сиденье.

...Трактор тарахтел, сеялка сеяла. Над полем стоял запах разрытой земли. Лучший запах во всей обитаемой Вселенной. Кто сказал, что земля умерла?..

Профессор с удовольствием подставил лицо весеннему ветерку. Кожу ощутимо жгло. Мальчишки оставили ему дозиметр, но он и так знал: сто пятнадцать местных единиц — это на самом краешке поля... Всего одна бомба с радиоактивной начинкой, может быть, случайная (хотя для случайной больно уж точно она легла на фермерские поля). Что же тогда делается в ста километрах к югу отсюда, тридцать три раза массаракш?..

Внуки у Сотникова действительно были. К счастью, все они в настоящий момент находились в Солнечной системе (хотя насчет старшей внучки полной уверенности нет, эта чучундра, возможно, и на какой-нибудь Пандоре). Так или иначе, здесь было множество других детей. От самых маленьких, о которых должны думать в первую очередь врачи, до юнцов вроде этих, не попавших в последний Отеческий призыв. Вроде Аллу, сына и внука ученых, — почти все его родственники при Отцах отправились в тюрьмы и лагеря вслед за братом его матери, известным психиатром. Вроде Мику, у которого, наоборот, было полно родственников, и старых и малых, и он по ночам разгружал вагоны, потому что платить стипендии университет пока не мог даже отличникам. Кабинетные теоретики могут сколько угодно рассуждать о том, что голодающего нужно научить удить, а не угощать его рыбой, что жители этой планеты должны сами решать свои проблемы, а чрезмерная опека может стать губительной, породив синдром зависимости... Черта с два, уважаемые коллеги. Пока я в силах этому помешать, мальчишки по радиоактивному пятну ездить не будут, а я буду, потому что мне семьдесят два, а им по девятнадцать, и еще потому, что у меня есть генный кластер ARAD117, а у них нет. А ваши теории можете загрузить... в БВИ.

«Она вынесет все, переждет, не записывай землю в калеки...» — говорить по-русски не рекомендовалось даже шепотом и в одиночестве, и Сотников повторял эти строчки про себя. Древний поэт пел о земле как о живом и разумном существе, хотя сам, кажется, не был ни экологом, ни почвоведом, ни вообще ученым. «Кто сказал, что земля умерла? Нет, она затаилась на время...»

Сотников любил землю. И эту, здешнюю, тоже — сероватую, населенную диковинной микрофлорой, пропитанную бесконечными дождями, еще помнящую корни лесных деревьев и жалкие плуги на гужевой тяге, а теперь полумертвую, искалеченную... Ничего, ничего, прошептал он на великоимперском. Потерпи еще год, и все будет хорошо.

В артезианских скважинах устанавливают дезактиваторы — местные технологии, успокойтесь, коллеги, никаких макроскопических воздействий. Облака радиоактивной пыли, ползущие с Юга, ловят наши метеорологи — тут вы нас извините, жизни и здоровье людей суть высшие приоритеты. Работают микробиологи, и наши, и здешние — не знаю уж, как на Саракше с физикой, специалистам виднее, но биологи из столичной Академии кое в чем дадут нам фору. А что касается местных микроорганизмов, миллионы лет эволюции в условиях весьма скудной, по земным меркам, подпитки со стороны звезды — это просто сказка. Земные бактерии-азотфиксаторы отдыхают в музее. Через год в эту же пору будем сеять тут что-нибудь полезное, пускай агрономы решат, что именно. Что-нибудь, из чего можно намолоть муки и испечь хлеб. И никакого холерника.

...Похоже, он задремал в кресле, размышляя о Дяде Осоте, его полях и его студентах. Запись прокрутилась до конца, а в дальнем углу комнаты, у Ханса за спиной, зажгли второй светильник и разговаривали вполголоса.

— ...Ты сам в это веришь?

— Вера — понятие теологическое. Я считаю эту гипотезу более красивой и более убедительной, чем примитивные рассуждения о коллинеарности развития планет земного типа.

Последние пять слов говоривший произнес как бы в кавычках и чрезвычайно ядовито. Возможно, это был Петер, а может, и нет.

— Ладно тебе пинать покойника.

— Покойника? Никто бы его не пинал, если бы этот покойник не хватал живых. Пора его уже того... осиновым колышком.

— Да погоди. Никто же не спорит, ну, там, кроме гуманитариев старше ста лет, что параллелизм биологической эволюции на планетах зэ-тэ не может быть случайным. И теория эволюции, и теория вероятности...

— И любая непротиворечивая теория вообще. Поразительно: почему никто не ждет, что форма континентов на этих планетах будут такой же, как на Земле, и никто не удивляется, когда видит людей, таких же, как на Земле? Мало того, что с двумя ногами, двумя руками и головой — идентичных генетически, биохимически, иммунологически, точных, черт побери, копий...

— Не ори, дипломника разбудишь. Почему же никто не удивляется? Все удивляются. Когда Ногаев опубликовал филогенетические древа хомо сапиенсов, собак, кошек и лошадей, еще как удивлялись.

— А толку? Полные геномы четырех видов-близнецов с разных планет, с обширными совпадениями и по структуре генов, и по их расположению в хромосомах — это уже невозможная случайность в четвертой степени, даже если бы планет было всего две. А у Ногаева кто был — мы, Саракш, Саула, Гиганда...

— Арканар, естественно, и не помню кто еще. И для всех четырех видов получили одинаковые родословные деревья, веточка к веточке, развилка к развилке. Помнишь, как Асунаро возмущался, что земляне оказались ближе всего к арканарцам?

— А от саракшианцев дальше всех, спасибо маме-эволюции. Ну и вот. Казалось бы, ДНК врать не будет, отчетливо видно, что у земных и арканарских собак был общий предок, как был он и у людей, и у лошадей. И можно даже прикинуть, когда по земному счету эти предки жили. А твой Земан все продолжает дудеть в свою дуду — коллинеарность, оптимум адаптации... Люди и собаки у него независимо возникают в разных точках космоса, вспыхивают как сверхновые!

— Земан такой же мой, как и твой. С другой стороны, он в своей концепции обходится без сверхцивилизаций и прочих мистических явлений. А ты-то что предложишь взамен? Опять происки Странников...

— Пока мы не знаем другой равной силы, приходится говорить о Странниках. Кстати, их присутствие на Сауле было доказано. Но смотри: мы делаем одно смелое предположение, и все становится на свои места. Некая сила — пусть даже неизвестная нам природная сила космического масштаба, если тебе так не нравятся Странники — воздействует на некую планету, назовем ее Праземлей. Именно в тот промежуток времени, когда один из видов рода Homo получает очевидное преимущество перед другими, но еще не создает цивилизации. Суть воздействия неясна, ясен результат: возникновение копии Праземли в другой планетной системе. И далее на планете-копии эволюция идет своим путем, на оригинале — своим. Тут уже работает географическая изоляция. То есть не географическая, конечно, а космическая.

— Немного слишком смелое предположение, тебе не кажется?

— Гелиоцентризм когда-то тоже был смелым предположением, а на Саракше таковым и остается. Но сам же видишь, как все упрощается. Больше никаких дурацких эпициклов — никакой пирамиды случайностей, никакого «ковчега демиургов» с человеческими младенцами, собачьими щенками и прочей живностью, каждой по паре. У нас с арканарцами действительно был общий предок. Собственно, они — это мы, и наши планеты когда-то были одно. А еще раньше был общий предок и общая планета — наша, Арканар и Саракш.

— Хм. А почему тогда с Саракшем мы разошлись раньше, чем с Арканаром, если уж копирование? Сам же говорил, генетика врать не может.

— Элементарно. За раз создается одна копия планеты, одно разветвление биосфер. Сначала Саракш отделили от Арканар-Земли (не будем спорить, кто чья копия), потом Арканар от Земли. Дихотомическое ветвление.

— Складно врешь.

— Ничего не вру. Подожди, вот палеонтологи с геологами подключатся...

— А кстати о геологах: ты никакой мелочи не забыл? Почему, скажем, на планетах земного типа континенты разные, как ты сам справедливо отметил? И откуда над Саракшем ионосфера зет, которой нет больше нигде?

— Если бы не ионосфера зет, мы бы тут не сидели. Звездочка у них сам знаешь какая. Аборигенам крупно повезло, что они не знакомы с ней ближе.

— То есть ты думаешь, что Саракш кто-то специально укрыл от излучения звезды? И все реплики планет разместил в условиях, исключительно подходящих для жизни?

— Про Саракш не я сказал, а ты. Может, специально, может, неспециально. А насчет других планет — «и как это Господь предусмотрел, чтобы дырки в шкуре у кошки были точно напротив глаз»?

— В смысле?

— На планетах, попавших в неподходящие условия, жизни не стало, только и всего. Бывают ведь землеподобные планеты без биосферы.

— Ладно. Континенты?

— Нет проблем. Очертания континентов изменялись в момент перемещения. Скорее всего, как побочный результат. Масса и расстояния большие... читал про локальные возмущения в первых опытах с нуль-Т? Искажения крупных структур, сохранение малых. Кстати, по некоторым фрагментам сходство до сих пор можно проследить.

— И зачем обязательно нуль-Т? Копии планет кто-то тащил арканом и немного поломал. Или устанавливал движки на континентальных платформах...

— Любую идею можно опошлить.

— Хорошо, а куда ты голованов денешь? И самсонов с Саулы, и вепря Ы? Где их земные родичи?

— Ну так человек оказался самым консервативным видом, могу тебе потом рассказать почему. Другие отряды и классы разошлись заметнее. Голованы — продукт ароморфоза в семействе псовых, причем недавний. Самсоны, чтоб ты знал, — это птицы фороракосы, на Земле они вымерли всего два миллиона лет назад, где-то могли продержаться и дольше. А что касается вепря Ы...

Ханс тряхнул головой, уселся прямо и запустил следующую запись.

Видеозапись 235—443.

Лекционный зал. Окна закрыты шторами, электрические лампы заливают зал мертвенным светом. Скамьи и сиденья располагаются амфитеатром — внушительные, из темного полированного дерева. Впрочем, столешница прямо перед камерой покрыта вандальски выцарапанными буквами и рисунками. Зал полон примерно наполовину, слушатели — молодые парни и (в явном меньшинстве) девушки пишут в тетрадках. Внизу, как на сцене, — кафедра и черная доска, перед которой прохаживается лектор. Седой, роскошно-бородатый, в строгом черном костюме, он говорит важно и сердито, словно заранее имеет в виду, что слушатели — тупицы и лодыри.

— Вингу Младший, великий ученый-энциклопедист, заложил основы естественных наук — современных физики, физиологии зрения, медицины. Он был первым, кто сформулировал задачу таким образом. Измерение продолжительности суток до него считалось столь же невозможным, как вычисление квадратуры круга или изобретение вечного двигателя. На самом деле, как вам известно, невозможно только последнее. Сегодня мы окружены приборами, измеряющими время, наша с вами жизнь состоит из часовых отрезков, и мало кто из вас способен вообразить, что когда-то сама попытка вымерить день и ночь считалась грехом или безумием...

Носитель «третьего глаза» сам ничего в тетради не писал и только изредка покачивался влево-вправо. Ханс не сразу понял, что он ловит: лектор и доска попадали в объектив изредка и случайно. Потом сообразил. Прямо перед ним, рядом ниже, сидели двое ребят, один коротко стриженный, другой длинноволосый. Стриженый что-то написал на листке, уже наполовину исчерканном, передал соседу и уставился на доску. Тот сердито тряхнул волосами и принялся писать ответ. Первые секунды Ханс просто любовался образцами саракшианской скорописи: в его деревне писали редко, да и умели не все. Потом вчитался и остановил запись. Листок замер в руке у длинноволосого, теперь он был виден целиком. К лекции переписка не имела ни малейшего отношения.

Твои любимые Отцы были мразью. (Патлатый выводил значки длинными и наклонными, всё вместе походило на стремительную косую штриховку.)

Докажи. (Стриженый писал с нажимом, аккуратными круглыми буковками.)

Им было плевать на людей.

Им было нужно защитить страну.

Да ну? (Знак великого удивления.) От кого? От резистентов?

От внешнего врага.

И кто был этот внешний враг?

Хонти. Пандея. Юг. Островная Империя. Тебе мало?

Я задыхаюсь от смеха! Хонти с Пандеей к нам первые не лезли. А Югу и ОИ можно было бы успешнее противостоять, если бы вкладывать больше денег в настоящую оборону, а не в преступное излучение.

— К тому времени уже существовали приборы, довольно точно измеряющие промежутки времени: песочные, водяные, огненные часы. Вингу Младшему принадлежит превосходный сонет, в котором он именует Мировой Свет огненными часами с невидимым фитилем. В самом деле, длину фитиля можно точно измерить и по его укорочению судить о том, сколько времени он тлеет. Однако яркость неба меняется плавно. Хотя мы не перепутаем день с ночью, заметить, как прибывает и убывает свет, простым глазом невозможно, поскольку это происходит очень медленно. Что же сделал Вингу?..

А переписка продолжалась.

Много ты знаешь про оборону.

Не меньше некоторых.

Именно что меньше.

А напомнить, как хонтийцы надрали нам задницу?

Нападение было ошибочной тактикой. Я говорил про оборону.

Про оборону я тебе сейчас объясню.Ты не знаешь, солдатская косточка, ты не резистент. Мне было 13, когда подорвали телецентр. Я учился в школе для «легальных выродков» — если вдруг ты забыл, так нас называли. Два раза в день всем интернатом в больничный зал, ложимся на маты и стараемся получить удовольствие. (Несколько слов густо зачеркнуто.) Ты не знаешь, как это, когда тебе адские шурупы во все кости вкручивают. Учителя-резистенты с нами валяются. Учителя-респонденты (непечатная идиома) завывают: терпите, дети, терпите. У нас в классе 2 человека умерло (из 15). И это нам еще повезло, специально нас не убивали, дозволили жить для пользы общества. Это было не против хонтийских шпионов (которых не было), это было против нас. Отцы — подонки. Надеюсь, они издохли медленно и мучительно.

Здесь листок кончился, и патлатый сунул его соседу. Стриженый принялся читать, и даже по его затылку было видно, как он недоволен. Длинноволосый смотрел на лектора, но ничего не записывал.

— ...Так называемый «глаз Вингу» представляет собой призму, помещенную в темную коробку с единственной узкой щелью в верхней стенке — вы можете видеть его схему на этом плакате. Вингу Младший впервые установил, что спектр Мирового Света претерпевает драматические изменения утром и вечером. Эти моменты — увеличение яркости линий утром и уменьшение вечером — он предложил считать границами дня и ночи. Затем, путем длительных измерений и вычислений...

Ладно, я тебя пожалел. А моего брата кто пожалеет? Доктора сказали, он потому застрелился, что не смог жить вне поля излучения. Ваши подрывники о нем думали?

Они не знали про лучевую депривацию.

Ты сам в это веришь?

И в любом случае, кто подсадил вас с братом на излучение?

Так и дыши. Не думали ваши подрывники о народе, они думали о себе. Теперь оправдываетесь, ищете виноватых. Понимаю, но не уважаю.

— Таким образом... Анипсу, Тадер, я вам не мешаю? — неожиданно вопросил профессор, нацеливая указку на верхние ряды. По аудитории порхнул смешок, Анипсу и Тадер подпрыгнули, как два кота, застигнутые на обеденном столе. Длинноволосый сунул листок под тетрадку и толкнул собеседника локтем: дескать, еще продолжим. — Все, о чем я сейчас рассказывал, мы с вами подробно обсудим на зачете. Итак, определение полудня и полуночи сделало возможным конструирование приборов, измеряющих время суток. И здесь мы вступаем в область механики...

Но ведь длинноволосый прав, подумал Ханс. Каммерер не знал про лучевое голодание, не мог знать, что не все респонденты в состоянии его перенести. С другой стороны, идея башен была явно и вызывающе омерзительна, и я на его месте сделал бы то же самое... А они думают, что телецентр (и центр управления излучением) взорвали выродки-подпольщики. То есть не выродки, а как их теперь называют, резистенты — устойчивые к излучению, никаких изменений в сознании, зато изнуряющие боли при повышенной мощности. Конечно, а для граждан-респондентов, которых излучение не мучило, а тихо заставляло любить Отцов, — для них вполне логично, что эта кучка мутантов решила разрушить старый мир, лишь бы избавиться от страданий, и, наверное, многие думают так, как этот стриженый... Ладно, хватит рефлексировать. Во все времена и во всех мирах были люди, вынужденные решать за других. Или не вынужденные, а присвоившие себе такое право. Важно, что излучения больше нет. И что эти двое могут сидеть рядом и спорить.

Из динамиков под потолком донесся сигнал горна: лекция закончилась.

Студенты, смеясь и толкаясь, побежали вниз по лестницам амфитеатра, к распахнутым дверям. Профессор ушел, а на кафедре возле доски собралась небольшая толпа: десяток ребят и одна девушка — худенькая, с косичкой, в меховой жилетке поверх выцветшего платья. Толпа наблюдала за диспутом. Носитель «третьего глаза» тоже спустился и принялся топтаться вокруг, выбирая точку съемки.

— ...Твой Туранту — псих с манией величия. Или, может быть, он сознательно ищет дешевой популярности. И находит, как я погляжу.

— Псих? Отлично! А ты у нас нормальный и здравомыслящий, да? Тогда покажи мне, где он ошибается!

— А что, это кому-то неясно?.. Ну ладно, ладно, не будем волновать пациента. — Высокий красавец в белоснежной рубахе пригладил и без того тщательно прилизанные волосы, поправил шейный платок. — С чего бы начать? Дайте подумать... Ага, во-первых, доктор Туранту утверждает, что Мир — не сферическая полость, окруженная твердью, а шарик из тверди — большой такой шарик — окруженный, э-э, ничем. Такой современный геосферист он у нас. Продолжать надо?

— Мы без тебя знаем, что он утверждает! — Второй спорщик выглядел куда менее стильно: колючий взъерошенный чуб, тесноватая в плечах куртка, брюки с заплатами. Следы починки на одежде были у многих: столичное студенчество явно не принадлежало к обеспеченным слоям населения. — Если ты не в курсе, он выступал по телевизору...

— В «Волшебном путешествии»? — невинным тоном поинтересовался щеголь. Кто-то захихикал.

— А может, хватит кривляться, ты?! Не хочешь по-человечески...

— Верно, Ганга, кончай дурака валять, — сказал студент на вид постарше других. Он сидел на преподавательском стуле, придерживая рукой костыль. — Тебя бы самого в телецентр, большие деньги сделал бы. (Ганга перестал скалить зубы и надулся.) А ты рассказывай, раз собрался.

— Ну, если все отсмеялись... — защитник доктора Туранту явно был настроен разобраться с прилизанным Гангой каким-нибудь ненаучным методом и немедленно.

— Рассказывай, Питту, — тихо попросила девушка.

— Ладно. Значит, так. Во-первых, поляризованный свет. У синоптиков есть сканеры — телескопы с фотоэлементами, которые замеряют яркость неба в автоматическом режиме, и потом по этим данным составляют карты яркости. Если на такой телескоп поставить поляризационный светофильтр, то он будет мерить степень поляризации. И смотрите, что получается. Это у нас небо...

Питту вывел на доске большую, слегка кривоватую окружность, в ней изобразил кружок, смещенный от центра, обвел его еще четырьмя концентрическими кругами.

— Примерно так это выглядит, ну, без учета флуктуаций: вот тут (удар мелом по маленькому кружочку) степень поляризации минимальна, а дальше она растет, пока не дойдет примерно до девяноста градусов от центра, и дальше опять падает.

— А почему ты ее где-то сбоку рисуешь? Разве поляризация не в зените минимальна?

— Когда? — прищурился Питту. — В смысле, в какое время суток?

— Ну, в полдень...

— Во-первых, нет. Сюрприз номер один: точка минимальной поляризации никогда не проходит через зенит. Но! В полдень она поднимается на максимальную высоту над горизонтом, поэтому, если мерить поляризацию только в зените, то в полдень она пройдет через минимум. В зените. А вообще эта точка описывает в небе следующую кривую...

Высунув от усердия кончик языка, Питту вывел через большой круг пунктир, захвативший маленький кружок.

— Ерунда какая-то, — на этот раз Ганга, похоже, выразил общее мнение.

— Это еще только начало! Теперь смотрите: если вот это летнее небо (Питту вывел еще один круг, поменьше первого), а это зимнее (еще круг) — летом дуга будет такой (высокая дуга в круге), а зимой — вот такой (низкая дуга, почти прямая). Весной и осенью картина промежуточная. Интересно?

— Допустим. И зачем делать из этого глобальные выводы? Атмосфера — сложная система, в ней чего только нет...

— Ладно, тогда сюрприз номер два. Туранту собрал данные по всем наблюдениям Мирового Света в столице, при которых определялись его координаты в небе. Все четыре раза положение Мирового Света в пределах погрешности совпадало с положением минимума поляризации для данного времени года и суток. Наводит на мысли?

— Чушь несешь! Дворянин Зоггу наблюдал Мировой Свет в зените — «и топтал свою тень, как сброшенный плащ»!

— Зоггу, детка, плыл на корабле, — наставительно сказал Питту, — и около этого времени, как известно, он пересекал экватор!

— Ну и что?

— А то, что чем ближе к югу, тем выше поднимается минимум поляризации! На разных широтах они тоже мерили...

— Дался тебе этот минимум. Ну хорошо, и что из этого следует?

— Сейчас дойдем. Сюрприз номер три: инфракрасный диапазон, тепловой. Кому-нибудь случалось пользоваться тепловыми очками?

— Случалось, — ответил парень с костылем. — На Юге нам выдавали.

— Я так и думал. А ты их днем надевать не пробовал?

— Это не по уставу. Но вообще-то надевал один раз. На небо смотрел, если ты об этом. Наблюдал зарево над юго-восточным горизонтом — все небо темное, а там светлое пятно, большое. Я даже малость испугался. Доложил капралу, а он... — одноногий умолк и машинально потер ухо. — Ну?

— Над юго-восточным... — протянул Питту. — Утром было дело?

— Не помню... ну да, утром, после построения. А ты почему знаешь?

— Сейчас, сейчас. Еще одна интересная деталь: если найти на небе максимум дальнего инфракрасного излучения — тем же примерно способом, что с поляризацией, — то получим, что тепловое пятно перемещается по небу по той же самой кривой. По той же самой, Ганга, что и минимум поляризации, ты улавливаешь ход моей мысли? Оно, правда, более размазанное, но в пределах ошибки, опять же... А все культурные люди, конечно, знают, что длинноволновое излучение рассеивается меньше, чем видимый свет. В видимом диапазоне небо равномерно освещено в течение всего дня, в тепловом диапазоне картина иная... У кого-нибудь есть вопросы?

— Так что, у тебя получается, — первой заговорила девушка, — что Мировой Свет выныривает из восточного океана, проплывает над нами и ныряет в западный? Как Птица-Счастье?

— В самую точку, Туссе! В самую точку. С одной только поправочкой: не ныряет и не выныривает. Когда наблюдатель видит путника, поднимающегося на гору с другой стороны склона, он же не думает, что путник выкапывается из земли?

— Поясни.

— Один момент, — Питту бочком перешел к чистой стороне доски, снова схватил мел, вывел маленький кружок и от него расходящиеся в разные стороны палочки-лучи. Потом обвел его огромным, насколько руки хватило, овалом, на нем нарисовал кружок еще меньше и заштриховал его. — Мы здесь.

— Чего-чего?..

...Мел в руке Питту яростно стучал о доску. В воздухе висела белая пыль, пронзаемая лучами ламп, картина обогащалась новыми кружками, стрелочками и боковыми пояснительными рисунками. «А эти перегибы у краев ты куда денешь? — Перегибы возникают из-за рефракции, на реальной траектории их нет! — Бред. — Сам ты бред. Смотри сюда: если Мир так, то Свет на небе здесь, потом так, и он поднимается к зениту, а потом так, и он за горизонтом. — Почему? — Объясняю еще раз...»

Потом Питту положил мел и отряхнул ладони, и некоторое время все молчали.

— Отцовы яй... прости, Тусечка, нечаянно вырвалось, хотел сказать «массаракш».

— Ничего-ничего, — рассеянно ответила девушка, обводя тонким пальчиком кружок, изображающий планету. — И он все время падает в пустоту? Наш Мир?

— Да, вот кстати! — подхватил Ганга. — Почему у тебя Мир и Мировой Свет не разлетаются в разные стороны, они что, веревочкой связаны?

— Почему не разлетаются? — вкрадчиво переспросил Питту. — Ты на первом курсе зачет по механике сдавал? Взаимодействие масс помнишь?

— Взаимодействие... Да ну тебя, в самом деле! Там силы не те. Это же Мировой Свет должен быть... я без машинки не соображу, но он должен быть больше Мира на много порядков!

— Да.

— Ужас какой, — тихо произнес кто-то.

— Бред, но ведь логично...

— Никакого ужаса и никакого бреда, — ощетинился Питту. — Упорствующее невежество, вот где настоящий ужас.

— Ладно, — сказал Ганга. — Тогда объясни мне: если все так очевидно, почему никто об этом не знает, кроме ученого доктора Туранту?

— Почему? Во-первых, до недавнего времени у нас не было данных со сканеров. Во-вторых, не будем говорить за всех. Об этом давным-давно знали жрецы Зартака — но им никто из академиков не верил, понятное дело, дикие же люди. А между тем у них в горах атмосфера прозрачнее, наблюдения производить легче. Потом моряки — при случае спроси ребят из навигационного, как они определяют «полуденный свет».

— «Полуденный свет» — это воображаемая точка в небе!

— Ганга, — Питту схватился за голову, — про эту воображаемую точку я тебе полчаса здесь рассказываю, она называется «минимум поляризации»! Думаешь, зачем в морской оптике светофильтры делают из шпата?

— Принято считать, что поляризация меняется из-за прецессии Мирового Света, — сказал громкий уверенный голос. Ханс ухмыльнулся. Вовка Мальцев, вот кто носит «третий глаз»! Провокатор. Жаль, не получится встретиться.

— Ну конечно, — ядовито отозвался Питту, уставившись прямо в объектив, — нет такой дыры, которую теоретик не заткнет языком. Прецессия у них, гляди ты! А то, что реальный Мировой Свет наблюдается много ниже зенита, это тоже прецессия, да?

— Кто сказал, что он реальный... — проворчал Ганга. — И насчет этих данных, которые получил Туранту, — мы еще не знаем, насколько они надежны.

Это прозвучало как капитуляция, и Питту приосанился.

— Кто тебе мешает, возьми в библиотеке «Синоптический вестник» за последний квартал, найди его статьи и сам посмотри, надежны или ненадежны. Он все опубликовал.

— Что, вместе с выводами?

— Без выводов. Выводы он нам на семинаре рассказывал.

— А, ну еще бы он это попытался напечатать...

Ханс смотрел, как люди Планеты Стального Неба спорят о схеме устройства мира, знакомой ему лет с четырех, и ловил себя на странном ощущении. Конечно, это были молодые саракшианцы — похожие на землян и в то же время неуловимо непохожие, все как на подбор болезненно бледные, с явными признаками скудного и неполноценного питания, одетые бедно даже по местным стандартам. И этот бывший солдат с протезом вместо ноги — здешние врачи, несмотря на огромные успехи в нейрофизиологии, так и не озаботились регенерацией органов... Но пока он смотрел и слушал, ему то и дело казалось, что это трансляция из дома, с одной из земных планет. Точно так же объясняют, обзываются, бьют аргументами, признают свою неправоту в Дубне, в Николаусберге, в Большом Сырте. Не «младшие братья», как выражаются журналисты, когда пишут о прогрессорах и аборигенах. Братья — неправильное слово. Они — это мы, вот и все.