Я оставляю вам жизнь

К 80-летию Победы посвящается

Глава 1

Война застала его на втором, последнем курсе учительского института. Оставалось сдать один госэкзамен и ты учитель. Думали ли его родители, деды и бабушки, едва читающие газеты в колхозной избе-читальне, что сын и внук станет учителем, таким как всеми уважаемый Никита Афанасьевич, и начнет учить других!

В деревне на него смотрели как на восьмое чудо света. Впрочем, о семи предыдущих никто и представления не имел. Откуда. Он и сам-то узнал о них только от учителя в институте, которого так и не научился называть преподавателем.

Саша отвлекся. Хватит мечтать, давай учи. Иначе вместо полноценного учителя географии, которого с нетерпением ждут ученики, из института выйдет недоучившийся неудачник, не достойный работать в школе. Как он посмотрит в глаза родственникам, членам комсомольской ячейки, единодушно проголосовавших отправить его на учебу.

Он вздохнул и погрузился в бездну знаний, собранных на столе. Конспекты, единственный на группу учебник, который достался ему в очередь на два часа. Читать, читать и читать. Не боги, которых никогда не существовало, а мастера обжигают горшки.

Громкие голоса в коридоре заставили его поморщиться. Кто опять шумит. Или первокурсникам делать нечего, решили побалагурить? Знают ведь, что старшие товарищи очень сильно заняты.

- Ребята, - ворвалась в комнату заводила и хохотушка Лена Поздеева, учившаяся на отделении языка и литературы и тоже готовящаяся к очередному госэкзамену. – Война началась!

- Какая война! - Обозлился сидевший за столом напротив Саши Петя. Наука давалась ему тяжело. Он кое-как сдал предыдущий госэкзамен на тройку и вообще чудом оказался допущенным к ним, с трудом написав обязательный для всех выпускников диктант по русскому языку. Оставшиеся гэки заставляли его и трепетать, и злиться на бестолковость и неспособность учить так, как другие.

- Шла бы ты отсюда, шутливая пигалица! – Возмущенный Петя взъерошил волосы, напоминая то ли медведя, то ли дикого предка.

Лена была мастерица пошутить, а то и откровенно издевнуться, если кто-то из студентов надоедал ухаживаниями. Петя когда-то входил в число последних. Девушка до сих пор не упускала возможности показать, насколько он ей неинтересен. В таких случаях Петя в мгновение ока приходил в бешенство. Ухаживать за девушкой он давно прекратил. Его бесило унижение.

- Я не шучу, - горячо возразила Лена. – Приходил Николай Иванович, сказал, что по радио выступал товарищ Молотов. На нас без объявления войны напали фашисты.

Из дома напротив, где проживала большая и дружная семья железнодорожника Петровича, как его запросто называли студенты, внезапно послышались крики - причитала жены Настасья:

- За что же, господи. Не давно же война только закончилась и опять.

Жене железнодорожника было над чем рыдать – четыре ее сына пойдут в армию.

Плач Настасьи убедил без всяких слов.

- Гады, - потрясенно воскликнул Петя.

Приближение войны с фашистской Германией было очевидно всем и уж тем более студентам – людям образованным. Но чтобы так, из-за угла, как бандиты. Ведь неделю назад, 14 июня было опубликовано заявление ТАСС, которое успокоило народ. Раз правительство заявляет, что войны не будет…

Петя вскочил со стула и взволновано заходил по комнате. Известие о войне заставило преисполниться ненавистью к Германии.

- Красная Армия разобьет их. Мы победим и освободим пролетариат Германии.

Горящими глазами он посмотрел на небольшую карту мира из школьного учебника, лежащую на столе.

- Конечно! – Воскликнул Саша. – Наш народ во главе с товарищами Лениным и Сталиным, партией большевиков выстоял в гражданскую войну, когда напали четырнадцать стран. Теперь же мы гораздо сильнее.

- А мы? – Негодующе спросил Петя. – Мы, что же, отсиживаться будем?

- Ой, - вскрикнула Лена, - а у меня брат служит в Белоруссии.

- Счастливчик, - завистливо заметил Петя, - мне бы сейчас оказаться там.

Саша ничего не сказал, но внутренне согласился с ним. Его здоровье было настолько неважным из-за перенесенного в детстве туберкулеза, что врачи не только служить – даже к институтским соревнованиям не допустили.

Лена вздохнула.

- Лишь бы не ранили.

- Ты не думай об этом. Братишка твой, наверное, уже по Польше шагает на Берлин.

Они заспорили – через сколько недель наши войска войдут в Берлин.

Легкую перепалку о сроках победы прервал сосед по комнате Виктор Микрюков, ходивший покурить.

- Вы еще здесь? – Удивился он.

- А где мы должны быть? – Лена повела плечами.

- Ты можешь где угодно, - приподнятые плечики девушки на женатого Виктора не подействовали. – А ребята отправились в военкомат.

Он взял пиджак и аккуратно закрыл дверь, отправившись, по-видимому, за ними.

Петя взбаламошено влез в ботинки и, ничего не сказав, выскочил за Виктором.

Саша вздохнул. Ему никуда спешить не надо. Хотя, если попытать счастья…

- Пойду-ка и я прогуляюсь, - как бы между прочим сказал он.

Лена фыркнула и вышла из комнаты – сообщать о войне другим.

Пока Саша одевался, остальные студенты ушли в военкомат. Пришлось пойти одному. Так спокойнее. Все равно белобилетнику, признанному категорически негодным к службе, не пробиться на военную службу. А выслушивать сочувственные слова товарищей, не получивших отказа, и горько и противно.

Под невеселые мысли он шел неспешно, оттягивая неприятную встречу в военкомате. К тому же, там сегодня воскресенье. Работает ли он. Хотя после объявления войны, наверное, работает.

На полпути Саша увидел шедших навстречу взбешенных студентов. Военный комиссариат, в силу начавшейся войны, работал полным ходом, но студентов отправили отдыхать, даже не заслушав их просьб. Предстояло подготовить списки мобилизуемых, направить сотни повесток, определить очередность призыва и сделать еще сотни дел. Заморенный дежурный, не пропустив дальше проходной, направил домой, сказав, что, если надо, их легко найдут.

Пошедшие на совершение подвига студенты были ошарашены и обозлены. Как, война закончится без них?

Общежитие наполнилось гулом недовольных голосов. Петя так стукнул кулаком по столу, что стаканы подпрыгнули и чудом не разбились.

- Пошли в райком, жаловаться! Там нас поймут. А то с бюрократами пока бумажки заполнишь и дождешься их соизволения, год пройдет. На Гражданскую уходили без всяких бумажек и победили.

Он вытащил рюкзак, с которым обычно отправлялся к родителям в деревню и задумался, что бы ему положить в него в случае, если в райкоме его поддержат, и он будет призван.

- Охолони, - преложил более спокойный Виктор. – Не один ты умный. В райкоме, поди, очередь не меньшая из таких, как мы.

Петя посмотрел на него в задумчивости и нехотя кивнул. В рассудительности Витьке не откажешь. В шахматах и математике нет равных. По полочкам разложит и любого убедит.

Петя сел на кровать и задумался. Как же быть?

- На улице в глаза людям стыдно смотреть, - глухо сказал он, - бугаи здоровенные, а вдали от фронта штаны протираем.

Витя попытался его успокоить:

- Подожди, в военкомате разберутся и нам повестку пришлют. Мы же военнообязанные. И война только-только начинается.

- Сам жди, - отрезал Петя. – Я не чижик. Искупался и на бочок. Комсомолец. И клятву давал до последней капли крови.

- Причем тут… - Взвился Витя, сам разобиженный на военкоматовских работников и готовый сорвать зло на ком угодно.

- Слушайте, - проникновенно сказал Саша, встав между двумя друзьями. – Я придумал, как быть.

Саше Чудинову действительно следовало раскинуть мозгами. Его не призовут в любом случае. Не успокоишь себя тем, что военкомат вот-вот разберется с бумагами и вспомнит о легком на подъем выпускнике института. С его слабыми легкими винтовку дадут в руки только если, как в гражданскую, враг окажется на пороге. Значит, надо найти путь, который позволит обойти военкомат. Не всесильные же они. Уступят, если приспичит, не на курорт просится. И он высказал заветную мысль:

- Соберем комсомольское собрание, примем постановление, а затем отправимся в райком комсомола вместе с секретарем комсомольской организации института, - предложил он.

Виктор первым просчитал предложение Саши.

- Может что-то получится, - задумчиво сказал он. Многие их начинания, да что многие, большинство, начинались с собрания комсомольцев. Правда, обычно повестка определялась либо руководством института, либо партийным комитетом. Но вдруг удастся… - Поговорить надо.

Петя оформил мысль организационно.

- Собираемся в красной комнате, - сказал он, выскакивая в коридор – поднимать народ. – Там и обсудим.

- Шустрый, - прокомментировал Витя, - пойдем первыми, лучшие места займем.

Красный уголок, выделенный по настоянию комитета комсомола в общежитии, – обычном деревянном двухэтажном доме – был небольшим и если не побеспокоиться, останешься стоять в коридоре.

В начале собрания разгорелся маленький, но жаркий скандал. Петя, по простоте душевной считавший защиту Родины сугубо мужским занятием, собрал только парней. Их не так много – учительский институт. Разговор намечался короткий. Нечего рассусоливать. Но о повестке внезапного комсомольского собрания прослышали взбудораженные начавшейся войной девчонки. Самые бойкие из них направились в красную комнату – помочь парням пробиться в действующую армию, а следом и самим попасть в нее.

Благородные помыслы грубо оборвал вставший в проеме двери Петя. Обозленный неудачным походом в военкомат, он не очень-то вежливо предложил им заняться чем-нибудь другим. А то, мол, помещение занято. Ищите для посиделок другую комнату.

Девчонок наглая бесцеремонность Пети оскорбила. Они попытались сдвинуть его с места. Неудачно. Пятипудового студента следовало подцепить тросом к трактору. К мощному трактору. «Коминтерну». Техники под рукой не оказалось и тогда в ход пошли укоры и призывы к комсомольской совести. И не только.

Лихая Лена Поздеева мило улыбнулась Пете и, как будто недавно не унизила его публично, придвинувшись к нему вплотную, прошептала:

- Ты ведь нас не обидишь?

Петя, глядя сверху вниз на миленькое и в то же время хитренькое личико, оказался в затруднении. Ответить грубостью на грубость он умел хорошо. А вот отшить девушку, пустившую в ход свои слабости, был не в состоянии.

- Заходите, - вздохнул он и под смешки собравшихся парней, знавших, чем закончится стычка, десяток девушек зашел в комнату. Стало шумно и тесно.

Однако тишина восстановилась моментально, когда Петя открыл собрание. Не та причина для сбора, чтобы смеяться.

- Товарищи! – Сказал он суровым тоном. – Проклятый враг - фашизм, подмявший народы Европы, - теперь бросился на нас. Гадину надо задавить и освободить европейские народы. Красная Армия, созданная товарищем Сталиным, настолько сильна, что быстро справится с наглецами, осмелившимся поднять руку на нашу великую Родину. Но мы не должны оставаться в стороне. Бюрократы из военкомата не желают вникать в наши просьбы, прикрываясь бумагами. А разве не обязанность комсомольцев, крепких парней встать на защиту СССР - колыбели мировой пролетарской революции.

- Правильно! – Громко поддакнул Виктор, сидевший совсем рядом. – Хватит отсиживаться.

- А мы что, должны ждать, когда вы победите? – Обиженно спросила Лена, обращаясь к Пете от имени девушек. Ворошиловский стрелок, лихо попадавшая в десятку из винтовки, она могла снисходительно обращаться к нему. Стрелок из Пети не то, что никудышный, но и не блестящий.

- Конечно, - успел откликнуться Петя. – И встречать победителей цветами и кое-чем покрепче.

В комнате, несмотря на напряжение, вызванное войной, вновь раздались смешки.

Лена вспыхнула от негодования.

- Ах ты, - она запнулась, подыскивая сравнение посильнее. – Буржуй недобитый.

Смешки перешли в смех. Родители Пети до вступления в колхоз были одними из самых бедных крестьян деревни. Почти нищими.

Петя презрительно посмотрел на нее, собираясь сказать нечто нехорошее. Однако, в конечном счете, только съехидничал:

- Пусть будет как в гражданскую, - дан приказ ему на запад, ей в другую сторону. Давайте сообща думать.

Лена недружелюбно покосилась на Петю.

- Штаны твои на западе кто будет поддерживать?

Удар ниже пояса. В памяти комсомольцев свежо воспоминание, как весной на спортивном состязании у Пети под общий смех сползли спортивные штаны.

Петя открыл рот, чтобы оставить последнее слово за собой, такие оскорбления он не спустил бы и комсоргу института, а не то что глумливому воробышку, но пинок Вити по колену заставил его болезненно сморщиться и промолчать. Нашел когда сводить счеты. Лене достался суровый взгляд, обещавший поквитаться.

- Да говори уже, - потребовали от Саши, сумевшего вылезть вперед со своей деловитостью.

- Я предлагаю принять постановление комсомольского собрания о призыве комсомольцев на фронт и с ним отправиться в горком комсомола.

- Почему же комсомола, - встрял Петя, - лучше сразу в горком партии. Они точно помогут.

Саша поморщился. Как он не любил, когда его перебивали. Особенно такие, как Петя. Не подумают, как следует, сразу лезут с бестолковыми идеями.

- Ты в военкомате был? – С вздохом спросил он.

- Ну, – Петя повернулся к Саше, который не часто вступал с ним в беспредметный спор.

- Тебе же сказано - горком партии занят не меньше. Нас отправят домой. В лучшем случае скажут, чтобы подошли через несколько дней. А в горкоме комсомола разговаривать проще. Там если начнут отпихивать, можно поспорить. И знакомые хорошие в отделах сидят. Почти ровня.

- Дошло, - Петя кивнул, признавая справедливость возражений.

- Мы пойдем в горком комсомола, - повторил Саша. – И потребуем комсомольских направлений на фронт.

- Башка! – Возопил обычно спокойный Витя. – Пусть только попробуют отказать.

- Давай пишите, - заторопился Петя. – Пока никто больше не додумался. Молодежи в городе много. Ленка, бери ручку, ты у нас шустрая.

- Еще что-нибудь скажи, - огрызнулась Лена, но за карандаш взялась. Следовало написать черновик, а затем переписать его чернилами.

- Кто будет диктовать?

- Пиши! – Петя придвинулся к ней, мельком глянув на лист бумаги. Лист был чистый и Петя задумался, что бы им написать, проняв в горкоме всех до печенок.

– А пусть Саша продиктует, - предложила Лена, пользуясь молчанием Пети.

- Чего, - поднял голову Петя. – Сашка? Пусть.

Довольный, что отделался – сгоряча он занялся тем, чего не умел, - Петя откинулся на спинке стула с видом человека, сделавшего настолько много, что пора на лаврах почивать.

Саша, ничуть не обманутый, не стал насмешничать по его поводу – не до того.

- Слушали, - принялся диктовать он, - об обязанности комсомольцев защищать социалистическую родину. Постановили…

- Подожди, Саш, - запротестовал бдительный Витя. – Ты же не протокол диктуешь, а выписку из него.

- Ну, конечно, - не стал отказываться Саша. – Протокол писать нет времени. Сделаем выписку, а потом и протокол напишем.

- Молодец, - похвалила Лена. – Диктуй дальше.

Выписку из несуществующего протокола они написали в считанные минуты, после чего Лена отправилась переписывать ее чернилами, а остальные принялись живо обсуждать военное будущее.

- Готово! – Ворвалась торжествующая Лена. – Саша, подписывай выписку.

- Почему Саша, - по привычке запротестовал Петя. Его никто не назначал председателем. - А пусть подписывает, - он остыл так же быстро.

Саша, приняв горделивый вид, оставил росчерк на листе бумаги.

- Идем в горком, - приказал он.

- Все идем? – С сомнением глядя на девушек, спросил Витя.

- Все! – Тоном, не допускающим возражений, сказал Саша. – Проспорим – время потеряем.

Собравшись толпой в три десятка человек, они отправились к горкому комсомола. Предположение о переполненном городском комитете ВКП (б) оказалось справедливым. Война встряхнула людей и, несмотря на воскресный день, горком гудел, как пчелиный улей. Попали бы они туда, как же!

В находящемся рядом горкоме комсомола было не менее людно. Но там все знакомы-перезнакомы и можно походить по комнатам и обменяться последними известиями и планами на будущее.

- Вот вы где, - раздался обрадованный голос. Саша, шедший впереди, узнал секретаря институтского партбюро Николая Васильевича Сапунова и едва успел спрятать короткую выписку. – Молодцы, комсомольцы, пришли в горком. Слушайте последние указания: завтра соберем митинг, посвященный началу войны. Организуют его члены партии, но без вас, комсомолия, никак не обойтись.

- А мы… - заикнулся Петя.

- А сейчас идите домой – готовиться к экзаменам. Может пройти по предприятиям – у нас митинги сегодня.Война от вас не уйдет, ребята.

Сапунов, подозревая, что студенты заупрямятся – не его же они искали в горкоме – сурово посмотрел на него. Негодование на военкомат оказалось более слабым, чем привычка слушаться преподавателя. Никто не решился возразить. Опечаленные студенты, видя скрывшегося в горкоме комсомола секретаря, отправились домой. Николай Васильевич человек настырный, может так шугануть, пулей вылетишь.

- Я так не могу, - стукнул кулаком по столу Петя, когда они оказались в общежитии. Он вытащил рюкзак и принялся перебирать наспех собранные вещи. Он не собирался отказываться от идеи немедленно попасть в армию. – Ну их к черту, протоколы. И так уйду.

Саша сумрачно посмотрел на него. Конечно, лучше бы сдать госэкзамены, получить диплом и проситься в армию. Но Красная Армия скоро разобьет немцев. Сколько дней надо для продвижения в Берлин?

Последнее предложение он произнес вслух.

Вопрос подействовал на Петю как красная тряпка на быка.

- У-у, - зарычал он. Саша притих. Слабак он против Пети. Хиляк последний. Нечего злить товарища. Разозлишь, станешь для него хуже фашиста.

- Больше ничего брать не буду, - решил Петя. – Витя, ты как?

- А у меня собрано, – Виктор пнул лежащий под кроватью чемодан. – И не одежда самое главное. Взяли бы.

- Пусть попробуют не взять. – Петя помахал увесистым кулаком. – Я на них жалобу подам товарищу Ворошилову. Разве не нужен в армии обученный боец. Утром обязательно пойду. Это вон инвалиды, - он показал на Сашу, - отсиживаются.

- Ты чего сказал? - Не удержался Саша.

- Тихо вы, - гаркнул на них Витя. – Подеритесь еще.

- Ладно, - притих Петя. - Мир? – Посмотрел он на Сашу.

- Мир, - нехотя подтвердил Саша. Им-то зачем ссориться.

Он взял в руки опостылевший учебник. Люди воюют, а он особенности уральских гор изучает.

Глава 3

Около восьми утра Петя, битый час валявшийся в постели, не выдержал и поднялся, не обращая внимания на вновь уткнувшегося в книгу Сашу. До госэкзамена оставалось три дня. Но о чем можно говорить, если сегодня решится - будет он в армии или нет. Доучится после победы. Успеет. Вчера он остаток дня шатался по улицам и насмотрелся прощаний. Кого провожали с пожеланиями победы, кого со слезами и самогоном. А ему все равно, как его отправят, лишь бы быстрее.

Витя, услышав шаги, зашевелился в кровати. Он и первую военную ночь крепко проспал.

- Собрался идти? – Спросил он из-под одеяла. Спали студенты с открытым окном. Хоть и июнь, а не Африка, в которой, говорят, жарко. – Военкомат работает с девяти.

- Умный какой, - усмехнулся Петя. – Думаешь, один ты собрался защищать Родину.

Справедливое замечание заставило Виктора откинуть одеяло. Долго спать вредно.

- А ты, Сашуль, хочешь, поспи, - сказал Петя благодушно. – Или поучи. Тебе спешить некуда.

Саша от негодования едва не швырнул в него книгой. Хотя Петя-то при чем тут. Не он же испортил ему здоровье.

Он все-таки отложил учебник. Нечего мучаться, когда другие готовятся уйти на фронт.

Студенты соседних комнат поднялись раньше, поэтому на кухне оказался кипяток. Петя чай пить не стал. Немного огорченный Витя, – он не любил начинать день, не позавтракав, – вынужден был отправиться с ним военкомат натощак. Они даже прихватили вещи, наказав Саше, если что, поберечь оставшиеся пожитки. Вдруг бойцы потребуются срочно и их сразу возьмут. А там, на лихом коне или на железном богатыре – танке они освободят народы Европы от зажравшихся буржуев, и вернутся домой с медалями на груди.

Ребята ушли, а Саша уныло устроился пить чай. Тетради с конспектами и книги показались ему злейшими врагами. Рассердившись на жизнь, он сделал слишком большой глоток горячего чая и замычал от жжения в животе.

- Ох, - выдохнул он, переждав приступ боли.

- Привет, Саша, - раздалось в двери.

Саша оглянулся и увидел Лену.

- А стучаться тебя не учили? – Зло спросил он.

- Так дверь открыта, - удивилась девушка. – Кто же стучит в открытую дверь. И что ты злишься?

Саша сумрачно поглядел на нее. Ох, и скажет он ей сейчас.

- Ты злишься, что тебе в армии не служить, - догадалась Лена. – Бедненький.

Она прошла в комнату и неожиданно погладила по голове.

От неожиданности Саша дернулся.

- Ты с ума сошла?

- М-м, - показала она язык и вышла из комнаты.

Саша покачал головой. С девчонками всегда так. Война началась, а она шуры-муры крутит. И раньше как-то странно на него поглядывала, а теперь совсем распоясалась. Влюбилась что ли? Внимание такой девушки было приятно, но не теперь. Он и так два года на нее заглядывался.

- Я забыла сказать, - в дверь просунулась голова Лены. – В час состоится митинг на площади перед институтом.

Саша вздрогнул и сделал свирепое лицо. Лена звонко рассмеялась и исчезла.

- Привязалась, чертовка, - проворчал Саша. Он допил чай и нехотя взялся за конспекты. Промучившись полчаса, швырнул тетрадь на стол. Ну, совершенно не училось! А до митинга еще слишком долго. Судя по солнцу, день едва перевалил часов десять..

Он бросился на постель. Пружины старой кровати жалобно заскрипели, намекая, что надо и честь знать – и так всю ночь давил матрас.

Лежать надоело. Не этот же он, как его, гоголевский Манилов. Эх, пойти по городу. Он вскинулся, но сразу сел обратно. Незачем мозолить глаза тем, кто уходил на фронт, и тем, кто их провожал.

Наконец подошел второй час. На площади перед главным корпусом института открылся митинг, посвященный войне. Студенты и преподаватели, встревоженные последними событиями, негромко переговаривались, ожидая его начала. Две сотни человек, хотели они этого или нет, создавали немалый шум.

На импровизированную трибуну поднялся директор института Н.И. Царев. Шум сразу стих. От него ждали последних известий как с фронта, так и из горкома партии.

- Товарищи! Фашистская Германия напала на нашу великую страну. Как сказал вчера в своем выступлении товарищ Молотов, нападение произошло без объявления войны. Империалистический агрессор набросился из-за угла, как последний разбойник, понадеявшийся застать строителей социализма врасплох. Но товарищ Сталин, советское правительство, весь советский народ не позволили себе пребывать в расслабленности. У нас никогда не было шапкозакидательских настроений. Я уверен, что мы победим врага быстро и продолжим освобождение народов мира, Европы от капитализма и агрессии! Враги еще захлебнутся в собственной крови.

Директор оглядел собравшихся.

- Кто желает выступить?

Лена Поздеева, воспользовавшись тем, что возникла небольшая пауза, подскочила к директору:

- Можно мне?

Царев несколько недоуменно посмотрел на нее. Он предпочел бы, чтобы выступил преподаватель. Составлен перечень выступающих. Ему же сдавать протокол митинга в горком. Что может наговорить бойкая студентка?

Не обращая внимания на недовольно молчащего директора, Лена подскочила к трибуне.

- Товарищи! В этот час опасности мы не должны стоять в стороне. Как можем мы, комсомольцы, поклявшиеся до последней капли крови защищать социалистическую Родину, сидеть сложа руки. Разве так поступил Павка Корчагин. Ведь без нас же разобьют, - неожиданно жалобно завершила она.

Несмотря на тревожность обстановки собравшиеся на митинг не смогли не засмеяться.

Немолодой преподаватель физики, утирая выступившие слезы, ласково ей сказал:

- Не ваше это дело, бегать с винтовкой. Вас зачем столько лет учили на государственные деньги? Получайте дипломы и учительствуйте, воспитывайте нового, советского человека.

- Да-да, - подхватил Царев. – Первая сводка военных действий говорит об успешных боях Красной Армии. Подойдут основные силы и немцев отбросят от границы. А вы, Петр, зря так пыхтите.

Петя, возмущенный тем, что их заставляют учиться, пока другие воюют, действительно походил на паровоз под парами.

- Чего я-то, - не решился он возражать директору.

- Вам надо доучиться, - гораздо мягче, чем хотелось бы, завершил мысль Царев. – Если потребуется, Родина призовет и вас. Не забывайте, последний государственный экзамен уже в конце недели. Несколько дней, проведенных в стенах института, не изменят хода войны. А там получите дипломы и идите в военкомат.

Спокойный, уверенный тон директора поколебал мнение студентов. Царев говорил логично. Надо будет – их призовут. А так, не под Москвой же немцы, чтобы немедленно идти в армию, не получив заветных дипломов.

- Более того, - закончил мысль директор, - мне сообщили в горкоме партии, - выпускников призовут только после окончания госэкзаменов и получения дипломов. Так что вам дана отсрочка на несколько дней.

На трибуну поднялся Сапунов. Митинг оказался немного скомканным, но обвинять студентов в недисциплинированности не поворачивался язык, настолько они были искренни. Однако следовало вернуться к намеченному списку выступающих.

- Товарищи! Партия большевиков, руководимая нашим гениальным вождем товарищем Сталиным, ведет советский народ на разгром врага. Не сомневаюсь, и преподаватели и студенты института, как все советские люди, до конца выполнят свой долг на фронте и в тылу, чтобы в короткий срок разгромить врага.

А теперь разрешите представить слово одному из наших ведущих преподавателей. Сергей Васильевич, пожалуйста.

Молодой еще – что такое тридцать лет для преподавателя института – математик торопливо поднялся на трибуну.

- Товарищи! До меня уже сказано немало и не хотелось бы повторяться. Я скажу коротко – мы должны самоотверженно воевать, трудиться или учиться там, куда бы нас ни послала партия. В этом наш долг советских людей, членов партии, комсомольцев и беспартийных.

Сапунов подхватил:

- Совершенно верно. И любая самодеятельность будет расцениваться как дезертирство. Особенно это касается молодых комсомольцев, готовых хоть теперь шашку в руки и – вперед на Варшаву!

Секретарь парткома ехидно скопировал полоумного комсомольца, горящего желанием оказаться на фронте. Волна смешков прокатилась по толпе.

- Нет, товарищи. Сейчас главная задача нашего коллектива – завершение учебного года. А там – кого надо – призовут, пошлют на другую работу. Оставшиеся будут продолжать учиться и работать в институте.

Петя возвращался с митинга и воодушевленный и обиженный. Директор и парторг, конечно, четко разъяснили обстановку. У них это всегда хорошо получается. Он и сам понимал – экзамены надо сдать и получить диплом. Зря что ли два года учился. Но с другой стороны, пока он, здоровущий бугай, просиживает штаны за столом, гоняясь по глобусу за равнинами и горами, на фронте бойцы Красной Армии льют кровь, защищая его. Пусть они лучше хлюпика Сашку защищают, ему положено. А он сам в силах защититься.

Петя сжал огромные кулаки, легко сбивающие с ног окрестных хулиганов. Саша, шедший рядом, слегка отстал. Петька злой как собака. Попадешь такому под руку. Нет, кулаком не схлопочешь, но пару обидных слов ни за что ни про что получишь. А завтра у них последний госэкзамен. Подготовиться бы, если получится.

Саша не зря сомневался в возможности подготовки. Небольшое общежитие гудело от своих жильцов и забредших на огонек студентов. Война отодвинула на задний план и сдачу госэкзаменов и получение долгожданных дипломов, ради которых они – и двадцатилетние, а некоторые и сорокалетние – два года грызли гранит науки.

Сводка военных действий 23 июня, переданная вечером по радио, успокаивала, хотя, к недоумению многих, наши войска все еще топтались у границы, а не шли победным маршем на Варшаву и Берлин.

Пока студенты делились идеями о завершении войны, Петя исчез и появился в сумерках умиротворенный, а потому добродушно улыбающийся. По пути в комнату его перехватил Витя. О чем уж они там говорили, но только и Витя внезапно успокоился и с насмешкой посматривал на спорщиков. А затем и вообще потребовал от посторонних очистить комнату. К экзамену надо готовиться, - пояснил он.

Два друга разузнали нечто, неизвестное остальным. Из них прямо-таки выпирала тайна. Однако попытки уговорить поделиться окончились тем, что Петя применил силу и вынес двух наиболее настырных в коридор. После чего остальные посторонние сами очистили комнату.

Саша, отвернувшись к стене, читал конспект. Пусть хоть комната перевернется или наши войдут в Варшаву, он будет учить. Завтра экзамен. ЭКЗАМЕН ЗАВТРА!

Петя поворчал на надоедливых гулён, поискал, чего бы погрызть на сон грядущий. Конечно же, не нашел. Он не отличался запасливостью. Пришлось обратиться к Вите. Их оставалось в комнате, где обычно жил десяток студентов, только пятеро. Да и то двое поселились у какой-то дальней родни, чтобы готовиться к экзаменам. Трое в комнате – как при коммунизме. Но были и оборотные стороны жизни – не у кого сухарь до завтра занять. Или махорки стрельнуть.

Похрустев чем-то, Петя сел за стол и с тоской оглядел стопку тетрадей и книг. Большую часть он уже читал. Или хотя бы листал. Надо бы повторить, освежить в памяти. Но до завтра все равно не успеет. Да и зачем корпеть. Так или иначе, но через несколько дней он получит повестку и станет бойцом Красной Армии. С дипломом или без. Это Саше надо обязательно его получить. Должен же кто-то учить детей, пока они освободят трудящихся Европы. Хотя жаль его, болезного.

Выдранное буквально силой в военкомате известие о призыве сразу же после выдачи дипломов согрело его.

- Слышь, Саш, - не в состоянии сдерживаться, Петя попытался заговорить с другом.

- Отстань, - не поворачиваясь, ответил Саша. Впереди еще несколько конспектов. Если толстокожий Петя не собирается учить, то не значит, что остальные займутся тем же самым. Вон даже Витя учит, хотя счастлив не меньше Пети.

Саша в последний раз отправился к главному корпусу института. Зайти в него уже нельзя – в корпусе поместили госпиталь. Так было один раз – во время войны с финнами. Больше полугода мучались, учась в две смены. Теперь неизвестно когда студенты и преподаватели вернутся в родные стены. Сводки неожиданно пошли одна хуже другой. Минск отдали. Хотя твердо верилось, что это временная неудача. Подойдут наши основные силы и немцев погонят.

Сегодня им будут вручать дипломы. Выпускники стали учителями. Правда, мужчины учить пока никого не будут – некоторым уже пришли повестки, другие вот-вот получат. Только ему, пока остальные воюют, дана возможность возиться с детишками.

Саша кисло посмотрел на открывшуюся дверь института. Санитарка, загруженная мусором, отправилась к свалке. Возможно, завтра прибудут первые раненные – от фронта, если без пересадок, до города трое суток с небольшим.

- Сашка, вон ты где, - раздался радостный крик. Петя, обязанный явиться в военкомат завтра, шел, широко размахивая руками. Все позади – и госэкзамены и недовольство военкоматом, не желающим призывать его в армию. Теперь бы получить в руки винтовку и показать немцам, как нападать на их Родину. – Пойдем со мной. Видишь, институт занят, выпускной вечер будет в городской библиотеке. Библиотекарши люди суровые, но не сегодня.

- Да ну, - без всякого энтузиазма сказал Саша.

- Ну да, - передразнил его Петя. Он засмеялся. – Только праздновать нечем. Вообще ничего нет.

- Ты хочешь сказать… - Саша выразительно щелкнул по кадыку.

Никто из выпускников не грешил спиртным. Многие вообще не пили. Хотя в день выпуска можно и пропустить соточку… А можно и не пропускать.

- Как раз это дело у нас есть. – Опять засмеялся Петя. – Я еще весной приберег бутылочку. Надеялся, что доживу до выпуска. Есть нечего. Представляешь, только хлеб нашли.

Саша задумался. С продуктами внезапно стало плохо. За несколько дней с начала войны прилавки опустели. То ли спекулянты смели, то ли все на фронт пошло, но с питанием потяжелело.

- Что делать будем? – Уже деловито спросил он.

Петя был мастером по добыванию. Ему всегда удавалось купить подешевле. Он знал магазины, где цены чуть ниже, а продукты вообще предпочитал покупать в деревне. Пару раз его обвиняли в спекуляции и даже обсуждали на комсомольском собрании. Но осудить Петю никто не захотел. Сын бедняков, только в колхозе заживших лучше, но все равно не сумевших обеспечить хотя бы одного сына, пошедшего учиться. Петя сам их иной раз подкармливал. Какая там спекуляция. С голоду не шатается и хорошо. К тому же Петя никогда не старался для себя одного, помогая и другим студентам.

Одно плохо. Когда он занимался добычей пропитания, обязательно требовал принятия в нем участия кого-нибудь из студентов – покрасоваться добычей.

- Зрители нужны, - было единодушное мнение. Но тут уж у каждого есть свои слабости. Лишь бы не оказаться на месте того несчастливца, которому придется следовать с Петей. На сей раз не повезло Саше. Однако кислым его настроение оказалось совсем не из-за этого. Война пришла…

- Что делать, - пожал плечами Петя. - Будто не знаешь. Мы тут скинулись, кто сколько смог.

Саша кивнул и полез в карман. Денег немного. Хотя у кого из студентов их много. Он вытащил последние десять рублей – остатки недавней стипендии. Как-нибудь проживет. Им, кажется, подъемные должны дать. Да, черт с ним!

До выпускного вечера оставалось несколько часов. Петя выбрал короткий маршрут в одну из пригородных деревень. Достанут они там что-то или нет неизвестно, но попробовать следовало.

Петя сунулся в ближайший двор. Сашу, в отличие от других случаев, с собой не взял. Лишний. Пробыл он не долго.

- Пусто. Не до нас. Кормильцев в армию проводили.

Деревня примолкла. Только что, на днях, призвали в армию мужиков. Женщины и дети притихли, как в преддверии страшной грозы, которую обещала надвигающая гигантская туча. Поэтому даже шустрый Петя оказался ни с чем. Только в одном из дворов ему повезло. Пожилая крестьянка, увидев молодого парня, которого в скором времени должны забрать, прослезилась и, узнав, что ему надо, вышла с большой корзиной, полной куриных яиц.

- Бери, сынок, - сказала она, категорически отказавшись от денег. – Вчера троих сыновей проводила, - пояснила женщина. – Вернулись бы.

Она с тоской посмотрела на Петю. Мужа и обоих братьев убило еще в ту войну с германцем. Эти бы выжили.

Она махнула рукой.

Петя, пятясь задом и виновато улыбаясь, словно совершил нечто непотребное, вышел со двора.

Он посмотрел на Сашу и, тяжело вздохнув, сказал:

- Пошли, защитник Родины, в библиотеку.

Саше следовало бы обидеться, но слова прозвучали не с издевкой, а с грустью. Видимо, Петя относил их к себе, а отнюдь не к белобилетному товарищу.

В библиотеке подготовка шла полным ходом. В иной день она была бы полна народа – абитуриенты готовились поступать в вузы, а знатоки литературы пополняли знания. Но сегодня нашелся только один читатель, который не обиделся, узнав, по какому случаю его выпроваживают.

Сегодня здесь выдают дипломы.Стопка документов, поставленные в ряды стулья. Приготовленная в общежитии яичница показалась проголодавшимся студентам и немногочисленным преподавателям верхом гастрономии.

- Г-хм, - прокашлялся Царев, увидев в руках Пети бутылку самогона. За такой поступок еще неделю назад вполне можно было расплатиться исключением из института, а на комсомольском собрании – исключением из комсомола.

- Одна, надеюсь, Баженов? – Стараясь выглядеть сурово, спросил директор.

- Единственная, - успокоил его Петя. – Нам завтра в военкомат. В армию уходим.

Царев помолчал, чувствуя себя несколько неловко. Скажи ему, что на выпускном вечере пили спиртное, причем не вино, а покрепче, в присутствии преподавателей и руководства института, он первым бы высказал недовольство. Но ребятам вскоре в бой. Да и самогона одна бутылка.

- Если немного, то можно, - нехотя сказал он, преодолевая педагогический зуд.

Царев подошел к столу, поставленному отдельно от остальных. Вот и дипломы. Первый выпуск учительского института замер в ожидании. Не таким представлял выпускной вечер директор института. Совсем не таким.

Весной он написал докладную записку в горком с просьбой помочь продуктами для достойных проводов первого выпуска. Их город достиг того, что у него появился свой институт.

В горкоме его идею в целом поддержали, и Царев месяц смаковал приближающийся праздник. Уже написали сценарий вечера, согласовали с партбюро и профсоюзом, договорились с горкомхозом…

Война спутала планы. Лишь бы она длилась недолго. С крохотной Финляндией воевали полгода, институт чуть не закрылся из-за отсутствия помещений. А тут Германия. Первые сводки с фронта вдохновляли. Если немцы не могли прорваться через пограничников, то что же произойдет с подходом основных сил Красной Армии. Но затем сообщения Информбюро стали плохими. Наша армия отступала. И Царев понял, что месяцем – двумя чужой кровью и на малой территории войну не закончить.

Он улыбнулся, стирая с лица озабоченность.

- Что же, - обвел он взглядом помещение библиотеки, - не так мы думали провожать в большую жизнь наших первых выпускников. Проклятый фашизм за все поплатится, в том числе и за сегодняшнюю скудность. Но, товарищи, - закончил мысль Царев, - дипломы настоящие!

Студенты и преподаватели заулыбались, кто-то захлопал в ладоши. Его почин подхватили. Выпускники были не то что все молоды, но пьяны без вина скромными торжествами, которые должны закончиться их превращением из студентов в полноценных учителей. И война отодвинулась на задворки, ожидая окончания вечера, чтобы затем вновь объявиться во всей ужасающей действительности.

- Не будем тянуть резину. - Царев деловито открыл свою папку и вытащил листок бумаги. – В моих руках приказ о производстве новых учителей. Почти все из вас сдали госэкзамены, - он скороговоркой преодолел неприятный кусок речи, - впрочем, у неудачников есть возможность пересдать их в следующем году.

Он подумал, что не сдавшие госэкзамены парни. Вряд ли они явятся. Если только война к осени закончится.

Царев взял в руки первый диплом и назвал фамилию, поздравляя выпускника с заслуженной наградой.

Дипломы были разложены по алфавиту. Саша получил его одним из последних, пропустив вперед и тугодума Баженова Петю и математическую машину Микрюкова Виктора, да и почти всех остальных однокурсников.

Но вот и он – желанный диплом, сделавший его учителем. Последний экзамен оказался не таким простым, как хотелось бы. Да, война, да, скоро большинству мужчин на фронт, но, по мнению преподавателей, выпускное испытание никто не отменял. И никаких скидок по случаю войны в положении о высшей школе нет. Ему еще ладно, повезло. Вопросы билета оказались почти выученными. Твердую тройку получил, хотя втайне рассчитывал на большее. А вот бедолага Петя плавал как топор в проруби. Вопросы преподавателей избивали его не хуже батогов. Красный от смущения и гнева на себя, он неловко переминался у карты, неловко перекладывая из руки в руку указку, пока не сломал ее.

- Когда вас мобилизуют? - Участливо спросил один из преподавателей.

- На днях должны, - просветлел Петя. Это был один из немногих его четких ответов.

Тройку Баженову П.Н. все-таки поставили, сославшись на несколько удовлетворительный ответ. Смущенная улыбка не сходила с лица Пети, пока он получал диплом. Он прекрасно понимал – его пожалели. Хотя, не будь войны, вышел бы с двойкой. Но, если бы ее не было, он бы учил. И все же стыдно.

- Ну а теперь можно и слегка отметить, - сказал Царев, вручив последний диплом.

Петя, не дожидаясь вторичного разрешения, махнул рукой, приглашая всех к сдвинутым столам.

Глава 5

Повестки они получили на следующий день. Пачка официальных вызовов для всех военнообязанных была принесена почтальоном в общежитие и аккуратно разложена на столе неподалеку от входной двери. Военкомат о них не забывал. Дали доучиться, как Царев говорил.

Петя, собиравшийся к обеду идти к военкоматовским работникам и выяснять правду, нашел повестку и с победным воплем понесся в комнату.

- Быстрее собираемся и на фронт!

Саша, мрачно развалившийся на койке, - ему, конечно, ничего не пришло – мельком глянул на повестку:

- Остынь. Тебе велено явиться завтра после обеда.

Остановить безудержного Петю было невозможно.

- Возьмут и сегодня, - бодро провозгласил он, вытаскивая заветный чемодан. - Родине нужны защитники.

С группой таких же счастливчиков он отправился в военкомат и – чудо! – почти всех сразу взяли. Кого-то отправили с ближайшими эшелонами в другие города, а часть осталась здесь же, в городе, в формирующейся стрелковой бригаде.

Новоявленные учителя не успели удивленно моргнуть, как оказались в помещении школы, выделенной под казарму. В классах поставили кровати, по несколько тумбочек. Ни матрасов, ни постельного белья, правда, еще не было.

- А когда же на фронт? – Удивился Витя, вольготно развалясь на пружинах кровати.

- На фронт пойдете, когда выучитесь воевать, - раздался от двери властный командирский голос.

В проеме стоял невысокий, но кряжистый и в то же время стройный командир. Судя по трем прямоугольникам в петлицах – старший лейтенант.

Несколько человек при его появлении встали, а остальные остались сидеть или лежать на кроватях.

Старший лейтенант вздохнул. О воинской дисциплине эти ребята, похоже, не слышали. Он поинтересовался у них, знают ли они два этих слова. Оказывается, знают. Проходили в институте курс военной подготовки. Нехотя поднялись все. Старший лейтенант прошел в глубь комнаты, посматривая на призывников. То, что некоторые на голову выше него, командира совершенно не смущало.

- Перво-наперво, товарищи, запомните – вы теперь бойцы Рабоче-Крестьянской Красной Армии и должны соблюдать дисциплину, выполнять все требования Устава воинской службы.

Старший лейтенант подошел к Пете, посмотрел в его улыбчивое лицо вечного проказника. Смотрел до тех пор, пока тот не смешался и не отвел глаза. Старший лейтенант удовлетворенно кивнул.

- Я – старший лейтенант Петренко, командир роты в формирующейся в этом городе бригаде. Скорее всего, вы станете моими бойцами. Сейчас вы пока еще призывная молодежь. Не знаю, как долго мы будем на формировании, но я сделаю из вас настоящих красноармейцев. Не тех, конечно, кто марширует на Красной Площади на парадах. Но стрелять вы научитесь. И маршировать. И приветствовать командиров, а не валяться мешками на кроватях.

Вдохновив учителей, Петренко повернулся через левое плечо и вышел из комнаты.

- Ничего, нам бы только на фронт, - жизнерадостно сказал Петя. – Без командиров, конечно, нельзя, но для нас не маршировка главное, а точно и быстро стрелять и метать гранаты.

Командование не собиралось держать их в тылу в безделии. Следующее утро началось с бодрого приказа подниматься и готовиться к построению. Петя недоуменно оторвал голову от подушки. Стояла такая рань, что солнце только-только поднималось.

- Живей встаем, - голос стал жестче.

Петя со стоном оторвал голову от подушки и сел на кровати. Тот же старший лейтенант, как его там, Петренко ходил от класса к классу и поднимал будущих красноармейцев.

- Построение через пять минут, - напоследок крикнул он в коридоре, - опоздавшие во время отдыха отправятся мыть полы в казарме и сортиры.

Угроза вполне реальная. Петя рывком откинул одеяло и принялся одеваться, слегка постанывая. Вчера они долго лежали, изображая спящих при появлении дневального, и обсуждали военное будущее. Сводки с фронта приходили плохие. Они опасались, что враг будет разбит без них, а оказалось, что никаких победных маршей не будет. Речь товарища Сталина третьего июля была для многих как ушат холодной воды на голову. Нет, и то того становилось понятно, что легкой победы не будет. Наши войска почти повсюду отступали. Но казалось, вот-вот подойдут резервы и немцы покатятся обратно.

Теперь главное для них – быстрее научиться воевать и на фронт. Там они покажут немцам. Возбужденные боевым будущим и тяжелыми сообщениями с фронта, бывшие студенты заснули далеко за полночь.

Толпа вчерашних призывников строилась долго. Так долго, что многие начали подпрыгивать от желания справить нужду. Глядя на них Петренко, идя на встречу человеческой слабости, прекратил выравнивать ряды.

- Равняйсь, смирно, - рявкнул он. – Кто там не угомонится?

Он подождал, пока в рядах не наступит тишина.

- Сегодня до обеда вы получите обмундирование, будете разделены на взводы и отделения. Из вас начнут делать бойцов. А пока – полчаса на гигиенические нужды.

- Чего это? – Не понял стоящий рядом с Витей молодой парень Аркадий, смотрящий на окружающий мир широко раскрыв рот. Сразу видно – глухая деревня. Трактора, поди, в жизни еще не видел.

- В отхожее место дуй, - насмешливо посоветовал Витя, - а то в штаны напустишь.

День стремительно раскручивал торопливый бег. Сразу же после завтрака их повели получать обмундирование. Старшина выдавал обмундирование по размерам, которые говорили ему будущие красноармейцы, или на глазок, если те размеры не знали. Скептикам, не верившим в точный глазомер или в то, что это не те размеры, которые они просили, старшина отвечал, что слишком большое или маленькое он обменяет, а в остальном у них есть нитки, иголка и две руки. А если будут еще приставать, он оставит их помогать ему раздавать обмундирование.

Череда бойцов, желающих получить обмундирование, казалась бесконечной. Никому не захотелось задерживаться здесь на весь день на посмешище как минимум своей роты. Даже те, кто привык в прошлой гражданской жизни к уважению и почету, предпочитали получить свою долю и удалиться.

Петя растерянно смотрел на гимнастерку. Не то, чтобы он ее раньше не видел - даже носил несколько недель, одолжив у одного из студентов, пришедших из армии. Проблема заключалась в величине гимнастерки. Старшина, увлекшись немаленьким охватом груди Пети, выдал ему гимнастерку как минимум на два размера больше. Быть бы ему ротным посмешищем, если бы у большинства остальных бойцов не возникло собственных проблем с одеждой и обувью. То размер не тот, то шея болталась как пестик в колоколе, то, наоборот, все хорошо, а голова никак не желает пролазить в нужное отверстие гимнастерки. Для кого-то выданная обувь – ботинки с обмотками – показалась невиданной закавыкой и он растеряно смотрел на обмотки, не зная куда и как их намотать. Один умелец решил, что это такие полотенца. Чем привел в гомерический хохот одного из младших лейтенантов, незаметно для страдальцев появившихся в казарме.

В особый восторг командиров привел Аркаша, умудрившийся надеть нательную рубашку задом наперед. Один из «доброхотов» тут же застегнул петельки на шее и Аркаша, напоминая кота со шнурком на хвосте, растерянно крутился, пытаясь снять с себя невиданную одежу.

К обеду призывники представляли собой единую массу красноармейцев в кое-как сидящей форме. Что ж, интендантство сделало, что могло. Дальше все зависло от командиров. Им предстояло за короткий срок создать из собранной массы людей воинскую часть, способную воевать.

До вечера ротные получили указание заняться своими подразделениями. Петренко распорядился в качестве послеобеденного отдыха заняться подгонкой обмундирования. Разумеется, мало кто из призванных на службу позаботился об иголке и нитке – кто по незнанию, а кто по скупости, по прошлой срочной службе зная, что армия обеспечивает всем.

Армия обеспечила. На складах, правда, не нашлось ни иголок, ни ниток – создание в городе крупной части довоенными планами не подразумевалось, - однако, горком помог. На некоторое время казарма превратилась в портняжную. За тем исключением, что многие чуть ли не впервые держали в руках иголку, и как ушить гимнастерку не знали даже в общих чертах.

Но глаза боятся, а руки делают. Петренко, сопровождаемый свитой из младших лейтенантов, с суровым видом обходил классы, хотя в душе хохотал над неумехами. Эх, было бы у него полгода, он сделал бы из них настоящих бойцов, способных и винтовкой управляться как ложкой, и иголкой работать, как саперной лопаткой. А так, в крайнем случае, придется просить командование обратиться к городу помочь с ушивкой обмундирования. Он не цирком командует, а ротой.

- Значит так, - сказал он младшим лейтенантам, которые становились командирами взводов. – Разбираете бойцов. Пока делим следующим образом: каждому по два класса. Какие классы, разбирайтесь сами. Хотя… - Петренко передумал пускать все на самотек. Молодые еще лейтенанты, только что выпущенные досрочно из училища. Бригаде требовалось много командиров и их собирали откуда только могли. – Сделаем так: первые два класса – первый взвод, третий класс, он большой – второй, остальное третий. Если бойцов будет неодинаковое количество, потом переделим. Идите, знакомьтесь с красноармейцами. Вам с ними не один пуд соли скушать.

Петя сумел обменять гимнастерку. Все-таки он окончил учительский институт и немного научился лицедейству в театральном кружке. Любому другому неумолимый старшина велел бы взять иголку с ниткой и ушивать. Но, глядя на бледное жалостливое лицо бойца, удивленно и подавленно мнущего гимнастерку в руках, он смягчился. Из такого бугая получится хороший боец.

- Давай уж, - за сердитостью скрывая доброту, сказал старшина.

Довольный Петя вернулся в казарму. В проеме двери стоял один из счастливчиков, на кого форма легла как влитая. Он хлопнул его по плечу, прося отойти немного в сторону. Боец повернулся и… оказался командиром. Впрочем, Петя не растерялся:

- Здравия желаю, товарищ младший лейтенант, - бодро поздоровался он. - Разрешите пройти?

Ох, не зря их мучил в институте старый военрук Пал Палыч, уча обращаться к старшим по званию. В жизни пригодится, - приговаривал он, заставляя в десятый раз обращаться к нему, как полагается. Лицо младшего лейтенанта, перекосившееся от подобной вольности, застыло, а затем смягчилось.

- Боец Баженов, - отрекомендовался Петя. – Получал обмундирование.

Младший лейтенант замешкался. Боец, похоже, наглел. Однако делал это не так яро и следует ли начинать с нагоняя.

- Проходите, товарищ красноармеец, - строго сказал младший лейтенант. – Итак, товарищи! С сегодняшнего дня вы становитесь бойцами Рабоче-крестьянской Красной Армии. А это значит, физически быть крепкими, преданными делу товарища Сталина и…

- И любить Родину, - довершил один из бойцов.

- Совершенно правильно, - обрадовался младший лейтенант. – Как ваша фамилия?

- Рядовой Чудинов, - отрапортовал боец, поднявшись.

Младший лейтенант решил обратить на него внимание. Как и на опоздавшего красноармейца – то ли наглого, то ли бесшабашного, но все равно заметного. Большинство остальных выглядели куда хуже. Интересно, они в руках винтовку держали?

- Меня зовут младший лейтенант Мокрушин, - представился младший лейтенант. – Я ваш командир взвода и нам предстоит пройти, как говорится, огонь, воду и медные трубы. Я надеюсь, что взвод наш станет отличным.

- Кормят плохо, товарищ взводный, - раздался скучающий голос.

Мокрушин, собиравшийся заговорить о светлом и возвышенном, смешался. Он попытался рассмотреть, кто же там такой умный, но бойцы выглядели одинаково занятыми обмундированием и в то же время любопытно навострившими уши. И он понял, что проваливается. Ему устроили проверку. И проверяли не желторотые пацаны 18-ти лет, а люди постарше его и уже повидавшие жизнь. С ними ему, только окончившему военное училище, а до этого семилетку, состязаться трудно.

- После ужина будет политинформация, а затем проверка обмундирования. Завтра же начнем полноценную боевую подготовку, - заторопился Мокрушин и поспешил уйти, пока его и без того невысокий авторитет не рухнул, как сбитый самолет.

Взвод дисциплинировано поднялся. Те, кто не знал, что при уходе командира необходимо встать, поднялись, видя пример товарищей. Но когда Мокрушин вышел и закрыл дверь, раздались смешки.

- Не взводный у нас, а салажонок, - прокомментировал немолодой, лет около сорока, красноармеец, умудрившийся привести форму в порядок и снисходительно глядящий на молодежь. Что на Смоленщине, что здесь – везде она одинакова.

- Подожди, покажет зубы, когда заматереет, - возразил ему такой же немолодой голос из другого угла.

- Успеет ли, - усомнился красноармеец. – Война такое дело – сегодня ты есть, а завтра братская могила с тобой во главе.

- Хватит паниковать, - командным голосом объявил Петя. Привычка верховодить в их группе заставила его и здесь наводить порядок. – Кто там считает, что мы на смерть собираемся?

Жестко поставленный вопрос заставил говоривших замолчать.

- Зря ты так, - тихо сказал Саша.

- Нет, - скверну надо выжигать сразу, - непримиримо ответил Петя. – А то вначале командира пожалеет, потом себя, а там глядишь – винтовку в кусты и руки кверху. Не знаешь что ли?

На занятиях по истории партии им неоднократно говорили о предателях. Возражать было нечего, и Саша принялся ушивать ворот гимнастерки, до сих пор рассматривая как чудо свое появление в казарме. После ухода ребят, он собрал вещи. Ему тоже предстояло завтра покинуть общежитие. Навсегда. Учеба завершилась и надо отправляться на место работы. А здесь поселятся новые студенты.

Но уезжать в одну из деревенских школ, намеченных для него при распределении, тогда как ребята отправятся воевать, Саша не мог. Окончательно настроение ему испортила Лена, счастливо впорхнувшая в комнату и опять не постучавшая.

- А если я голый? – Угрюмо спросил он.

Лена не обратила внимания на попытку призвать к ее совести.

- А меня берут! – Закричала она и, не в силах сдержать эмоции, подскочила к сидевшему на стуле Саше и чмокнула его в щеку.

- Да ты с ума сошла! – Возмутился Саша такой непосредственности. – Прекрати немедленно.

Радость Лены трудно было остановить какими-то капризами. Отдышавшись после быстрой ходьбы до общежития, она сказала:

- Меня берут в формирующуюся в городе воинскую часть. Санитаркой. Я все-таки санитарные курсы завершила. Мы вшестером пошли в военкомат, думали реветь придется. А там как раз заявка пришла на санитарок. Нас взяли. Уже завтра мобилизуют, и прощай гражданская жизнь. Там наших ребят много.

Саша преисполнился зависти. Девчонок берут. А он в тылу остается.

- А меня не возьмут носилки таскать? – Как бы невзначай спросил Саша.

- Не знаю, - Лена кокетливо повела плечами. – Ладно, желаю оставаться, а мне пора. Вещи пойду собирать. Туфли возьму обязательно. Не все же воевать будем.

Она снова чмокнула его в щеку. На этот раз Саша не возражал, постепенно привыкая к вольностям девушки, вздумавшей оказывать знаки внимания. Не будь войны, женила бы на себе. Ленка – она такая.

После ее ухода Саша несколько минут возбужденно мерил комнату из угла в угол. Вначале он про себя изрыгал проклятия. Досталось и военкомату, и собственному здоровью, и фашистам. Затем, немного выпустив пар, Саша принялся размышлять, как бы ему обмануть судьбу, а за одним и военкоматовских работников. С этими бюрократами разговаривать бесполезно – сошлются на бумажку. Куда им понять, что человек жаждет не отсиживаться в тылу, а воевать с врагами.

Оставалось искать обходной путь. Идея стукнуть кулаком об стол главврача как пришла, так и ушла. Не той он комплекции, чтобы его послушали врачи. Пожелают выздоровления и добросовестного труда во славу Родины. Пойти в горком? Нужен он им. Да и что горком… А подожди-ка.

Саша остановился и задумчивости посмотрел в окно. Мысль интересная. В горкоме, конечно, медицинскую справку не напишут, ну а если комсомолец Чудинов попросится отправить его на фронт, пусть и санитаром? Или нет, лучше политагитатором. Не ему ли, имеющего «отлично» по истории партии и философии, получившего благодарность за проведение политинформаций в подшефной школе, вести политработу среди бойцов, быть помощником политрука.

Саша потер руками, видя вожделенную картину своего присутствия на фронте. А затем, после войны, он появится в военкомате, весь в наградах и сам военком выйдет и извинится перед ним. И идти надо сразу в горком партии. Не комсомола. Брать быка за рога.

Глава 6

Горком по сравнению с предыдущими днями выглядел тише. Народа меньше не стало, а шумиха пошла на убыль. Люди свыклись с мыслью о начавшейся войне. Надо обеспечивать победу – проводить мобилизацию людей, тракторов, машин, лошадей, обеспечить увеличение производства на немногочисленных городских предприятий, побеспокоиться об уборке урожая, особо проследить за железной дорогой – чтобы справлялась с увеличенными перевозками. Да мало ли каких еще забот хоть и в небольшом, но городе. Работать следует, а не языком трепать.

Вахтер, шестым чувством уловив постороннего человека, идущего в горком с непонятными целями, вышел из-за стола и прицелился глазами через прорезь невидимого прицела.

Саша сделал суровое лицо. Не подействовало.

Скорее всего, ему пришлось бы уйти несолоно нахлебавши, но в дверях появился завотдела пропаганды Михал Михалыч Чистяков, немного знавший Сашу по комсомольским сборам. Студент ему понравился и он взял его на заметку. Кадры руководителей ниоткуда не сваливаются, их надо растить.

- Не пускают? – Дробно рассмеялся он, видя немую сцену: решительно настроенного на прорыв Сашу и вставшего стеной вахтера. – Пропусти, Семеныч, ко мне.

Вахтер кивнул, а Чистяков, полуобняв Сашу за плечи, повел его вглубь здания.

- Как живется, комсомолия, повестку еще не получил?

- Повестку… - Саша вздохнул и выпалил: - товарищ Чистяков, помогите попасть на фронт.

Чистяков удивленно посмотрел на него.

- Первый раз за последние годы вижу человека, ищущего протекцию, чтобы попасть в армию. Если не призвали, то призовут. Страна мобилизует силы. А ты, как человек выучившийся, несомненно, нужен. Отправят на курсы либо командиров, либо политработников. По образованию как раз подходишь. Я и сам надолго не задержусь.

- Не берут меня, товарищ Чистяков. Врачи не пропускают, говорят, легкие плохие. А у меня никакого туберкулеза нет. Они же сами сняли меня с группы. Здоров я.

Чистяков понимающе кивнул:

- В гражданскую было проще. Я вон год приписал и воевал, как все. А сейчас да, благосостояние-то вон как выросло. - Он остановился около своего кабинета. – Ну, я тебе мало чем могу помочь.

Чистяков в задумчивости засунул руки в карманы полувоенного кителя.

- А пойдем-ка к первому. Если он не поможет, то никто не сможет.

Секретарь в приемной вопросительно посмотрел на Чистякова.

- У себя? – Он кивнул на дверь.

- У него комиссар стрелковой бригады, - предупредил секретарь.

- Он мне и нужен, - обрадовался Чистяков. – Ты посиди здесь, - сказал он Саше, а я попробую, - и толкнул дверь.

Секретарь посмотрел ему вслед, хмыкнул, первый не очень любил, когда к нему врывались. Хотя Чистякова он уважал.

- Побудь пока, - кивнул он Саше на ряд стульев.

Посидеть пришлось долго. Прошло не менее часа, пока голоса за дверью не стихли и из кабинета вышли Чистяков и незнакомый военный – явно комиссар бригады.

- Этот? – Окая, спросил комиссар.

Саша, оробев, сначала не признал его звания. Присмотревшись, понял – батальонный комиссар.

- Он. И, кстати, таких немало наберется. – Наши живодеры тоже, конечно, хлеб даром не едят и знают, кого и как комиссовать. Но ребята хотят помочь стране.

Комиссар задумался. Чистяков, неожиданно подмигнув Саше, повел новую атаку на комиссара.

Тому надоело настойчивое давление.

- Чого вы ко мне пристали? – Начал он злиться, окая. – Я поговорю с командиром. Если он согласится, то и я не против.

- Понял? – Спросил Чистяков Сашу.

- Понял, - согласно кивнул он и сразу же спросил: - А куда идти?

- Какой прыткий, - не удержался комиссар и переглянулся с Чистяковым.

- Я организую, - предложил Чистяков.

Он действительно организовал. Уже к вечеру Саше принесли телефонограмму, вызывавшую в горком партии. Там с ходу отправили в бригаду. Вообще-то его отправили в медчасть санитаром или на кухню подсобным рабочим, но он сумел, скорчив глупое лицо, притвориться одним из опоздавших по причине временной немочи призывников. В штабе бригады писари не стали разбираться и надоедать начальству. Саша получил выволочку за опоздание, обещание множества кар за воинские проступки, и приказ явиться в казарму. Там в одном из бывших классов, нашлась койка и для него.

Перед ужином пронырливый Петя поменялся кроватью и оказался рядом с Сашей. Совсем неподалеку разместился и Витя. Их комната в частичном сборе. Двоих забрали совсем в другую часть. По слухам, которые добыл неутомимый Петя, отправили в авиационный полк.

Ужин прошел в молчании. Суровые командиры, то и дело поглядывавшие на говорливых, заставили есть втихомолку. А то как еще выставят из-за стола. Останешься голодным.

Политинформацию они не услышали. У Петренко оказались совсем иные, нежели предполагал Мокрушин, замыслы. Через полчаса после ужина, послышалась команда выйти во двор и построиться. Недоуменно поглядывавшие друг на друга красноармейцы решились поинтересоваться у взводного. Тот только помотал головой.

Вскоре рота, кое-как подравнявшись, стояла на школьном дворе. Петренко, молча смотревший на мучения взводных, выравнивавших строй своих бойцов, видя относительную их готовность, скомандовал:

- Рота, равняйсь, смирно!

От зычной команды бойцы подтянулись – кто, вспомнив службу в прошлом, а остальные просто повинуясь голосу. Правда, сказать, что они стоят по команде смирно, можно было только с большой натяжкой.

Петренко, морщась, смотрел на воинство. Ничего, дайте ему месяц, и, по крайней мере, внешне они будут выглядеть красноармейцами, а не переодетыми в форму мужиками из соседней деревни.

- Хорошо поели? – Обратился он к строю.

- Поели, товарищ старший лейтенант, - раздалось в ответ. И это при команде смирно, когда и пошевелиться-то нельзя!

Петренко хотел взорваться, но, сдержав себя, только в очередной раз вздохнул. Ничего, он их научит жизни.

- Рота, слушай мою команду! – Рявкнул он так, чтобы проняло последнего лоботряса. – Пищу надо утрясти. Поэтому сейчас марш-бросок на десять километров.

В строю раздался недовольный ропот.

- Что, кто-то недоволен? – Желчно спросил Петренко.

- Дак, товарищ командир… - Выступил вперед солидный боец лет за тридцать.

- Командирам взводов, найти недовольных и дать поначалу по два наряда вне очереди. – Оборвал его Петренко. – А этому смельчаку – четыре. Пусть через труд поймут, что такое армия.

Вышедший вперед боец возмущено вскинулся. Его за гимнастерку втащили в строй. Петренко усмехнулся. Рядом с горячим товарищем, вознамерившимся восстанавливать справедливость, оказался более опытный красноармеец. Вздумай тот продолжать разговор, все могло закончиться арестом на несколько суток. Хотя может быть и нет. Учить надо людей, в том числе и воинской дисциплине. А то привыкли на гражданке…

Ротная колонна вышла на улицу. Петренко встал во главе строя.

- Бегом марш, - дал он команду и побежал. Спешить некуда. Да и не собирался он совершать какие-либо рекорды и поэтому бежал средним темпом, давая бойцам втянуться в бег. Они выбежали по проселочной дороге за город. Дорога петляла между полями ржи и овса. Хлеба ныне неплохие.

Посчитав, что километров пять уже будет, он остановил колонну и развернул ее на сто восемьдесят градусов.

- Командир третьего взвода, ведите колонну в казарму, - дал он команду. – Бегом марш.

Ротный хотел посмотреть на бойцов и определить доходяг. Оптимизма колонна не внушала. Хотя никто не отстал, но Петренко чувствовал – дай он им нормальный марш-бросок на полста километров, да с полной выкладкой – самое малое две трети лягут. Вон, недавний спорщик из первого взвода уже оказался во втором.

Опытный взгляд выделил еще с десяток бойцов, явно не надрывавшихся на гражданке. Протирали штаны в каких-нибудь учреждениях или учительствовали, такие тоже есть, если судить по личным делам. И совсем не думали, что выносливость и способность быстро бегать вскоре им настолько понадобятся.

Рота вновь выстроилась в школьном дворе. Раскрасневшиеся от бега бойцы, тяжело дыша, не делали попыток создать ровный строй. Получилась вогнутая дуга. Стыдобище. Увидит командир батальона, а то и полка, позора не оберешься.

- Товарищи командиры взводов, постройте бойцов как полагается, - строго приказал Петренко. Очень хотелось подойти и самому показать бойцам, как надо стоять и что такое строй, а не сборище. Но взводных тоже следовало учить.

Он вытянулся по стойке смирно и неодобрительно оглядывал бойцов. Под его взглядом взводные подравнивали красноармейцев, которым тоже было не по себе под внимательным взглядом командира.

- Товарищи! – Зычно сказал Петренко минут через пять, когда рота оказалась в сравнительном порядке. – Вы стали военными, чтобы защищать Родину. Коварный враг напал на нас, но армия, ведомая коммунистической партией во главе с великим Сталиным, победит его.

В строю раздались одобрительные возгласы. Петренко на мгновение растерялся. Конечно, после произнесения имени Сталина любой советский человек издаст одобрительный возглас, но они же находились в строю и команды «вольно» никто не давал.

Дать бы немедленно разгон, но Петренко не страдал недостатком сообразительности. Слишком щекотливая тема. А если кто донесет, что он ругался, когда бойцы выразили радость по поводу имени Сталина? Кому он объяснит, стенке?

Петренко справился с собой и продолжил:

- Пока вы еще не готовы воевать. Посмотрите на себя. Десять километров и многие из вас едва не падают. А если бы пришлось пройти тридцать километров с винтовками, боезапасом, продовольствием и сразу же рыть окопы. Враг взял бы вас голыми руками. И еще, товарищи бойцы. Армия держится на дисциплине. Запомните, что желание спорить с командиром осталось в гражданской жизни. Теперь вы – часть армии. И приказ для вас обязателен для выполнения.

Петренко остановился, поглядел на бойцов. Никто больше с ним не спорил, но на лицах некоторых чувствовалось явное раздражение. Как же из них, из свободных людей, делали почти заключенных!

- И пока вы еще не красноармейцы. И присяги не приняли и вид у вас как у последних бездельников и лентяев, а не доблестных бойцов Красной Армии. Так что надо учиться. Командиры взводов, до отбоя познакомьтесь с бойцами, наладьте дежурство. После отбоя явитесь ко мне, подумаем, что делать завтра.

Последнее прозвучало весьма грозно. Но затем Петренко скомандовал «разойдись, не дав осознать всех трудностей завтрашнего дня.

Саша почти с разбега прыгнул на кровать.

- Силен командир, - сказал он Пете. – Вишь, как гонять начал.

В институте они бегали на занятиях по физкультуре ничуть не меньше. А при сдаче норм и поболее. Саше в годы учебы делали слабину, памятуя о его болезни, но он упорно отказывался считать себя больным, негодуя, когда его выделяли из общего строя. И вот теперь они запыхались, но отнюдь не устали. Вспотели, правда, сильно. В институте бегали налегке, а тут теплая форма. Одна гимнастерка чего стоит.

А вот на немолодого мужчину смотреть было тяжко. Он кулем упал на кровать, надсадно бухая в воздух кашлем старого курильщика. Ему было лет под сорок, но для молодых выпускников учительского института он выглядел пожилым, почти пенсионером.

- Ох, - наконец, выдохнул он. – Думал так и лягу на дороге. Хорошо вам, молодежи, - обратился он к Пете с Сашей, заметив их взгляды. – Я когда служил действительную в двадцатые, тоже бегал по полям как жеребец, только пыль столбом стояла. А вот посидел десять лет счетоводом и видишь, кое-как жив.

- Да уж, - не удержался Петя.

Он не успел продолжить мысль. В класс стремительно вошел Мокрушин. Увидев валяющихся на кроватях бойцов, он закричал так, словно начался пожар.

- Взвод, немедленно выйти в коридор. Быстрее, я сказал!

Ничего не понимающие красноармейцы, подумавшие, что случилось нечто страшное, повыскакивали в коридор.

- Горим? – Выразил общее мнение Витя и принюхался. Дымом не пахло. Что еще могло случиться в школе.

- Товарищи красноармейцы! – Скомандовал Мокрушин, дождавшись, когда взвод выстроится. – Подравняйтесь по обрезу доски.

Ну раз от них требуется подравняться, значит, ничего не случилось. Бойцы расслабились и, как оказалось, зря. Дождавшись, пока они подравняются, Мокрушин прошел вдоль строя и печально покачал головой.

- Ох, и намучаюсь я с вами, - чистосердечно признался он. – Слушай мою команду – на кроватях днем не то, что лежать, сидеть нельзя. Только после команды отбой разрешается расправить постель и лечь. Нарушителям перепадут наряды вне очереди.

Мокрушин еще несколько минут поучал бойцов, с сожалением думая, как неудачно он попал. Из-за войны в стране формировалось много новых частей, в которых не было привычной смены одного поколения призывников другим, когда старослужащие учили молодежь. Не было и слоя кадровых сверхсрочников – командиров отделений, просто опытных бойцов. Разве дело взводного – учить, как располагаться в казарме днем.

- Товарищ командир, - раздался робкий голос сосунка лет восемнадцати. – Давайте мы будем отдыхать на кроватях, больно они мягкие. А если большой командир придет, мы встанем.

Мокрушин начал медленно зеленеть. Выглядел процесс изменения окраски весьма колоритно. Сначала он покраснел. Затем краснота начала бледнеть, становясь матово-коричневой, что можно было с некоторой натяжкой оценить за зеленоту. Парнишка, почувствовав назревающую для себя опасность, попятился, скрываясь во второй шеренге.

В комнате раздался смех. Незлобный, успокаивающий. Мокрушин, готовый взорваться и причинить массу неприятностей парню, вздумавшему вылезти с гадким предложением, совершенно несовместимым с армией, засмеялся вместе со всеми. Слишком уж заразителен смех. А парень… Что с него взять, сосунка.

За окном пропела труба дневального. День закончился. По армейским законам пора оправляться и спать.

День сменял день. Ежедневные занятия командиров с красноармейцами, длинные переходы давали знать свое. На жарком летнем солнце люди похудели, стали более жилистыми и выносливыми. Никого особо не пугало задание вырыть за час окоп во весь рост после двадцати километрового перехода. Правда, восторга большого тоже не было.

И до сих пор не привезли оружия. Приближалась отправка на фронт, а бойцы стрелковой бригады занимались с помощью деревянных макетов, ими же самими сделанными. Изображать строевые приемы с их помощью еще получалось. Но уже при выполнении команды «штыком коли» возникали немалые проблемы. А учиться собирать – разбирать оружие приходилось на основе десятка учебных винтовок, каким-то образом добытых командованием. Но на почти две тысячи человек такого количества винтовок, несомненно, мало.

Примерно через месяц доставили еще две сотни теперь уже боевых винтовок, и началось не только изучение оружия, но и упражнения с ним. За городом, в молодом лесочке красноармейцы создали стрельбище. Рота за ротой уходили к нему, чтобы выпустить по обойме патронов. И все. Большего не было. Доучиваться они будут на войне.

А там, на фронте, положение становилось все хуже. Наши войска отступали. Причем иногда столь быстро, что бойцы только диву давались, не понимая, что же происходит. Въевшееся в кровь представление о Красной Армии как о самой сильной, способной перемолотить любую вражью силу, вступало в противоречие с реалиями и вызывало не только у бойцов, но и командиров различные разговоры.

Рота старшего лейтенанта Петренко была выделена для хозяйственных работ по обустройству бригады – как долго бы они здесь не располагались, а жить все равно надо нормально – и поэтому была допущена к боевому оружию в последнюю очередь.

Отделение за отделением выходило к огневому рубежу и опустошала обоймы. Петренко с недовольством качал головой. В роте почти половина бойцов оказалась призванными в первый раз. Проклятая милиционная система 20-30 годов, когда служила меньшая часть мужчин призывного возраста.

Иногда стрельбу приходилось прекращать вообще и идти к стрелкам, чтобы показать, как надо правильно стрелять. Теоретически бойцы знали, как ставить обойму, как щелкнуть затвором, как прицелиться. Но когда в руках оказывалась боевая винтовка, а не деревянная палка или учебная винтовка, которую удалось подержать в руках аж целых полчаса, полученные знания как-то не откладывались на практике.

Один мудрец сумел пальнуть не по мишени, а себе за спину, едва не попав в бойца из следующей смены стрелков.

Если бы им дали хотя бы несколько обойм, красноармейцы, может быть, и почувствовали себя поувереннее, но пять патронов есть пять патронов. Петренко смотрел на становление роты с тяжелым чувством. После нескольких недель занятий недавние штатские не только по обмундированию походили на военных. Они научились кто лучше, кто хуже маршировать, приветствовать старших по званию. Наконец, исчезли рыхлые фигуры. Бойцы стали подтянутыми, способными совершать марш-броски. Однако все это, столь нужное для военных, не делало из них бойцов, способных сражаться с врагами. По предположению ротного, не больше трети его красноармейцев, получив боевое оружие, возьмет в его руки без опаски, привычно перехватив его за цевье.

Он поделился опасением с командиром батальона Колмогоровым. Тот относился к Петренко с некоторой опаской – оба старшие лейтенанты, оба служили с одного года. Просто у Петренко в личном деле была отметка о двоюродном брате, арестованном в тридцать восьмом, и его придержали, дав только роту. Иначе они, наверняка бы, командовали соседними батальонами. Кадровикам с особистами хорошо. А ему каково быть с подчиненным, прекрасно знавшим, что он ничуть не хуже батальонного, а потому имеющего право оспаривать его решения. Пусть и не прямо – армия не колхоз, чтобы бузотерить, - но хотя бы за спиной. Или с кислой мордой выслушивать приказы командира батальона. За это ведь не пошлешь на гауптвахту и не дашь в рожу. А младшие командиры и красноармейцы все видят и мотают на ус.

Но теперь он согласился с Петренко. Среди призывников слишком много оказалось людей, никогда не служивших. Что делать, их часть создавалась в условиях общей мобилизации. Это тем, кто формировался накануне войны, после перехода к всеобщему призыву легче. Им и времени дано было больше, и патронов для учебы не жалели.

Оставалось нажимать на физическую подготовку и надеяться, что перед отправкой на фронт их как следует вооружат. И в прифронтовой полосе позволят довершить огневую подготовку. Иначе, половину личного состава придется охранять от их же оружия.