Я-Пламя

При рождении мне, вроде, и дали какое-то имя. Да только я о нём не слыхал. Его перестали использовать задолго до того, как я вошёл в сознательный возраст. В общем-то, похер. Имена – для людей. А с этими неженками я не хочу иметь ничего общего. Вместо этого меня называют…

– Бес, а ну вставай, зараза этакая!

Я ответил недовольным шипением. Через секунду по всему телу проскочила судорога от обжигающе холодной студёной воды. Это старый Порфей окатил меня из ведра.

Железный ошейник больно врезался в шею. Ржавая цепура натянулась, а доски старого сарая угрожающе заскрипели.

– Бесись скок влезет, – рассмеялся краснощёкий старик – Эта цепа вола удержит.

– Я не вол.

– Эт да, волы послушные.

Следующие пару часов я таскал воду к святой купели. Одной из двух достопримечательностей во всём Гиреево. Купель эта стояла в крохотной церкви Святой Троицы в самом центре селения. С виду она ничем не отличалась от любой другой такой же — здоровенная деревянная бадья. Только вода в ней всегда была горячая и вечно исходила паром. Вот такое чудо деревенского пошиба. Оттого мне и приходилось почти каждый божий день наполнять её водой. Иначе выкипело бы всё.

Несколько лет назад даже приезжали к нам какие-то важные, из столицы. Походили кругом бадьи. Велели с места её сдвинуть. С водой внутри этого сделать никак не получалось. Важные повелели всю воду вылить. На что уже Михаил — батюшка над местным приходом, и по совместительству мой всамделишный батюшка — строго настрого запретил выливать. Святотатство.

Важные и рассудили, что никакого чуда тут нет. Просто у нас в подвале кочегар паровой котёл держит и воду греет. О том, что ни о каких кочегарах и, тем более, паровых котлах в Гиреево не знали, они слышать не желали.

Солнце вошло в зенит. Значит, пора отправляться в поля. Там и пройдёт весь день, наполненный тупым, изнуряющим трудом. Но я никогда не жаловался. Жаловаться — вообще дело неблагодарное.

А так, только и надо, что толкать деревянный плуг сквозь мерзлую весеннюю почву. Разве так уж плохо? Эта дура хорошо держала удар, конечно, но при этом и никогда не давала сдачи. Поэтому рано или поздно я всё равно побеждал. Доказательство тому – длинная полоска взрыхлённой земли.

И хоть работа у меня воловья — сам я не вол. Это точно. Их рогатое племя не пожелало принять меня в стадо. С их точки зрения я ничем не отличался от типичного двуного. То же лицо, те же глаза, губы и рот. Даже странные длинные человечьи пальцы у меня имелись. Но я не человек. По крайней мере, не такой как все.

На зените ко мне пришёл уже слегка поддатый Порфей и стал наблюдать за работой. Сколько себя помню, он всегда при монастыре помогал. И, сколько себя помню, всегда поддатый был. Причина тому — вторая достопримечательность, которой славится Гиреево, — гиреевское освятлённое пиво, первая и последняя порфеева любовь. Со мной, поповским сынком, Порфей тоже возился много. Он единственный, кто ещё не боялся со мной заговаривать.

– Экая силища… Пол поля вспахал. Ну, бес, чес слово!

– Чего надо?

– Не устал? Ни капельки?

– Не был бы инструмент такой дерьмовый, я бы всё поле вспахал.

– Ничё, нам и пол поля хватит.

Батюшка Михаил строго настрого запретил давать мне металлические инструменты. Вот он как раз меня боялся.

– Кончилось твоё наказание, – продолжил Порфей.

– И чего?

– Чего-чего, заладил, – Порфей отпер кандалы, – Гуляй.

– А если убегу, то что?

– То вся гиреевская община спокойно вздохнёт, можешь прям щас в лес сягать, – зло усмехнулся Порфей, а после каким-то не своим голосом добавил – Смотри только, не возвращайся, бесёнок.

Потирая руки, я отошёл в сторону. Что-то он недоговаривает. Я ясно помню: «Пока четырежды семь раз не обернётся Светило вокруг Земли, не видать тебе воли, Бес!». Таким разъярённым я папашу не видал ни разу. А ведь он злится всякий раз, как видит меня.

Эти простофили, видно, думают, что я совсем дикий зверь. Тогда как и словесы книжные и счёты я знаю, и прекрасно помню, что даже двадцати дней не прошло с наказания. Но поверить в то, что папаша смягчился — нет уж, увольте!

Тут какой-то подвох. Это ясно как день деньской. Осторожно, так чтоб даже зайца не вспугнуть, я пробрался к центру Гиреево, где на невысоком холме топорщилась церковь с купелью. Всех гиреевичей она в себя не вмещала, а потому на собраниях люди стояли по правую и левую сторону от двустворчатых дверей. Место так и называлось — соборный холм.

И точно. Я заметил, что не больно людно было в небольших двориках. Старики да старухи только по лавкам сидят. И те в сторону соборного глядят.

– Слышьте, а чего делается?

– Смотри-ка! Вырвался бесноватый! – и отвернулись.

Я подошёл к бабкам, дёрнул одну за рукав. Та сразу заверещала.

– Люди! Опять сбежал! Сбе-е-ежал!

– Да не сбегал я, старая! Говори, что приключилось?

Старуха успокоилась.

– Наконец, нашлась на тебя управа! Заехали к нам лесорубы. Аж из столицы едуть! Не такие добрые как батюшка наш, отец твой приемный! Вмиг тебя порубают!

– За мной, что ли, пришли? Вот дерьмо…

– Да кому ты нужен, – опасливо махнула старуха – Зашли к нам на фураж, да спросили, есть ли у нас нечесть какая. Слово за слово, и о тебе речь зашла. Прочь иди из деревни, Бес, беги в лес, не то зарубят тебя!

Если всё так — хорошо бы мне и правда слинять отсюда подальше. Но до чего же охота взглянуть. Лесорубы — настоящие! Если тихонько подкрасться — никто и не заметит…

Внимание народа полностью приковано к церкви. В мою сторону и не почешутся даже. Я обежал соборный холм к тыльной стороне здания. После отыскал небольшую выемку в стене, ухватился за пожелтевший плющ и начал карабкаться кверху.

Покатую крышу давно не ремонтировали. Скрипучие подранки под ногами предательски заскрипели. Но внизу стоял такой гам, что никто даже головы не поворотил. Ещё бы, лесорубы ведь! Главное не попасться, просто посмотрю одним глазком. Правду ли про них городят. Уверен, что всё — байки.

Толпа внизу обступила пятёрку конных. Странно, не такие, как в историях. Точнее, как, одежды затейливые: тёмно-зелёные плащи, капюшоны прям из сказок как будто, одноручные топоры в матовых кожухах, гнедые скакуны – всё при них. Только вид больно неряшливый. И все какие-то злобно-угрюмые.

Командир отряда, огроменный, жирный и одновременно самый лихой из них, подбоченился и что-то горделиво высказывал моему дерьмовому папашке, будь он неладен. Я прислушался.

–… не будем мы просо жрать, мяса тащи! Мы, чо, скотина, что ли? Ну-ка, бровастый, похож я на скотину?

– Как можно, благородный господин! Не серчайте на нас! Только слышали мы, что живут воины-дайсаны, подобно отшельникам, лишь водою и семенами питаючись!

– Ты чо несёшь!

Хлёсткий удар. Папаша упал на траву. Лидер лесорубов засмеялся, схватил за волосы старого батюшку и стал возить туда-сюда за собой и командирским поучающим тоном отдавал распоряжения.

– Как тебя?

– Отец Михаил… – кое-как процедил батюшка.

– Значит, так Миша… сейчас же тащи сюда жратву. И вертел. И дровишки. Костёр сложим. Порося зажарим! Порося тащи, понял? А! Чего говоришь? – из-за спины его тихо раздалось.

– И пива, Спинолом!

– Точно! И пива давай сюда! Слышал, хорошее у вас пиво, а, Миша? А и знаешь что? Оскорбил ты меня, Миш, нехорошо… расплачиваться как будете? – и всё в таком духе. Этот «Спинолом» долго ещё нёс какую-то чепуху о долге, о возмещениях, я уже не слушал. Внутри всё так и бурлило.

Сколько раз получал я розгов по милости папаши своего. Сколько поучений из Писания пришлось мне затвердить наизусть — он всё пытался «бесовщину» вытравить из меня. А сколько раз выслушивал я, как жалеет он о том, что приютил меня, «сиротку». Все в Гиреево меня ненавидели. И папаша мой — в особенности. В своём малодушии, в своём стыде, именно он меня бесёнком и прозвал. А как я окреп, он же первым назвал меня Бесом. Но несмотря на всё, видеть как он, избитый, кланяется в пол и просит прощения… Нет, такое мне видеть совершенно не хотелось. Я чувствовал, как медленно закипает кровь в жилах. Как сами собой сжимаются кулаки. Я оказался прав, всё, что о лесорубах рассказывают — полное дерьмо.

– Чо застыли, люди? Тащите!

Народ в Гиреево мирный, напастей никаких не знавший. Ну, кроме меня. Взглянув на торчащие в кожухах кинжалы, они понуро разбрелись кто куда. Вскоре у ворот церкви стала расти гора всяческой снеди и разного другого добра. Главный лесоруб ухмылялся своим товарищам, мол: «Видали? А я говорил!».

Неведомо откуда припёрли скамью и стол. Начали накладывать уже туда. Главный лесоруб с героическим именем Спинолом уселся за стол, схватил вяленую баранью ногу и смачно куснул. Другие в это время занялись костром. Для этого разломали крыльцо церкви. Я ждал, что Троица как-то прогневается на них за богохульство, но нихерашеньки не случилось. Неужели даже боги зассали от вида этих мерзавцев? Ну, или им просто насрать…

– И подавайте сюда Беса вашего! Так и быть, избавим вас от этой напасти! – кричал Спинолом с набитым ртом.

– Конечно-конечно, господин Спинолом! – батюшка весь так и раскланивался – Вы ещё только послушайте меня, столько надо рассказать о нём, – начинается… – Надо вам узнать, как он соседский скот побил в том году! Три козы! Барана забодал! Насмерть совсем! – как обычно старый дурень забыл упомянуть, что скотина та бешеной была – Сколько мужичья рабочего покалечил в отрочестве ещё! – это он про пьяниц да жуликов, да разных других отбросов, которые сами первые ко мне полезли – А сколько домов пожёг, о-ой, сколько люди потеряли из-за него! – ну, а здесь мне возразить нечего…

– Да сколько можно слушать про него? Тащите его уже!

– Конечно-конечно, господин! Уже послали за ним... скоро… – глазки у батюшки забегали, он так всегда себя ведёт, когда врать приходится, с чего бы это? – Вас сама Троица нам послала! Никак ни есть провидение одного из равновеликих! Лико… Нет, должно быть Око надзирающее вас к нам послало. Воспитать человека в нём…

– Я сам себя прислал, – лесоруб схватился за ручку топора, – А в целом, да, воспитаем… токо костерок запалим… – люди его злобно посмеивались, огонь они разводили практически у входа в церковь.

– Какой костерок? Зачем костерок?

– Клин клином, слыхал про такое? – глазки лесоруба заблестели статью – Сам мне плачешься, сколько он домов пожёг, а?

И тут батюшка засмеялся. Истерически, весело. От разбитой губы потянулась кровавая слюнка, осела на всклокоченной бороде. Лесоруб опешил.

– Ты чо, Миша?

– Слыхали, люди… огнём-то… Беса-то нашего…

За треском горящих досок раздавался гул смешков.

– Чего смешного… – огрызнулся лесоруб.

– Хотите… ох… хотите я вам лучше розгов… от них и то толку больше…

Лесоруб схватил тщедушного священника. Батюшка перестал смеяться, аж икнул от испуга.

– Отвечай!

Тут из толпы выскочил Порфей.

– Нету его, господины Лесорубы, от цепи как-то отцепился, да видимо сбежал, – врёт и не краснеет – Теперь в лесу его ищи-сыщи.

Батюшка на это только кивнул в ответ. Он с самого начала знал. Нет, он сам Порфея и послал меня освободить. Видать сразу всё понял про этих лесорубов, а сам стоял тут, тянул время…

– Чо-то тут не то, Миша… чуйка подсказывает — за нос меня водишь, да?

– Что вы, господин Спинолом, как можно! Я бы никогда…

И тут лесоруб с силой бухнул батюшку о землю. Тот как упал, так остался лежать. Вдруг стало так тихо. Гиреевцы, кто как стоял, так и замерли. Что же вы стоите, трусы! В реальность происходящего верилось с трудом. Всё это походило на бредовый странный кошмар. Лишь в одном я сейчас был уверен. Эти ублюдки сейчас будут огребать.

– Эй ты, дерьморуб!

Я поднялся во весь рост. Жар охватил всё тело. Из-под ногтей повалил дымок. Собственное дыхание обжигало. Не верится, что меня так задела расправа над самым дерьмовым папашей на свете.

– Ты ещё кто такой? – Щурясь, главный лесоруб поднял голову к крыше.

– Бес! Ты почему здесь? Сказано тебе было – проваливай в лес! – Порфей на коленях сидел у тела батюшки.

– А-а, так вот ты какой… – Спинолом ухмыльнулся, – Признаться, я большего ждал.

– Я от вас тоже.

Спинолом оглядел свой наряд лесоруба. Посмеялся и ощерился широкий желтозубой улыбкой.

– Слухай, про всё что я тут говорил – это я так, для виду, на деле мне в банду… – другие лесорубы загоготали – Отряд, то есть, нужны парни вроде тебя, что думаешь?

– Думаю, что у тебя полный рот говна – даже досюда пасёт.

– Смело базаришь, а вон как высоко забрался. Спуститься слабо?

– Да пожалуйста.

В следующий миг я уже летел вниз. Этот дерьморубящий кусок дерьма продолжал улыбаться, когда моё колено влетело прямиком в дерьмозубый рот. Очень больно вот так падать с высоты. Но уверен, ему было больнее.

Как следует приложиться не удалось. Зубы я ему напрочь снёс, но черепушка уцелела. Прежде, чем кто-либо успел опомниться, я постарался нанести по тупой жирной роже, как можно больше ударов. Не знаю, как быстро на меня налетели другие, но когда меня повалили на землю, рожа у Спинолома уже вся была расквашена.

Тут же посыпались удары. Целый град. Месили кто-куда и невпопад, мешали друг другу, но месили на совесть. Видимо, это конец.

– Фтоя-а-а-а-ать!

Спинолом пошатываясь поднялся на ноги.

– Эта фкотина у меня так пвофто не отделаепфа…

Всё тело гудело от ударов. Я чувствовал, как под глазами наливаются огромные фингалы. Несколько зубов шаталось во рту. Меня схватили за подмышки, связали и бросили в пыль рядом с папашей. Тот уже очухался.

– Чего ж ты не убежал, мелкий поганец?

– Иди ты нахер! Не сбежал, потому что я не трус, вот и всё!

Спинолом постепенно приходил в себя. С каждой минутой он становился всё злее и злее.

– Тфарь, фука! Фу-у-ука! Тфарь! Нафколько фсё пвохо? Феркало мне! Быфтро!

Один из лесорубов опасливо поднёс ему зеркало. Тот почти сразу разбил его оземь.

– Фсех сюда, Быфтро!

Подчинённый лесоруб тут же вскочил на коня и помчал прочь. Спинолом обернулся ко мне, в глазах его поблескивали чёрные огоньки. Ублюдок прямо-таки жаждал мести.

– Ну фто, поиграем, Бес.

Он подошёл к разведённому костру и мощным пинком разметал пламя в сторону церкви. После чего отряхнул дымящийся ботинок и с мрачным удовлетворением глядел, как огонь начал пожирать дом господень. А также и мой с Батюшкой Михаила дом.

– Слушай сюда, Бес… послушай меня очень внимательно… – батюшка говорил сбивчиво, – Тебе нужно найти камень…

– Чего?

– Вода… прыгай в купель…

Огромной кованый ботинок врезался прямо в живот. Меня стошнило. Не успел я опомниться, как ублюдок поднял меня высоко над землёй и с ужасающим хрустом разбил о собственном колено, как глиняную вазу. Ну да, конечно, он же Спинолом. Больше мне не доведется бегать по лесу…

– Моли о пощаде!

– Я молю… – Спинолом поднёс ухо поближе – Лишь о том… – мысли в голове путались, но я точно знал, что хочу сказать, – Чтобы ты перестал жрать говно! Пасёт, сил нет…

Огромная лапища обхватила предплечье, подняла меня над землёй. Следующие слова Спинолом выговаривал тщательно:

– Любишь огонь, сучёныш? Наслаждайся.

Со всего размаху Спинолом, этот огромный кусок дерьма, закинул меня прямо в раскрытые двери церкви. И меня поглотило пламя.

Как же это, оказывается, страшно – гореть. Огонь никогда не казался мне опасным. Но даже лучший на свете пловец испугается, если окажется один посреди океана. Именно так я себя ощущал. Пловцом посреди моря огня.

Это правда, пламя никогда не касалось меня. Несколько раз по моей вине происходили пожары. И каждый раз я выходил из горящей избы без единого ожога. Был это божественный дар или самое обыкновенное везение? Кто знает…

Самое большее, на что я решался – разок сунул руку в раскалённые угли. И то, всего на мгновение. Боли тогда вроде не почувствовал, но все волосы на руке опалило. И всыпали мне тогда по первое число за такой фокус.

Папашка что-то странное говорил о воде. Вода… В купели есть вода! Почти кипяток, но разве приходится выбирать? И я пополз. Языки пламени окружали со всех сторон. Никогда ещё они не вызывали у меня такого ужаса. Вся церковь горела.

Я полз так быстро, как только мог, но огонь двигался быстрее. Одежда, волосы на голове и на теле, верёвки на руках, даже ресницы – всё вспыхнуло. Уже на пол пути боль стала нестерпимой. В голову начали лезть мысли о том, что лучше уж просто остаться лежать на месте. Но я посылал такие мысли куда подальше. Это были тупые мысли. Один хрен я покойник, так почему бы помереть, пытаясь сделать хоть что-то?

Наконец, схватившись за край купели я поднял тело с пола. Вода бурлила и пенилась, прямо-таки кипела. Так и не придумав ничего лучше, я с силой швырнул себя внутрь. Вместо того, чтобы медленно и мучительно сгореть в огне, я медленно и мучительно сварюсь в грёбаной святой купели! Спорить не буду, решение гениальное.

Чего я ещё не буду делать, так это пытаться сравнить, что хуже: огонь или кипящая вода. Хотя нет, вода хуже. Намного! Судя по всему, ко огню у меня действительно имелась повышенная устойчивость. И теперь я точно знал, что к кипящей воде никакой устойчивости у меня не имелось.

Всё это длилось какое-то мгновение. Или, быть может, целую вечность. Наконец, я увидел нечто на дне купели. Будто бы раскалённый кусок металла, который упрямо отказывался затухнуть. Отчаянным последним рывком я нырнул в кипяток, чтобы достать чёртову штуку. Камень был холодным, как лёд.

Как странно. До этого всё тело горело от боли. Ну, потому что я буквально горел. А теперь… ничего. Может, у боли есть предел? Если её становится слишком много – уже и не ощущаешь ничего. Нет, в таком случае чувствительность бы была нулевая. А я кое-что начал чувствовать. Свои ноги.

Я вылез из купели, пальцы зарылись в пылающие угли. Может, мне так больно, что я попросту забыл о том, что позвонок раздроблен? Тупость. Скорее, просто нервные окончания уже сгорели. Вот это уже хорошее предположение. Жаль неверное. Ведь если так, то и приятных ощущений я бы тоже не испытывал. А мне, в целом, было довольно приятно. Огонь обволакивал кожу. Проникал сквозь поры, смешивался с кровью. Нет, моя кровь и была огнём. Я сам – огонь.

Нет, это всё камень. Он пульсировал в руке, будто сердце. Поглощал жар, отдавал его мне. Так значит, ты и был нашим гиреевским чудом?

Оттолкнувшись от пола я чуть не подлетел до потолка. И без того некрупная моя тушка вдруг стала лёгкой, как пушинка. Каждая крохотная частичка тела смеялась и плясала как маленькие язычки пламени. Мне и самому захотелось смеяться. И я смеялся. Изо рта вырвался прерывающийся гул — будто кузнечные меха быстро-быстро распаляли угли.

Церковь полыхала. Люди снаружи засуетились. Послышались испуганные крики. Спинолом осторожно подошёл к объятому пламенем порогу. Он закрывал лицо руками. Жар был нестерпимый. Я был частью этого жара. Потрясающе.

Ну что, урод, погнали реванш?

В следующий миг я с плеча влетел в огромную жирную грудину Спинолома. Тот загорелся как солома, отлетел в сторону, принялся вопить и кататься из стороны в сторону.

Ко мне подскочили лесорубы-шестёрки. В глазах — ужас. Для них я выглядел настоящим дьяволом. Может, я и есть дьявол? Хотя нет, много чести. Скорее, так, просто…

– Бес! Задай этим прохиндеям! – раз в год даже дерьмовый папаша может сказать что-то толковое.

Подскочив к первому лесорубу я с силой зарядил тому по куполу. Видимо, и силы, и скорости у меня заметно прибавилось, потому как тот, даже не успел среагировать. Он рухнул навзничь. Я засмотрелся на то, как редкая бородка догорала на его лице.

Тут я почувствовал лёгкий укол в спину. Из груди торчал наконечник кинжала.

– Я убил его! Убил!

Недолго думая, я повернулся к обидчику и обхватил руками. Запахло горелой кожей и мясом. Лесоруб верещал от боли, а после принялся вопить. Крики быстро сошли на нет.

Я обернулся к оставшемуся лесорубу. Тот больше не выглядел такими довольными и грозным как накануне.

– Бу! – звук собственного голоса ужасал и потрясал одновременно. Раскалённый воздух гудел, будто слова вырывались из доменной печи, а не из моего рта.

Я хотел разозлить его, чтобы тот собрал яйца в кучу и уже напал. Вместо этого лесоруб засверкал пятками, даже о лошади позабыл, впрочем, я сейчас ни одной не видел. Что же, не могу его винить.

И остался лишь он. Мой неудавшийся губитель. Зелёный плащ исходил дымом. Спинолом лежал на земле, постанывал от боли. На лице алел крупный ожог.

– Убью тебя, фука… убью…

Я взглянул на камень. Тот словно сросся с рукой. Он требовал больше топлива. Больше огня. Я перевёл взгляд на старую церковь. Трудно было назвать это место любимым домом. Но и ненависти к нему я тоже не питал. Может, получится спасти хотя бы то, что осталось?

Я направил ладонь в сторону пожарища. И камень взвыл от удовольствия. Сами собой многочисленные очаги принялись затухать. Рука пошла трещинами. Не могу больше! Надо прекратить! Но камень мне этого не позволял. Его жажда отражалась во мне, словно я был лишён воды целый месяц, а теперь окунулся в реку с чистейшей родниковой водой. Остановиться было невозможно.

Наконец, во всей церкви не осталось даже одного тлеющего уголька. Камень поглотил всё. Он раскалился до бела и теперь сиял так ярко, что больно было смотреть. Камень пытался делиться жаром со мной, но я отказывался. Тогда он разозлился. Чёртовой штуке было невдомёк, что от такого меня попросту сотрёт в порошок.

Нужно было как-то избавиться от всей этой мощи. Я направил руку прямиком на Спинолома. Нет, от такого удара пожар перекинется уже на всё Гиреево. Вместо этого я поднял руку и, наконец, высвободил скопившийся заряд.

Пламенный столп взметнулся к небу и раскидал облака. На мгновение стало ярко-ярко, а затем краски выцвели. Всё вокруг стало серым, безжизненным. Или это только я? Пляшущих огоньков внутри больше не осталось, в руке лежал холодный обсидианово чёрный камень. Но это не важно. Прямо сейчас ничего не важно. Пора было заканчивать. И я двинулся прямиком к этому вонючему ублюдку, Спинолому.

Тот уже стоял на своих двоих. Впрочем, довольно нетвёрдо. Из-за пазухи он достал лесорубские топоры. Только тут до меня дошло, что другие лесорубы почему-то таких не имели. Это оружие таит в себе смерть. Так говорят. Впрочем, пока что всем остальным слухам о лесорубах верить не приходилось.

Народ покинул соборный холм. Почерневшая церковь исходила дымом. Как и трупы лесорубов. Мы стояли друг напротив друга. Пророкотала молния. Сгустились тучи. Повалил дождь.

Удивительно, как быстро оказывается можно завести смертельного врага. Он избивает твоих близких. Ты выбиваешь ублюдку зубы. Он ломает твою спину, а ты оставляешь ему мерзкий шрам в пол хлебала. Вот бы с друзьями это было также просто. Спинолом бросил топоры на землю и понеслась.

Наша драка – а точнее, неуклюжая потасовка двух полудохлых засранцев – длилась довольно долго. Мы обменивались тычками, валяли друг друга в лужах грязи и собственной крови. Когда сил не оставалось, материли один второго последними словами.

В какой-то момент мне удалось повалить гада. Или он просто поскользнулся, не знаю. Я взгромоздился на здоровенную тушу, молотил куда попало руками, пока он не затих. Тут-то до нас донеслись оклики. До этого их заглушал дождь и собственное сбивчивое дыхание. Это кричали люди, и недобро так кричали. Из-за стены дождя начали появляться фигуры в зелёных плащах. Все вооруженные, злые. Я уже начал обдумывать пути отхода, как вдруг почувствовал холодок чуть пониже груди, взглянул вниз и увидел широкий длинный порез. Этот ублюдок нащупал в грязи свой топор и ударил наотмашь.

Остатки сил тут же покинули меня. Я завалился на бок, не в силах пошевелиться Спинолом поднялся, осторожно отёр топор от грязи. Не было никаких речей. Мы оба слишком сильно устали. В конце концов, он одержал верх. Сейчас всё закончится.

И тогда я увидел его. На подступах к холму поодаль от зелёных плащей стоял здоровенный мужик. Не знаю почему, но я тут же для себя решил, что он не с лесорубами. Белобрысая косматая борода, вся в колтунах, почти полностью закрывала лицо. Насквозь мокрая грязная грива таких же светлых волос доставала по плечи. Кустистые брови так сильно нахмурены, что в собравшихся морщинах пролегали целые ручейки. Тело – прямо-таки скала. Он молчаливо стоял под дождём и взирал на нас со Спиноломом. И ко всему прочему был в чем мать родила.

Что же, не самая странная вещь за день.