Я подобрала Тёмного Лорда

Алый след, будто сотканный из застывшего света заката, извивался между корней многовековых дубов. Он был похож на причудливую кровеносную артерию самого леса, пульсирующую тихой магией. Это было одно из моих любимых заклинаний — «Путь к дарам земли». Оно никогда не вело к сокровищам или славе, зато безошибочно указывало дорогу к тому, что было нужно здесь и сейчас: к корешку целебного мандрагоры, к серебристым листьям лунной полыни, а сегодня — к солнечным бутонам золотарника.

Я шла не спеша, с наслаждением вдыхая влажный, пряный воздух, напоенный ароматом хвои и прелой листвы. Мой посох, вырезанный когда-то из ясеня, что рос на границе миров, мягко постукивал о землю. На его конце, подобно плодам волшебного растения, покачивались три магических камня — молочный лунный камень, тёмно-синий лазурит и испещрённый прожилками агат. При каждом шаге они тихо позванивали, словно перешёптываясь на своем древнем, непонятном мне языке. Этот мелодичный перезвон был звуком моего одиночества, моим спутником вот уже много лет.

Алый след привел меня на небольшую, залитую солнцем поляну. Здесь, у подножия старого валуна, поросшего мхом, целая россыпь золотарника тянула свои кисти к небу, словно пытаясь поймать и удержать частички солнечного света. Я не стала срывать всё подряд — старые привычки берут своё. Я аккуратно срезала лишь каждое третье растение, оставляя остальным возможность цвести и размножаться дальше. Лес щедр к тем, кто не забывает благодарить его.

Развязав у пояса холщовый мешочек, я уложила внутрь душистые стебли. Лишь затем я разжала ладонь, и алая дорожка дрогнула, рассыпалась на мириады искр и исчезла, словно её и не было. Заклинание было окончено.

Достав из складок платья потрёпанный листок с печатью Гильдии авантюристов, я вновь пробежалась глазами по строке: «Золотарник солнечный, 20 стеблей. Для зелья укрепления духа. Награда: 15 серебряных». Заказ простой, почти что ученический. Но именно такие просьбы и грели мне душу. Собирать травы для лекарей, находить потерянные безделушки, помогать отыскать сбежавшего питомца — в этой малой магии была своя, особая правда. Она помогала конкретным людям здесь и сейчас, в отличие от громких битв моего сына где-то там, на размытых границах королевств.

Мысль о сыне вызвала в груди привычную смесь безмерной гордости и тихой, ноющей грусти. Каэл… Он стал великим героем, грозой армий Тьмы, живым щитом, заслонившим этот мир от порчи. И он же, мой мальчик, ежемесячно присылал мне столько золота, что хватило бы на безбедную жизнь в столичном особняке. В его письмах, коротких и сдержанных, сквозь строчки о победах и стычках я читала одно: «Мама, ты в безопасности. У тебя есть все». Он дарил мне покой, отвоевывая его для всех, но в его щедрости была и пропасть между нами. Он содержал меня, как содержат дорогую, но бесконечно далёкую реликвию.

Я снова сунула руку в мешочек, перебирая пальцами шершавые стебли. Деньги… Они не были мне нужны. Но магия, как и мышца, без дела дряхлеет и атрофируется. Вот почему я, отставная придворный маг, а ныне просто «лесная ведунья», всё ещё таскаю эти листки со стойки Гильдии. Любое заклинание, даже самое простое, — это диалог с миром, тонкая настройка внутренних струн. Я боялась этого молчания, этой ржавчины, что могла покрыть мою душу, если я перестану шептать заклинания и слушать, как камни на посохе отвечают мне тихим перезвоном.

Собрав мешок, я тронулась в обратный путь, в город. Дорога шла под уклон, и вскоре меж деревьев заблестели крыши Алвендейла, уютно расположившегося в долине реки. Погода и впрямь была чудесной. Воздух, еще прохладный в тени леса, на солнце прогревался, становясь ласковым и обволакивающим. Солнце пригревало спину, а с лугов доносился пьянящий запах цветущего донника. Так и хотелось сойти с дороги, прилечь на траву и смотреть, как облака плывут в синей бездне, забыв о заказах, Гильдии и даже о великой судьбе собственного сына.

Но привычка оказалась сильнее. Я побрела по мощёным улочкам, кивая на ходу знакомым торговцам. Гильдия авантюристов располагалась на центральной площади, в старом, но крепком здании из тёмного камня, над дверью которого висел щит с перекрещенными мечом и посохом.

Внутри царил привычный гомон — звон монет, смех, споры о разделе добычи. Воздух был густ от запахов пота, кожи и жареного мяса. Я проскользнула к стойке, где за толстыми гроссбухами, как всегда, сидела Элис.

— Миссис Селенра! — ее лицо озарилось искренней, теплой улыбкой. Элис была похожа на солнечный зайчик в этом мрачноватом месте. — Уже вернулись? Нашли ваши цветочки?

— Нашла, дорогая, — я положила на стойку туго набитый мешочек. — Вот, полюбуйся.

Элис развязала шнурок и, заглянув внутрь, одобрительно кивнула.
—Идеально! Свежие, полные сил. Мастер Горм будет доволен. Его зелья с вашими травами всегда получаются на славу.

Она отсчитала пятнадцать серебряных монет и протянула их мне. Я взяла, даже не глядя, и сунула в кошель.

— Как твоя мама? — спросила я, присаживаясь на высокий табурет. — У неё спина лучше?

— О, спасибо, что спросили! — глаза Элис засветились ещё ярче. — Тот мазок, что вы ей в прошлом месяце дали, творит чудеса! Говорит, будто лет тридцать сбросила.

Мы поболтали ещё несколько минут о простых, житейских вещах: о новых рецептах Элис, о том, как её младший брат наконец-то решился сделать предложение дочери пекаря, о предстоящем празднике урожая. В этих беседах не было ни магии, ни демонов, ни судьбоносных пророчеств. Была просто жизнь. Та самая, за которую сражался мой сын, но которую почти забыл, что значит — жить.

Попрощавшись, я вышла из шумной Гильдии обратно на залитую солнцем площадь. В руке я сжимала монеты — символ выполненной маленькой работы. А в душе теплилось странное спокойствие. Пока я могу шептать заклинания, чтобы находить солнечные цветы, пока камни на моем посохе тихо перешёптываются, а милая девушка за стойкой может улыбаться каждый день — я всё ещё здесь. Я не реликвия. Я — часть этого мира. И, возможно, именно в этих малых делах и таится та самая, настоящая сила, способная удержать Тьму куда надёжнее, чем любой занесённый меч.

Мне нравилась эта спокойная, размеренная жизнь. В ней был свой ритм, своя мелодия, похожая на неторопливую песню ручья. Проснуться под щебет птиц, собрать травы под шёпот магического посоха, помочь горожанам их мелкими бедами — в этом была простая, но несомненная гармония.

И всё же, даже в самые насыщенные дни, в самом сердце тишины жила легкая, ноющая нота. Я скучала по сыну. По тому, как его смех заполнял наш дом, каким сосредоточенным становилось его лицо, когда он впитывал мои уроки, по теплу его рук, когда он, уже почти взрослый, обнимал меня на прощание. Его письма были редки и лаконичны, как военные сводки: «Я жив, здоров, враг отброшен. О тебе молюсь. Прислал денег». Я хранила каждый клочок пергамента, вчитываясь в каждую буковку, пытаясь разглядеть между строк того мальчика, которого растила.

Одиночество — странная штука. Оно не громкое и пустое, как заброшенный зал. Оно тихое, и оттого его хорошо слышно даже в толпе. Я была окружена людьми. Меня знали в лицо, со мной здоровались, благодарили за помощь. Но между мной и ими лежала незримая стена — стена моей крови и моей судьбы. Я была небольшой знаменитостью в Арвендейле, но не по своей воле. Все смотрели на меня и видели не просто Илвиру, лесную ведунью. Они видели мать Героя Света, того, кого сама богиня избрала своим мечом.

Иногда, проходя по рынку, я ловила на себе восхищенные, а порой и робкие взгляды. «Смотри, это его мать», — шептались за моей спиной. Это благоговейное отношение было мне в тягость. Я не рожала героя для легенд. Я рожала мальчика, чтобы любить его.

Магия Света — древнее наследие эльфов — текла в наших жилах, бледным ручьем во мне и могучей рекой в моем Каэле. Мы, полукровки, были живым мостом между мирами, но мост этот мог быть и узким, и широким. Во мне магия была тихим свечением, способным исцелить рану, осветить путь, оживить увядший цветок. В моём сыне — это было ослепительное сияние, способное обратить в пепел полчища тьмы. Я гордилась им, его силой, его даром. Но иногда, в самые тёмные ночи, я ловила себя на мысли, что предпочла бы видеть его просто сильным — сильным достаточно, чтобы защитить себя, но не настолько, чтобы его груз был неподъёмен для одного человека.

Меня, дочь скромного лекаря и эльфийки-отшельницы, с детства учили простой истине: сила дана не для господства, а для помощи. Сила — это возможность протянуть руку тому, кто слабее. Поднять упавшего. Утешить плачущего. И этому же я учила своего Каэла. Я водила его за руку по нашей лесной опушке и показывала, как лечить сломанное крыло птицы, как отыскать заблудившегося ребенка, как делиться последней лепёшкой с странником. «Доброта, сынок, — говорила я ему, — это не слабость. Это единственная сила, которая имеет значение в конце долгого пути. Меч может сокрушить врага, но только доброе сердце может победить вражду».

Я смотрела, как он впитывает эти уроки, как его серьезные глаза загораются, когда ему удавалось помочь. Я верила, что заложила в него прочный фундамент, что бы ни готовила ему судьба.

И теперь, глядя на свои руки, способные лишь на малую магию, я надеялась, что главный урок он усвоил. Что где-то там, на залитых кровью полях, сжимая в руке посох, извергающий сокрушительные молнии, он помнит не только о том, как уничтожать, но и о том, как защищать. Как беречь. Как жалеть.

Потому что я, его мать, была слишком слаба, чтобы сражаться с демонами. Но я была достаточно сильна, чтобы верить, что даже в сердце величайшего героя света, зажженного богиней, всё ещё теплится крошечное пламя простого человеческого добра, зажжённое его матерью. И это пламя, я знала, могло согреть его в самые холодные ночи и не дать ему самому превратиться в бездушное орудие, в холодное подобие тех, с кем он сражался.

Вернувшись в свою лесную обитель, я не могла усидеть на месте. Тишина, обычно такая желанная, сегодня казалась слишком громкой, и в ней слишком явственно отдавалось эхо мыслей о сыне. Чтобы заглушить их, я решила обратиться к тому, что всегда было моим верным утешением и якорем — к магии.

Из дорожного мешка я извлекла недавнее приобретение, купленное у заезжего торговца за пару серебряных монет. Небольшой гримуар в потёртом кожаном переплете с потускневшими серебряными тиснениями. Он не пах ни мощью, ни древними тайнами — лишь пылью и чернилами. Но именно это и привлекло меня. Его название гласило: «Хроматический Камертон: Гармония Воды и Света». Это не была магия битв или исцеления. Это было искусство.

С посохом в руке я углубилась в чащу, туда, где лес становился старше и мудрее, а воздух звенел от первозданной тишины. Я нашла небольшой ручей, низвергавшийся каскадом по мшистым камням в хрустально-чистую заводь. Это было идеальное место.

Устроившись на мягком ковре из мха, я раскрыла гримуар. Страницы испещряли не сухие инструкции, а скорее поэтические метафоры и изящные диаграммы, напоминавшие застывшие танцы световых лучей.

Как рождалась магия, согласно гримуару:

Первое. Внутренний Резервуар. Сначала нужно было найти внутри себя источник магии. Для меня, полуэльфийки, это было похоже на прислушивание к тихому, ровному свечению в груди — тому самому ручейку эльфийской крови, что тёк во мне. Я сосредоточилась, отбросив все лишнее, и ощутила фамильярное тепло, пульсирующее в такт сердцу.

Второе. Образ, а не Слово. Ключом к этой магии был не громоподобный заклинательный возглас, а живой, яркий мысленный образ. Гримуар наставлял: «Ты не приказываешь воде измениться. Ты предлагаешь ей облачиться в новый наряд, и если твое намерение чисто, а образ ярок, вода с радостью согласится».

Третье. Эмоция — это Краска. Цвет не был абстракцией. Он рождался из эмоции. Чтобы получить алый, нужно было вспомнить жар любви или ярости; для лазурного — ощутить бездонную глубину спокойствия или легкую грусть; для изумрудного — почувствовать свежесть леса после дождя или щемящую нежность.

Я закрыла глаза, отринув шёпот листвы и песню ручья. Внутренний свет в груди начал мягко струиться по жилам, достигая кончиков пальцев, сжимавших посох. Магические камни на его конце отозвались — их тихий перезвон стал чуть громче, ритмичнее, словно настраиваясь на мою вибрацию.

Затем я начала творить образ.

Я выбрала золотой.

Я не просто представила цвет. Я вызвала в памяти ощущение теплых солнечных лучей на коже в погожий день. Вспомнила, как свет играет в медовых сотах. Как сияют монеты, подаренные сыном, — не как символ дани, а как знак его заботы. Я наполнила образ чувством тихой, светлой радости, благодарности за этот мирный миг.

Моё дыхание замедлилось. Я почувствовала, как накопленная энергия плавной, ласковой волной перетекает из меня в посох. Кончик посоха начал мягко светиться тёплым, солнечным сиянием. Я протянула руку, направив его на струю воды, падающую с камня.

И случилось чудо.

Магия выплеснулась не ослепительной вспышкой, а тонким, изящным лучом света, похожим на кисть художника, окунутую в жидкое солнце. Он коснулся потока, и чистая вода не окрасилась грубо, будто чернилами. Нет. Она сама начала излучать золотое сияние изнутри. Каждая капля, каждая пузырящаяся молекула будто впитала в себя частичку того солнечного образа, что я родила в своей душе. Водопад превратился в струящийся поток расплавленного света, искрящегося и переливающегося, словно живая лава. Он не потерял своей прозрачности — он стал светоносным, сияющим существом, танцующим под неслышную музыку.

Я затаила дыхание, завороженная зрелищем. Это было не насилие над природой, а сотрудничество с ней. Диалог. Гармония.

Опустив посох, я позволила заклинанию рассеяться. Сияние померкло, и вода снова стала просто водой, прозрачной и звонкой. Но в моей душе остался след от этого чуда — теплый и радостный.

Краем глаза я заметила, что не только меня заворожила эта магия.

На опушке, в тени старого вяза, стоял он. Маленький мальчик в тёмных, поношенных одеяниях, сливавшихся с древесной корой. Его волосы были чёрными, как смоль, а кожа бледной, почти фарфоровой. И все бы ничего, будь он просто бездомным ребенком из города, если бы не детали, заставившие мое сердце на мгновение застыть.

Над его висками, в гуще чёрных волос, изящно изгибались два маленьких, почти игрушечных рожка. А из-под потёртой ткани одеяния высовывался гибкий хвостик с заострённым кончиком. На фоне яркой, сочной зелени он смотрелся как тёмное пятно туши, случайно упавшее на шедевр природы.

Он был совсем маленьким, на вид четыре годика. И стоял, не шелохнувшись, уставившись на меня своими огромными глазами. Они тоже были тёмного цвета, большими и бездонными, словно два крошечных затмения на его бледном личике.

Он не произносил ни звука, просто смотрел, зачарованный, на то место, где секунду назад струился водопад из жидкого света. Его хвост, казалось, жил своей собственной жизнью: он медленно, почти задумчиво, подрагивал, а затем, словно кошка, увидевшая птицу, резко дёргался вверх-вниз, с легким шуршанием ударяясь о стебли травы.

Внутри меня всё оборвалось. Разум закричал тревогу. Демон! Отродье Тьмы! Опасно!

Но глаза... Эти детские, полные наивного изумления и тихого восторга глаза, смотрели на меня не с ненавистью, а с чистым, неподдельным любопытством. В них не было ни капли зла. Только удивление перед увиденным чудом.

Внутри меня всё замерло. Не от страха — от полного, абсолютного недоумения. Вся моя жизнь, все знания полученные опытом, почерпнутые из древних фолиантов и рассказов странников, сталкивались с одним непреложным фактом: демоны — это воплощенная угроза, могучие воины Тьмы, чьи копыта сотрясают землю, а крылья затмевают солнце. Я видела леденящие душу образы их грозного облика, их пламенеющих глаз и голосов, похожих на скрежет камня. Но никто — ни один манускрипт, ни одна баллада — никогда не упоминал... детей.

Передо мной стоял не воин, не чудовище. Стоял ребёнок. Маленький, хрупкий, с большими глазами, в которых читалась лишь робкая заворожённость. Мои пальцы инстинктивно разжали посох. Как можно поднять оружие на то, что выглядит так... беззащитно? Легенды говорили мне о демонах-завоевателях. Но они ничего не сказали мне о том, где спят их младенцы, кто поёт им колыбельные и почему этот, заблудившийся в светлом лесу, смотрит на магию с таким наивным изумлением, словно впервые видит не разрушение, а чудо.

Или может это ещё одна извращённая ловушка демонов?

Я медленно, чтобы не спугнуть, повернулась к нему лицом. Мои пальцы снова сжали посох, но я не поднимала его. Я просто смотрела на него так же, как он смотрел на меня.

— Тебе понравилось? — тихо спросила я, и мой голос прозвучал непривычно громко в лесной тишине. — Золотая вода?

Мальчик не ответил. Он лишь чуть склонил голову набок, словно прислушиваясь к звуку моих слов. Его золотые глаза широко распахнулись, а хвост замер в воздухе, изогнувшись вопросительным знаком.

В этот миг он не был воплощением зла или предвестником апокалипсиса. Он был просто ребёнком, случайно наткнувшимся на волшебство. И моё сердце, вопреки всем доводам разума, не могло увидеть в нём врага. Оно видело лишь одинокого, испуганного малыша, который, как и я, был очарован красотой.