Я помню...

Я помню...
Заводчика Драконов звали Эайнайт. И он был хром, повредил по глупости в молодости ногу. Вылечить можно было без труда, но он не позволил – сказал, чтобы не забывать о своей глупости, о полученном уроке. Он был один из немногих, умеющих обращаться с животными. Со всеми тварями Арты. Почти со всеми – потому и был хром.
Мы слышали про драконов, но ещё их не видели, так как они ещё не родились, зрели в яйцах. Именно их и позвал меня посмотреть Эайнайт.
Огромная пещера, сталактиты и сталагмиты хрустальными колоннами разбрасывают радужные блики от светилен. Воздух тёплый и влажный, полон странных запахов. Никогда таких раньше не ощущал.
На каменных стеллажах ряды предметов. Округлых и необычных. Не больше головы эллери размером.
"Это яйца драконов", – говорит Эайнайт, – "вот это – Драконы Земли".
Яйца – гранёные, как кристаллы, шары, словно из чёрного обсидиана, блистающие вкраплениями слюды и покрытые таинственным узором белых прожилок, подобно мрамору. Они источали запах земли и мокрого песка.
"Это – Драконы Огня".
Яйца – словно угли костра в шаровидном стеклянном сосуде. Переливаются багровыми и оранжевыми всполохами. Источают жар и запах горячего металла.
"Это – Драконы Воды".
Яйца – словно огромные капли, жидкие и твёрдые одновременно, и вроде прозрачные, но что внутри – не видно. По поверхности пробегает зыбь, как будто гладь озера под ветром. Источают свежую прохладу и запах дождя.
"Это – Драконы Воздуха".
Шарообразные сгустки клубящегося тумана. Твёрдые, словно камень, как и другие, но кажущиеся зыбкими и воздушными. Пахнут грозой и горной свежестью.
Заворожённый, гляжу на ряды яиц, на их грозную красоту, ощущая мощь, таящуюся в них.
"Правда, – это самое прекрасное, что есть в мире?" – спрашивает меня Эайнайт. И я с ним соглашаюсь. И ощущаю в голове музыку. Таинственную, полную волшебной силы, она ускользает, и я пытаюсь её ухватить. Но тщетно. Как давно это было...
Но я помню....

Я помню Лаан Гэлломэ.
Дом из резного дерева. И настолько искусны были руки мастера, построившего его, что казалось, будто вырезан он из янтаря. Ибо в солнечные дни источало дерево внутреннее тёплое свечение. Дверь его была украшена перламутром, а окна – цветными искусными витражами с изображениями цветов папоротника в переплёте из серебра.
И жила в этом доме девочка – дитя Эллери Ахэ. И была она очень искусна в плетении из трав и цветов различных украшений. Из-под её рук выходили невероятной красоты венки, колечки и браслеты. Но ничего из этого она не носила, и никому не дарила. И когда её спрашивали: "Почему?", она отвечала – "Это подарок для Тано". И однажды она по обыкновению сидела на лужайке, и плела венок из ромашек и одуванчиков.
И мимо проходил Он. Увидел её и обратился: "Здравствуй, дитя".
И она лишь с детским испугом глядела на Него, и не могла проронить ни слова.
Тогда он тепло улыбнулся: "Какой красивый венок! Можно мне примерить?"
Она робко, как лесная лань, подошла к нему, держа венок на вытянутых руках. И так волновалась она, что трепетали лепестки ромашек. Он склонил голову перед ней, и девочка была подобно пушинке одуванчика, готовая улететь с первым порывом ветра. Торжественно и робко, словно боясь, что это наваждение, сон, она аккуратно возложила венок ему на голову.
"Это подарок", – беззвучно шевеля губами, произнесла она.
"Что?"
"Это подарок, Тано." – чуть громче.
"Благодарю, дитя. Это самый лучший подарок в моей жизни", – улыбнулся он ей. И, повернувшись, пошёл вниз с пригорка, весь высокий, строгий, чёрный – и с легкомысленным венком из ромашек на голове. А она глядела ему вслед и плакала, и то были слёзы радости и счастья.
И она помнила этот день. Но она выросла, и судьба её была более печальной, чем у других Эллери Ахэ. И память о том дне была ею потеряна, ибо звали её Элхэ.
Но я помню...

Помню, в Аст Ахэ была середина осени, и вечером, когда было темно, на землю лёг первый снег. Все жители твердыни высыпали во двор, и дивились, как снег волшебно искрится и переливается, отражая радужное сияние, полотнищами колыхающееся в тёмном небе. И все, как дети, бросились играть в снежки, и двор был полон их чистым смехом, беззлобными подначками и весёлыми песнями.
Мимо проходил Тано, вместе с Ортхэннером. И чей-то снежок случайно угодил Мелькору в грудь. Во дворе повисла неловкая тишина, все замерли, глядя на Тано. А он вдруг улыбнулся, зачерпнул снега, и, ловко слепив снежок, запустил его в Ортхэннера. И бросился прямо в толпу, смеясь и осыпая всех снежками.
Все вновь продолжили веселье, а Ортхэннер несколько мгновений стоял изумлённо: ТАНО, а веселится как ребёнок! Но, заразившись общим весельем, и издав воинственный клич, тоже бросился в снежный бой.
И Тано был прекрасен в своём искреннем веселье, и даже шрамы на лице не портили его красоты, Он был как дитя. Где-то, в пылу борьбы, потерял перчатки, но его обожжённые руки, казалось, вновь исцелились от снега, и боль в них утихла. Волосы его намокли и липли к лицу. Он был как мы. Как дитя Арты. Это был чудесный осенний вечер.

Я помню Сады Лориэна. Воспоминания преследуют меня по ночам. Чёрное-белое, контрастное. Чёрная земля, белое небо. Серое смешение цветов между ними. Деревья и кусты стремятся ввысь, текучие, словно разводы и струи серебрянной краски, вливаемой в быстрое течение реки. Словно рисунок из чёрной гуаши полили водой, и она потекла вверх. Чёрное, белое, серое, и безмолвное. Но стоит прикоснуться к дереву, как оно застывает, принимает форму, словно испуганное прикосновением. Как в детской игре "Замри!". Чёрное, белое, серое. И нет больше других цветов. Нет даже памяти о них. И звуков нет. Тишина и безмолвие. И меня нет, хотя я могу видеть и осязать, прикасаться к деревьям. Но я не вижу тела, не вижу рук. Не слышу дыхания и голоса... Я помню Сады Лориэна...