Я повелитель Великого Леса

1399 год. Конец Войны Великого Леса.

Воздух был густым от запахов крови, гари и распадающейся магии. Небо, разорванное багровыми сполохами вывернутой реальности, плакало пеплом. Великий Лес — нет, то, что от него осталось — стонал. Каждое сожжённое дерево, каждый разорванный корень отдавался эхом в его душе. В моей душе.

Я стоял на последнем рубеже. Вернее, то, что ещё можно было так назвать: кольцо древних менгиров, половина которых лежала в обломках, на вершине холма, который когда-то звался Холмом Поющих Дубов. Теперь здесь пела только смерть.

Моё тело — тело Лесолюба, Хранителя, Повелителя Великого Леса — было изранено, иссечено теневой ржавчиной. Живая броня из дубовой коры и переплетённых лоз треснула. Кровь — не красная, а цвета весеннего сока — сочилась сквозь трещины. Пятьсот лет. Пять столетий я защищал эту землю, рос вместе с ней, слышал шёпот каждого листа и гул древних камней. Я стал её частью, а она — мной. И вот мы умирали вместе.

Передо мной, в центре круга, клубилась сама Бездна. Не метафора, а физическое, ненавидящее всё живое явление — разверзшаяся рана мира. Из неё выползали твари, слепленные из забытых кошмаров и чёрной магии. А над всем этим парил Он. Повелитель Бездны. Искажённая тень былого мага, чьё тело давно поглотила пустота, оставив лишь сияющие сферы холодного света вместо глаз и голос, звучавший как скрежет ломающихся миров.

«Твой лес мёртв, древний. Ты последний. Пади — и этот мир станет чистым листом для Нового Порядка.»

Я вытер с губ сок-кровь. Всё тело кричало от боли, но я усмехнулся. Это был тот самый, почти самый могущественный момент. Момент, когда понимаешь, что сила — не в количестве маны, не в мощи заклинаний. Сила — в корнях. В связях. В том, что ты взял на себя защищать.

— Порядок? — мой голос, хриплый от усталости, всё ещё звучал как далёкий гром. — Ты несешь лишь тишину. Вечную, бездонную тишину. А мир должен петь.

Я не был самым сильным в мире. Где-то были архимаги, созерцающие звёзды, и древние драконы, спящие в сердце гор. Но здесь и сейчас, на этой проклятой земле, я был тем, кто чувствовал её больше всех. И этого было достаточно. Достаточно для одного жеста. Последнего.

Я опустил свой посох — сплетённый из корня Мирового Древа — и вонзил его не в землю, а в саму связь между лесом и собой. В нашу пятивековую симбиозную жизнь.

— Лес! — крикнул я, и это был не приказ, а мольба, благодарность и прощание. — Дай мне свою боль! Дай свою память! Всё, что осталось!

И лес отозвался. Не зелёной, живой волной, а предсмертным, яростным рёвом. Боль каждого сломанного сучка, отчаяние каждой затоптанной травинки, последний вздох каждой убитой души леса хлынули в меня. Это было невыносимо. Это разрывало душу на части. Но это была сила. Чистая, необузданная, разрушительная.

Я направил этот каскад агонии не на врага. Он был слишком велик для простого удара. Я направил его в сердце магического поля под холмом, в древний узел лей-линий.

— Если уж падать, — прошептал я, глядя в безликие светящиеся глаза Повелителя Бездны, — то так, чтобы щепки летели на весь мир.

И я разорвал узел.

Вспышка была слепой и бесшумной. Затем мир взорвался в обратном порядке. Камень рассыпался в песок, свет поглотила тьма, сама магия захлебнулась и обратилась в дикий, неконтролируемый шторм. Я видел, как форма Повелителя Бездны начала расползаться, как чернильное пятно в воде. Слышал его немой вопль ярости. Чувствовал, как реальность вокруг нас трещит и рушится, затягивая всё в формирующуюся воронку небытия.

А потом пришла тишина. И темнота. И чувство... невесомости.

Значит, такова цена, — промелькнула последняя мысль. Леса нет. Меня нет. Но и его нет. Человечество... получит свой шанс. Жаль, не увижу.

Сознание угасло.

---

Просыпаться в луже — не самое приятное начало дня. Особенно если последнее, что ты помнил — это как жертвовал собой в эпической битве с Повелителем Бездны, спасая весь мир. А теперь лежишь лицом в грязной воде и понимаешь, что твоя новая жизнь началась с того, что тебя избили за кражу яблок.

Я медленно перевернулся на спину, выплюнув что-то, похожее на прошлогодний лист. Надо мной было бледное утреннее небо цвета выстиранной холщовой рубахи.

«Так-так, — подумал я, приподнимаясь на локтях. — Похоже, перерождение прошло не совсем по плану.»

План, если честно, был прост: героическая смерть, вечный покой, может, парочка легенд в память о великом подвиге. Вместо этого — лужа, мокрая одежда и свежий синяк под глазом, который пульсировал с каждым ударом сердца.

Я осмотрел себя. Руки — молодые, жилистые, в мозолях. Одежда — простая холщовая рубаха и штаны, промокшие насквозь. В кармане — несколько медных монет и засохший цветок. Романтика.

Память нового владельца тела подсказала основные детали: Мартин. Семнадцать лет. Подмастерье кузнеца Григория. Вчерашний вечер: сад пана Михала, яблоки, крик, удар, полёт, лужа. Классика.

«Ну что ж, — вздохнул я, поднимаясь. — Хоть имя приличное. В прошлый раз меня назвали Лесолюбом. Тридцать лет пришлось доказывать, что я серьёзный человек.»

Я отряхнулся. Вода с одежды хлюпала невесело. Огляделся — узкий переулок, кривой булыжник, деревянные дома, прижавшиеся друг к другу, будто от холода. Город. Не тот, из легенд и эпических поэм, а самый обычный: грязный, шумный и пахнущий дымом, навозом и чем-то жареным.

— Эй, Мартин, живёшь?

Я обернулся. Из-за угла выглядывало веснушчатое лицо парня лет шестнадцати. Рыжие вихры, хитрая улыбка, взгляд, в котором читалось «опять влип, ну я не удивлён».

— Кажется, да, — ответил я, проверяя, работает ли голос. Работал. Высокий, молодой. Чужой.

— Кажется, — парень фыркнул. — Пан Михал тебя вчера так обработал, я думал, до утра не доживёшь. Ну, или как минимум память потеряешь.

«Потерял, — подумал я. — Только не ту, что думаешь.»

— Я... много не помню, — сказал вслух. Чистая правда.

— Не удивительно, — парень подошёл ближе, оглядывая меня с профессиональным интересом, как осматривают разбитый горшок. — Синяк ничего, сойдёт. А вот походка... ты не хромаешь?

Я сделал пробный шаг. Не хромал.

— Отлично. Ладно, идём, а то кузнец Григорий уже третий раз за утро спрашивает, где его подмастерье. Говорит, если через полчаса не появишься — выгонит. Или прибьёт. С ним как повезёт.

Мы пошли по переулку, выходя на более широкую улицу. Город просыпался со всем энтузиазмом понедельника. Из труб домов валил дым, на площади у колодца толпились женщины с кувшинами, где-то кричал торговец, предлагая «свежайшую рыбу, пойманную сегодня на рассвете!» Рыба при этом пахла так, будто её ловили на рассвете позавчерашнего дня.

— Как тебя зовут? — спросил я своего спутника. На всякий случай.

Тот посмотрел на меня с искренним сочувствием.

— Точно стукнулся. Петро. Мы с тобой с семи лет дружим. Вернее, я дружу, а ты попадаешь в истории.

Петро. Запомнить. Друг. Хорошо.

— А что за истории? — поинтересовался я.

— Обычные. То яблоки украдёшь, то в колодец упадёшь, то с крыши спуститься попробуешь по водосточной трубе. — Петро вздохнул. — Однажды даже к королевскому гонцу пристал с вопросами про дороги. Чуть не арестовали.

«Жизнь бурная, — подумал я. — Для семнадцати лет.»

Мы свернули за угол, и я увидел кузницу. Каменное здание с высокой трубой, из которой валил чёрный, жирный дым. Перед ним — наковальня, горн, куча угля. И сам кузнец — мужчина лет пятидесяти, широкий в плечах, с седой бородой и лицом, которое, казалось, высекли прямо из гранита в плохом настроении.

— А, воскрес! — рявкнул он, увидев меня. — Думал, в луже растворился!

— Нет ещё, — ответил я, и тело само собой съёжилось — видимо, привычная реакция на гнев хозяина.

— Нет ещё! — передразнил кузнец, и в воздухе на мгновение повисли искры, словно знаки препинания в его гневной речи. — Так я тебе помогу! Где был? Спину гнуть лень, а по чужим садам шастать — всегда пожалуйста?

— Он упал, пан Григорий, — вступился Петро. — В лужу. Лежал.

— Лежал! — кузнец махнул рукой так резко, что я инстинктивно отпрянул. — А работа сама сделается? Мечи для королевской стражи сами выкуются? Доспехи сами...

Он замолчал, пригляделся ко мне. Его маленькие, но очень внимательные глаза сузились, будто пытались прочитать мелкий шрифт на моём лице.

— Что с тобой? Выглядишь... не в себе.

— Ударился головой, — честно сказал я. — Многое не помню.

Кузнец хмыкнул — звук, похожий на то, как камень катится по железному листу.

— А работать помнишь?

— Надеюсь.

— Надеюсь, — он покачал головой, но в его взгляде промелькнуло что-то похожее на беспокойство. Не за меня — за работу. — Ладно, надевай фартук. Уголь подбрось, меха качай. Посмотрим, насколько ты головой ударился.

Работа в кузнице оказалась... медитативной. В хорошем смысле. Огонь, металл, ритмичные удары молота — всё это создавало свой собственный ритм, свою музыку. Тело Мартина знало, что делать: брать мехи, подбрасывать уголь, подавать инструменты. Я работал почти на автомате, пока не взял в руки молот.

И тут случилось странное.

В момент, когда мои пальцы обхватили дубовую рукоять, в голове вспыхнул образ: высокий дуб на солнечном склоне, ветер в листве, птичье гнездо в развилке ветвей... Потом топор, боль, падение... Руки плотника, тёплые, умелые... Годы службы в кузнице, тысячи ударов, капли пота, впитанные деревом...

Я замер, держа молот на весу. Это было не воспоминание. Это было... знание. Пришедшее не через глаза или уши, а через кожу, через кости. Как будто само дерево рассказало мне свою историю. Вкратце. С эмоциями.

— Мартин! Чего застыл? — крикнул Григорий, вытаскивая из горна раскалённую докрасна полосу металла.

— Ничего, — пробормотал я, встряхивая головой, будто пытаясь вытряхнуть из неё чужую память. — Просто... голова.

Но это было не «просто». Когда я снова взялся за меха, то почувствовал уголь — не как куски чёрной породы, а как память. Древние леса, болота, время, сжавшее их в твёрдую, горючую тоску. Когда кузнец положил на наковальню раскалённый металл, я почувствовал камень — древний, немой, помнящий, как здесь было море, и как оно ушло, оставив после себя только тяжёлое молчание.

«Так, — подумал я, стараясь сохранять спокойствие, пока руки сами делали свою работу. — Либо у меня начались галлюцинации после удара головой, либо... я всё ещё могу слышать. Но не то, что раньше.»

Раньше я слышал лес. Каждое дерево, каждый ручей, каждый камень. Теперь я слышал... вещи. Предметы. Их историю. Их память. Это было как читать сотни книг одновременно, прижавшись к ним лбом.

Перерыв на обед наступил через несколько часов. Григорий кивнул на дверь:

— Иди, поешь. Час у тебя. И чтобы вовремя вернулся! Не как в прошлый раз, когда ты ушёл «на пять минут» и вернулся через три часа, пахнущий пирогами и вином.

— Я не... — начал я, но кузнец уже отвернулся, погрузившись в созерцание очередной заготовки.

Я вышел на улицу, сел на камень у стены кузницы. Петро принёс мне хлеб и кусок сыра.

— На, подкрепись. А то опять в обморок упадёшь. В прошлый раз, когда ты падал в обморок, мы тебя полдня отливали водой из того же колодца.

— Спасибо, — сказал я, беря еду. И снова — когда пальцы коснулись хлеба, мелькнули образы: пшеничное поле, солнце, руки жнеца, печь, тепло...

Я медленно откусил. Хлеб был грубым, но свежим. И с каждым куском ко мне приходило понимание: этот мир... он не немой. Он говорил. Просто говорил на другом языке. Языке памяти вещей. И я, похоже, был единственным, кто его понимал. Или одним из немногих.

— Ты чего такой задумчивый? — спросил Петро, разламывая свой хлеб с таким хрустом, будто ломал кости невинного существа. — Девчонку какую вспомнил? Маришку из пекарни? Она вчера спрашивала, как ты.

— Нет, — честно ответил я. — Деревья.

Петро поперхнулся, ударил себя в грудь и посмотрел на меня так, будто я только что объявил, что собираюсь лететь на луну на спине курицы.

— Деревья? Ну да, после удара головой о камни это логично. О каких деревьях?

Я посмотрел на старую иву, что росла у самой кузницы, упрямо пробиваясь между камней мостовой. Дерево было чахлым, листья жёлтыми, будто оно давно сдалось и просто ждало конца.

— Вот о этой, например. Она... несчастная.

— Несчастная, — Петро покачал головой, и его рыжие вихры захлопали, как крылья встревоженной птицы. — Ты точно стукнулся. Дерево — оно и есть дерево. Растёт себе. Какое ему несчастье?

Я не ответил. Просто подошёл к иве, положил ладонь на шершавую кору. И увидел.

Ручей, который когда-то тек здесь. Чистую, холодную воду, в которой отражалось небо. Птиц, что пили из него, болтали, спорили о червяках. Траву на берегах, сочную, зелёную. Потом людей — они пришли с тачками, лопатами, решительными лицами. Засыпали ручей камнями, вымостили улицу. Иву оставили — слишком большая была, чтобы рубить. Слишком старая. Но отрезали от воды, от земли, от жизни...

Боль. Жажда. Одиночество. Годы, тянущиеся как раскалённый металл.

Я отдернул руку, будто обжёгся. На ладони осталось ощущение — не физическое, а душевное. Тоска.

— Что? — спросил Петро, глядя на моё лицо, которое, судя по его выражению, стало бледнее обычного.

— Ничего, — сказал я, но голос дрогнул, выдав ложь. — Просто... жаль её.

Петро посмотрел на меня странно, потом на дерево, потом снова на меня. Пожал плечами, словно решив, что некоторые загадки лучше оставить неразгаданными.

— Ладно. Только не начинай с ней разговаривать. Люди и так говорят, что ты... своеобразный.

Мы доели молча. Потом Петро спросил, тщательно пережёвывая последний кусок сыра:

— А ты в лес собираешься?

— В лес? — переспросил я, хотя память Мартина тут же услужливо подсказала: да, собирался. Грибы. Ягоды. Возможность сбежать от кузнеца на пару часов.

— Ну да. Вчера же говорил, что пойдёшь. Хотя сейчас, после вчерашнего... — он осекся, сделал многозначительную паузу.

— После вчерашнего что?

Петро огляделся, наклонился ближе, понизив голос до конспиративного шёпота:

— Говорят, в лесу неспокойно. Волки. Но не обычные. Глаза горят, говорят. Зелёным светом. И следы... странные. Большие. Как будто не волки, а... — он поискал слово, — тени. Тени с зубами.

Моё сердце — нет, сердце Мартина — ёкнуло. «Глаза горят зелёным»... в моём прошлом мире так светились глаза лесных духов, дриад, некоторых магических существ, связанных с древней силой леса...

— Кто видел? — спросил я, стараясь звучать спокойно, хотя внутри всё замерло.

— Охотники. Двое. Говорят, чуть не попали в засаду. Твари умные — капканы обходят, ловушки стороной обходят, как будто знают, где что лежит. Староста уже людей собирает — на облаву хочет идти. Завтра, кажется.

«Облаву, — подумал я, и что-то холодное, тяжёлое сжалось внутри, у основания горла. — На лесных стражей. На тех, кто, возможно, последние, кто помнит, каким должен быть лес.»

— А тебе-то что? — продолжал Петро, не замечая моего молчания. — Ты же грибы собирать хотел, а не на волков охотиться. Хотя... — он хитро прищурился, — если эти волки действительно волшебные, может, и стоит сходить. Говорят, у волшебных волков в зубах золото растёт. Или серебро. Не помню точно.

Я кивнул, улыбнулся какой-то плоской, неживой улыбкой. Мысли уже работали в другом направлении, быстрее, острее. Если в лесу действительно были лесные существа — значит, этот мир не совсем мёртв. Значит, магия, пусть и тёмная, пусть и опасная, но жива. Значит, есть что спасать. Или с чем бороться.

Остаток дня прошёл в привычной, почти ритуальной работе. Я качал меха, подбрасывал уголь, подавал инструменты. И с каждым прикосновением к вещам узнавал их истории. Молот помнил все удары, которые он нанёс — каждый звон, каждую искру. Наковальня помнила всех кузнецов, которые работали на ней — их руки, их силу, их усталость. Даже каменный пол под ногами шептал о древних временах, когда здесь было море, а по нему ходили существа с тремя глазами и мечтами о суше.

К вечеру я был измотан не физически — тело Мартина привыкло к тяжёлому труду, мышцы знали своё дело. Нет, я был измотан душевно. Слишком много голосов. Слишком много воспоминаний, которые не были моими. Как будто я жил не одной жизнью, а сотнями, тысячами сразу. И все они кричали, шептали, пели свои песни одновременно.

Когда работа наконец закончилась и последние угли в горне погасли, Григорий кивнул, вытирая пот с лица грязной тряпицей:

— Ладно, на сегодня хватит. Завтра с утра — новые подковы для королевской конюшни. Десять пар. И чтобы выспался, а не как сегодня — из лужи вылез и сразу за работу. — Он посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло нечто, похожее на... одобрение? — Работал ничего. Голова, видно, не сильно пострадала.

Я кивнул, пробормотал что-то вроде «спасибо» и побрёл к своей каморке. Ноги горели, спина ныла, но это была хорошая, честная усталость. Та, что приходит после сделанного дела.

По пути я остановился у городских ворот — массивных деревянных створов, уже начинавших закрывать на ночь. Два стражника в простых кожаных доспехах лениво перебрасывались шутками, но в их глазах читалась напряжённость.

— ...а я говорю, лучше сразу в кабак, чем на эту облаву, — говорил один, точил нож о камень. — Волки эти... они неспроста. Брат двоюродный рассказывал — видел таких лет десять назад. Тогда тоже люди полезли в лес с дубинами. Половина не вернулась. А те, что вернулись... — он сделал паузу, — не совсем людьми были. Глаза не те. И молчали. Всё время молчали.

— Боишься? — усмехнулся второй, но усмешка получилась кривой, натянутой.

— Не боюсь, а умный я. Кто их знает, что там в лесу творится. Говорят, и не волки это вовсе, а духи. Лесные духи. А с духами шутки плохи.

Я прошёл мимо, не замеченный. Их слова висели в воздухе, тяжёлые, как туман перед грозой. «Духи... Не совсем люди...»

Поднимаясь по скрипучей лестнице в свою каморку, я почувствовал, как усталость накрывает с головой. Но вместе с ней пришло и решение. Тихое, твёрдое, как корень старого дерева.

«Завтра, — подумал я, открывая дверь в свою крошечную комнатушку. — Завтра я иду в лес. До облавы. Нужно понять. Нужно увидеть.»

Рыжий кот уже ждал меня, устроившись на моём соломенном матрасе. Увидев меня, он открыл один глаз, помурлыкал что-то, похожее на «ну наконец-то» и снова уснул.

Я разделся, лёг рядом, уставившись в потолок. Мысли крутились, как листья в осеннем вихре. Что я там найду? Волков? Духов? Или просто тихий, мёртвый лес, который только и ждёт, чтобы его вырубили?

А может, найду что-то другое. Часть себя. Ту самую, что осталась там, в зелёном свете последней битвы. Ту, что помнила, как быть Хранителем.

«Посмотрим, — прошептал я в темноту, уже почти засыпая. — Всё равно интереснее, чем ковать подковы.»

И последней мыслью перед сном было: а кстати, а как эти подковы вообще правильно ковать? Память Мартина услужливо подсказала — да точно так же, как и всё остальное. Главное — не спать на ходу.

Я заснул под тихий храп кота и далёкий лай собак где-то на окраине города. А где-то за стенами, в глубине тёмного леса, чьи-то зелёные глаза следили за спящим городом. И ждали.

Завтра начиналось что-то новое. Страшное, опасное, непонятное.

Но, чёрт возьми, по крайней мере, не скучное.