Я прихожу ночью

Я выхожу из леса и неторопливо озираюсь по сторонам. Провожаю взглядом медленно плывущий по небу месяц — холодный, едва заметный. Рогатый.

Делаю шаг и чувствую, как трава покалывает и холодит босые ступни. Неловко передёрнув плечами, понимаю, что сильно замёрзла — тонкое платье совсем не греет.

Скорее чувствую, чем слышу, тихий несчастный плач. Тело реагирует само собой — замирает, вытягивается и прислушивается.

Мне знаком этот звук.

Мне нужно к нему.

Очень нужно.

Только не помню зачем…

Ноги несут меня вперёд, огибая опушку. Вскоре из темноты появляются несколько жмущихся друг к другу домов. Вновь замираю, надеясь услышать... Да, вот оно! Кажется, звук долетает с околицы.

Вхожу в нужный двор, огибая жалобно скулящую собаку. Поднимаюсь на крыльцо и касаюсь толстой дубовой двери. Она скрипити впускает внутрь.

В сенях темно. Заметив на стене движение, всматриваюсь и злобно шиплю. Зеркало. Ненавижу зеркала.

Деревянный пол не скрипит под ногами. Оглядываюсь, стараясь понять, куда идти, и, словно в ответ на мой зов, тишину нарушает недовольное кряхтение. Да… Вот ты где.

Вхожу в просторную комнату, угол которой освещает приглушённый тёплый свет, немногим ярче лучины. Широкая кровать, небольшая, облицованная плиткой печь в углу, шкафы… Снова кряхтение. Повернувшись на звук, гляжу на люльку, стоящую возле окна. Замечаю едва заметное движение.

И замираю.

Вот оно. То, ради чего я пришла.

В ноздри заползает пьянящий медовый запах, и у меня кружится голова. Делаю несколько неуверенных шагов, пытаюсь рассмотреть хныкающего малыша, но он слишком далеко. Шаг. Ещё шаг. Чувствую, как грудь начинает наполняться молоком.

— И чего ты сюда завалилась?!

Чужие злые слова бьют меня по загривку, пригвождая к полу. Оборачиваюсь, чувствуя, как внутри растёт раздражение. Так близко… Я ведь так близко! Кого ещё чёрт принёс?

На меня смотрят два прищуренных, ярко сверкающих глаза на круглом, гладком, словно у лягушки, лице.

— Нечего тебе здесь делать. Пошла прочь!

— Не тебе мне указывать. Ростом не вышел. — отвечаю я мелкому, едва ли мне до колен, существу в красном кафтане. — Иди своим делом займись.

— Я и занимаюсь! — зло рявкает существо, упирая руки в бока. — Мне ребёнка укладывать пора. А тут ты!

Мне не хочется спорить, поэтому я просто отворачиваюсь и иду к люльке. В неярком свете различаю тёмные вихры младенца.

— Эй! А ну стой! — вопит недоросль, но, видно решив, что его слова не производят на меня впечатления, начинает орать по-настоящему. — ЭЙ, ПЕЧУРНИК!!! ПРОСЫПАЙСЯ, СКОТИНА МОХНАТАЯ!!!

Крики мешают сосредоточится на запахах и ощущениях, но совсем не мешают идти. Замечаю, как высокая, закутанная в одеяло женщина до этой поры мирно спящая на кровати, нервно вздрагивает, когда я прохожу мимо. Обогнув небольшой стол, оказываюсь рядом с люлькой. Только руку протянуть — и…

На подоконник прыгает огромный иссиня-чёрный кот и оценивающе смотрит на меня ярко-красными, как угли, глазами.

— Ну привет… — мурлычет кот, поднимаясь на задние лапы. — Я здешний Печурник... Нечасто к нам такие, как ты, заходят.

— Здравствуй… — нехотя бурчу я, чувствуя, как тело рвётся к люльке. — Ну, сам видишь… Мне нужно…

— Да-да… — задумчиво произносит кот и, спрыгнув на пол, оказывается в аккурат между мной и младенцем. — Видишь ли… Дело такое… Хозяева только приехали, может, в другой раз зайдёшь?

— Да о чём ты с ней треплешься, сволочь блохастая?! — орёт существо в красном кафтане, в мгновение ока появившись передо мной. — Нечего ей сюда заглядывать! Знаешь ведь, зачем пришла!

— Знаю...знаю… — мурлычет кот, не отводя от меня огненных глаз. — А ты, Бай, тоже знаешь, что хозяева мне ни крошки хлеба не оставили. Ни капли молока!

— Это… Ну… Может, завтра… — неуверенно мямлит существо.

— Может… Не может…

Меня утомляет эта болтовня. Тело ломит. Близость ребёнка сводит с ума.

Воздух разрезает слабый, едва слышный плач, и я делаю шаг вперёд.

— ААААА! Мой хвост!!! — орёт кот, в один прыжок исчезая из виду.

Бай кидается на меня, стараясь задержать, но стоит качнуть ногой, как он с визгом улетает в дальний угол.

Пальцы касаются шершавой поверхности люльки. Вот ты какой. Ты…

ТРЕНЬК!

Вздрогнув, я оборачиваюсь и смотрю на осколки глиняного горшка, лежащие на полу.

— Будешь следить, куда ноги ставишь, в следующий раз. — злорадно обещает Печурник.

Женщина на кровати взволнованно ворочается.

Нет! Не сейчас!

Вжимаюсь в тёмный угол за печью, делая вид, что не замечаю прожигающего меня взгляда огненных глаз. Мать подходит к люльке. Что-то бормочет, гладит младенца по волосам. Оглядывается вокруг и замечает осколки горшка. Хмурит брови.

Малыш начинает плакать, и всё моё естество сходит с ума. Хочется быть рядом. Вдыхать его запах. Кормить… Да… Кормить…

Не в силах совладать с собой, я выхожу из-за печи, не обращая внимания на злобное кошачье шипение. Пусть видит. Вот она я!

Женщина, повернувшись ко мне спиной, нежно укачивает малыша. Его голова лежит на сгибе материнской руки, а широко открытые глаза смотрят прямо на меня.

Я шагаю вперёд, и в этот самый момент раздаётся звонкий крик петуха.

***

Открыв глаза, первым делом замечаю огромный разлапистый дуб. Пытаюсь пошевелится, но пальцы не желают подчиняться и бесцельно скребут холодную тёмную землю. На душе тоскливо. Хочется плакать, но, сколько ни стараюсь, глаза остаются сухими.

Наконец, собравшись с силами, выпрямляюсь во весь рост. Замечаю, как между ветвей скользит тонкий серп луны.

Закрыв глаза, вспоминаю вчерашнюю ночь, но вместо цельной картинки в голову лезут лишённые смысла обрывки. Ребёнок… Да? Да! Ребёнок!

Как же его звали…?

Ясь...

Его звали Ясь.

Над головой кричит сова, и я вздрагиваю. Воспоминания исчезают, оставляя во рту привкус горечи и мёрзлой земли. Тряхнув головой, оглядываюсь по сторонам и прислушиваюсь. Сквозь замерший воздух до меня долетает тихое всхлипывание. Тело само собой откликается на зов. Ребёнок? Да! У меня был ребёнок?! Был! Но…

Пытаюсь вспомнить что-то ещё, но память похожа на трясину, которая затягивает в постылый безжизненный омут — стоит лишь сделать неверный шаг.

Не в силах сопротивляться, я иду вперёд, не оставляя следов на мокрой траве.

Перед глазами возникает образ высокого статного мужчины в военной форме. Кто это? Стараюсь прислушаться к ощущениям в груди и не могу понять. Отвращение? Любовь? Ненависть? Что я чувствую?!

Слышу, как лают собаки. Деревня уже совсем близко — в темноте поблёскивают неяркие огоньки. Мне нужно в крайний дом. Там — тот, кого я ищу.

Напрягаю память и вспоминаю огромные огненные глаза. Печурник! Котяра драный! Если бы не ты... Ох, если бы не ты!

До хруста сжимаю зубы. Как же мне хочется вломиться в дом и свернуть короткую, покрытую чёрным мехом шею. А потом подойти к малышу и… Воодушевившись, я делаю шаг и резко останавливаюсь, налетев на невидимую преграду. Что ещё?!

Подняв голову, встречаюсь с насмешливым взглядом красных глаз, наблюдающих за мной из окна. ДА КАК ОН ПОСМЕЛ?!

Застонав, пытаюсь нащупать в воздухе брешь. Отхожу сперва в одну сторону, затем в другую. Разбегаюсь и едва не раскалываю череп о сгустившийся туман. Чувствуя, как тело переполняет ярость, крепко сжимаю кулаки, вгоняя длинные обломанные ногти в ладони.

Огненные глаза щурятся, когда я опускаюсь на землю и принимаюсь рассматривать траву. Зола. Ах ты, безмозглая тряпка! Шерстяное отродье! Ну погоди-ка!

Слышу доносящийся из дома плач, и всё моё естество рвётся вперёд, налетая на невидимую стену. Сплёвываю на землю проклятия, яростно озираюсь по сторонам. Должно же… Должно же быть что-то… Пальцы сводит судорогой, губы кривятся в хищном оскале.

Я медленно шагаю вокруг дома, провожая глазами едва заметную среди высокой травы ниточку золы.

— А ты настырная… — мурлычет Печурник совсем рядом.

Я ошпариваю взглядом невозмутимо вылизывающегося кота.

— ВПУСТИ!

— Нет… — Печурник глядит на меня склонив голову. В его довольно прищуренных глазах пляшут насмешка и любопытство. — Эти хозяева — первые за целых двадцать лет… И ребёнок тоже…

При упоминании малыша моё нутро леденеет.

— ВПУСТИ! ОН МОЙ!!!

Кот чихает и озадаченно трёт морду лапой.

— Сказал же… Да, конечно, хозяева не сахар — ни тебе молочка, ни маслица… Эх... Но лучше, чем ничего. А без ребёнка они, не факт, что останутся.

Моё тело бьёт крупная дрожь. В воздухе раздаётся недовольное покрякивание.

— Бай… — закатывает глаза Печурник… — Успокоил бы… Пока хозяйка не проснулась…

— Впусти меня!!! — умоляю я, заламывая руки. — Пожалуйста! Я успокою! Поиграю! Накормлю! Впусти!

Кот моргает.

— Нет!

Мой вой разносится над полем, напоминая предсмертный рык. Шерсть Печурника встаёт дыбом.

— Ладно… Если больше ничего не хочешь сказать — я пойду…

— Стой! Погоди! Ладно?

Не дожидаясь ответа, я разворачиваюсь и бреду прочь, туда, где виднеются едва заметные в ночной дымке приземистые сараи. Чувствую на спине обжигающий взгляд кота.

Хлев встречает запахом свежего сена и навоза. Подняв стоящее на лавке ведро, я медленно подхожу к испуганно дрожащей пёстрой корове.

— Тише… — шепчу я, поглаживая бок, покрытый жёсткими волосками. — Не бойся… Не обижу…

Корова понемногу успокаивается. Я опускаюсь коленями на сухую подстилку и подставляю ведро. Вот так. Вымя скользит под пальцами. Упругие струйки звонко стучат о стенки ведра.

***

— Здравствуй, хозяйка!

Вскакиваю на ноги от звуков незнакомого голоса и испуганно оборачиваюсь. В дверном проёме стоит высокий мужчина в военной форме.

— Не бойся, красавица! Я не со злым умыслом. Просто давно уж в дороге, хутор увидел — дай, думаю, загляну водички испить. Не угостишь?

Испуг отступает, и я киваю, глядя в красивое скуластое лицо.

— Да, конечно, пойдём… Колодец здесь, за углом.

***

Надрывный рёв вырывает меня из воспоминаний, и я понимаю, что слишком сильно сжала пальцы. Отпустив вымя, осторожно поглаживаю дрожащую корову.

— Извини…

Душу охватывает смятение. Кто этот мужчина? Почему внутри... так?

В ведре плещется молоко. Поднявшись на ноги, медленно выхожу из хлева, чувствуя, как болит давно остановившееся сердце. Пробираюсь сквозь ночной туман и ставлю добытое на влажную траву рядом с Печурником.

— Вот. Плата.

Глаза кота вспыхивают и гаснут.

— Вот как…? — Печурник вальяжно шагает вдоль очерченной золой границы. — Думаешь, этого достаточно? Жизнь за кружку молока?

— Я не трону… — обещаю я, почти веря в то, что говорю. — Просто дай на него посмотреть… Пожалуйста… Он мой! Мой!

Кот тяжело вздыхает.

— Ребёнок появился в доме вместе с хозяевами несколько дней назад. Извини, но он никак не может быть твоим.

Закусив губу, поднимаю голову к небу и смотрю на звёзды.

— Всё равно мой.

— Ладно… — слышу шелест, словно пушистый хвост нежно гладит землю. — Но взамен будешь мне молоко носить! И ребёнку не вреди!

— Да, конечно-конечно… — лепечу я и, не веря до конца своему счастью, быстро перепрыгиваю невидимую границу. — Всё, что угодно… Всё…

До ушей долетает недовольное хныканье, и я спешу к дому.

— Слушай… — бьёт в спину задумчивый голос Печурника. — А кто тебя проклял?

Мои пальцы лежат на прохладной двери.

— Не знаю… — лгу я.

Печурник, удовлетворённый ответом, принимается жадно лакать молоко.

А я вхожу в сени.

***

Тонкая желтовато-зелёная кожа.

Глубоко запавшие, едва заметные в темноте глаза.

Истлевшее платье, облепившее торчащие кости.

В этот раз мне не хочется отворачиваться от зеркала. Напротив, я приближаюсь, пытаясь вспомнить…

***

— Где была?!

Мама стоит передо мной, уперев руки в бока. Её обычно добродушное лицо сурово и непреклонно.

— У… У Алеси… Мы вишню рвали…

Мне страшно поднимать голову, поэтому делаю вид, что рассматриваю узоры на юбке.

— И где?

— Что?

— Вишня!!!

Открываю рот и запинаюсь, не зная, что сказать. Из глаз сами собой начинают течь слёзы. Делаю шаг вперёд, но мать отшатывается, словно от прокажённой.

— Ты знаешь, что в деревне судачат?

— Нет… — всхлипываю я, закрыв глаза. Слова матери холодные и острые, жалят как пчёлы.

— Лучше бы и мне не знать… — произносит мама с такой горечью, что я сжимаюсь в ожидании удара. Но меня не бьют.

— Я...

— Принесёшь в подоле — пойдёшь жить своим умом… — с трудом произносит мама. — Ни мне, ни отцу такой позор в доме не нужен…

Молчу, подбирая слова. Наконец, решившись, открываю глаза, но мамы уже нет рядом. Боже, помоги мне… Ноги подкашиваются, и я опираюсь на стену. Пальцы скользят по спрятанному под рукавом рубашки браслету — его подарку.

***

Мне больно.

Прислонив холодные руки к груди, пытаюсь отыскать источник этой боли, но не могу. Не получается.

Отворачиваюсь от зеркала и шагаю вперёд. В комнату. К нему.

— Он тебя всё-таки пропустил, да...?

Бай выскакивает прямо передо мной — лицо раскрасневшееся, глаза-щёлки зло сверкают, маленькие пальцы судорожно сжимаются в кулаки.

— Прошу, пожалуйста… Умоляю — уйди!

Не замедляя шага, переступаю через недоростка и вхожу в комнату.

— АХ ТЫ!!!

Бай прыгает ко мне на спину и барабанит маленькими кулачками по плечам.

— ОСТАНОВИСЬ!!! ТЫ ЖЕ ПОНИМАЕШЬ!!! НЕ НАДО!!!

Я иду вперёд, не обращая внимания на жалкого взбесившегося духа.

На кровати спят двое. Женщина прижимается к высокому крепкому мужчине. Когда я подхожу ближе, мужчина начинает ворочаться. Но не просыпается.

***

— Ты ведь не уйдёшь?

Он поднимается на локтях и смотрит в моё лицо долгим задумчивым взглядом.

— Что случилось?

— Мама сказала, что прогонит меня, если… Говорит — позор…

Не нахожу слов и отворачиваюсь, не желая показывать слёзы. Чувствую, как сильные руки нежно касаются плеч.

— Глупышка… — говорит он, и от его голоса на душе становится тихо и спокойно. — Ну, хочешь, на следующей неделе приду к вам свататься? Хочешь?

Замираю, не веря ушам. Затем неуверенно киваю.

— Очень хочу…

— Ну и договорились, — он смеётся, прижимая меня к себе. Ноздри ласкает запах свежескошенного сена. — Иди сюда!

***

Мне приходится прикусить пальцы, чтобы не закричать. Почему?! Почему?!!!

Бай уже на голове — выдирает волосы, но мне надоедает эта возня. Отмахнувшись, словно от овода, отправляю коротышку в короткий и бесславный полёт. Бросив последний взгляд на спящего мужчину, я отворачиваюсь и подхожу к люльке.

Вот и ты.

Здравствуй!

Малыш смотрит на меня широко открытыми глазами и неуверенно сучит ручками.

Не бойся.

Я не обижу.

Опустив руку, нежно поглаживаю тонкие, как паутинка, волосы. С наслаждением вдыхаю приторно-сладкий запах.

— НЕ ТРОГАЙ!!! ЭЙ!!!! ПЕЧУРНИК!!!! ДА ТВОЮ Ж...!!!

Осторожно завожу ладони под ребёнка, удивляясь тому, какой он тёплый. Посмотрев в его глаза, теряюсь — такие они глубокие.

Сейчас.

Мама здесь.

Малыш чихает и улыбается.

А в следующий момент комнату пронзает яростный крик петуха.

***

—Ты… уезжаешь?

Его лицо отстранённое. Совсем не такое, как несколько дней назад.

— Да, полк переводят в другое место. Нужно выдвигаться.

— Но… Ты же обещал… Ты вернёшься?

Вижу, как кривятся губы, давая ответ:

— Да. Конечно.

Внутри всё обрывается.

— Не поминай лихом!

Ты даже не смотришь в мою сторону, когда стегаешь коня.

Остаюсь на дороге, наблюдая как поднимается к небу столб пыли.

Одна...

Хотя нет.

Не одна.

***

Я не хочу открывать глаза.

Не хочу видеть ночь, луну и холодную траву.

Слушать скрежет сверчков.

Идти к ребёнку, чтобы…

Чтобы...

Закричав, я встаю на колени, крепко сжимая голову. Неужели на мою долю выпало недостаточно?

«Кто тебя проклял?» — спросил прошлой ночью Печурник.

И я не смогла ответить. Ведь нелегко признаться в том, что прокляла я себя сама.

***

— Уходи!

Голос отца звучит хрипло и сдавленно. Он упорно не желает смотреть мне в глаза.

— Но… папа… я…

Заламываю руки, не зная, что сказать. Свободная рубаха уже не может скрыть округлившийся живот.

— Я же… я…

— Думать надо было раньше! — выплёвывает отец, вытирая пот со лба. — А теперь-то что? Давай, собирайся. Денег немного с собой дадим, но чтобы с этих пор не смела себя нашей дочерью звать.

— Но…

— Погоди, Демид! — вмешивается мать, до сей поры безучастно стоящая в углу комнаты, и я на мгновение чувствую робкую надежду. — Пусть добудет до родов. А потом идёт куда хочет.

Отец долго жуёт бесцветные губы и, наконец, решается:

— Хорошо. Но жить будешь в хлеву, со скотиной. И ко мне больше не обращайся. Как родишь — чтобы ноги твоей здесь не было!

Мать смотрит на меня, и в её глазах блестит жалость, которая, впрочем, быстро исчезает.

— Чего встала? Иди давай! Нравилось на сеновале? Вот и не жалуйся! Позорница!

Чувствуя полнейшее опустошение, я направляюсь к выходу. Хочется рыдать, рвать на себе волосы и умолять о прощении, да только знаю, что всё без толку. Родители, может, и простили бы, да деревенские жизни не дадут. Ни им, ни мне.

На самом пороге я чувствую робкое, едва заметное шевеление, и ласково глажу живот. Ничего малыш. Ничего. Как-то будем.

***

Выйдя из хлева, я сразу же замечаю пылающие глаза Печурника.

— Снова ты… Странно, что малыша вчера не тронула… Бай такого рассказывал — неужели он и правда тебя прогнал, а?

Молча ставлю ведро на траву и замираю. Кот недовольно фыркает и подходит ближе.

— Ты ведь знаешь, что мертва?

Мне не хочется отвечать, но я всё же киваю.

— Знаешь, что твоё молоко не для людей? — Печурник внимательно смотрит на меня прищуренными глазами.

Снова киваю.

Кот молчит. Затем спрашивает:

— И всё равно хочешь его накормить?

Мой голос звучит хрипло и тоскливо:

— Больше всего на свете…

***

— Вот, гляди.

Старая повитуха передаёт мне свёрток с маленьким кряхтящим младенцем.

— Красивый он. Так и не скажешь, что от греха.

Слова старухи ранят как нож. Не желая отвечать, я смотрю на маленький сморщенный носик, закрытые глазки, кулачки размером с половину моего пальца. Почувствовав тепло тела, малыш хнычет и вытягивает губы, ища грудь.

— Ишь, богатырь! — хмыкает повитуха. — Ну, корми.

Освобождаю грудь от ткани и даю малышу. И в этот самый момент понимаю, что стала мамой.

***

Дом встречает меня тихим всхлипом.

— Пришла… — констатирует Бай, поднимая на меня опухшее, заплаканное лицо. — Зачем? Ты же его убьёшь?! А я… Куда мне идти? Это же первый ребёнок в деревне за столько-то лет! Зачем?

Не знаю, что ответить, и молча смотрю на несуразное маленькое существо в красном кафтане.

— Ну что стоишь? — шмыгает носом Бай и отворачивается к стене. — Я ничего сделать не могу всё равно. Ты сильнее. Иди, давай. Убивай, что с тебя взять. Ночница!

Последнее слово рассекает воздух как кнут и падает к моим ногам.

— Он мой.

Бай не отвечает. Его тело сотрясают рыдания.

***

— Я и в поле могу работать, и за скотиной ухаживать, и…

Высокий рослый мужчина неодобрительно смотрит на меня, прижимающую к груди ребёнка.

— А родители твои где?

— Я… — слова застревают в горле. — Сирота.

— Ага… — бормочет мужчина, вновь бросая взгляд на ребёнка. — Нет, в деревне у нас работы для тебя нет. Сама знаешь — неурожай, своих бы накормить.

Судорожно сглатываю, глядя в чёрные, глубоко посаженные глаза.

— Пожалуйста… Дайте хоть немного поесть… Я уже три дня без еды. Пожалуйста…

Мужчина задумчиво покусывает кончик усов, а затем, словно решившись, кричит вглубь хаты:

— Эй, Анна, принеси миску похлёбки.

И чуть тише добавляет:

— Как поешь и отдохнёшь — попробуй на юг сходить. Есть неподалёку одна деревенька, возможно, там тебя примут.

Киваю, с трудом сдерживая слёзы благодарности.

— Спасибо.

Появившаяся из кухни хозяйка бросает на меня быстрый презрительный взгляд и ставит на скамью тарелку пустой похлёбки.

***

Малыш не спит — выглядывает сквозь прутья люльки. Замечаю, что его кудри отливают золотом. Подхожу ближе.

— Пожалуйста… Ты ведь можешь… — долетают до меня сдавленные рыдания Бая. — Не нужно… Умоляю…

Всё моё естество рвётся к малышу. Мне хочется поднять его на руки и не отпускать никогда. Он мой.

Мой...

Мой?

Замираю, не дойдя до люльки нескольких шагов. Ребёнок смотрит на меня и весело агукает.

***

Я устала.

Очень устала.

Ясик дремлет на руках, в то время как я медленно шагаю вперёд.

Всё кончено. Всё зря.

Нас нигде не примут. Мы умрём с голоду.

Оступаюсь, и малыш просыпается. Тихо пища, хватается губами за предложенную мной пустую грудь.

Вот так.

Вот так, малыш.

Спи...

Неподалёку лают собаки. Бреду на звук, стараясь не упасть.

Ничего. Скоро всё будет хорошо.

Из-за деревьев показываются дома, и я замираю. Солнце едва выглядывает из-за горизонта.

Мучительно медленно пытаюсь понять, какой сегодня день.

Воскресенье. Кажется...

В лучах рассветного солнца ярко блестит крест деревенской церквушки.

На единственной улице никого нет. Все спят. Наверное, спят.

Поднимаюсь по шатким деревянным ступеням и кладу малыша на пороге церкви. Скоро сюда придут. Если повезёт — хотя бы у него появится дом.

Минуту любуюсь на родное личико, стараясь запомнить его как можно лучше. Затем, услышав чьи-то отдалённые голоса, вскакиваю и, пошатываясь, иду в сторону леса.

— Эй! — кричит кто-то в спину, но вместо ответа я ускоряю шаг.

Из груди вырывается приглушённый вой.

Наконец, посчитав, что отошла достаточно далеко, я падаю на землю, прислонившись спиной к широкому разлапистому дубу. Вздохнув, прикрываю глаза и вдруг понимаю, что натворила.

Нет! ЯСЬ!

Пытаюсь подняться, чтобы вернуться в деревню, но понимаю, что не могу встать.

Да что встать…

Даже глаза открыть не получается...

***

— Ты не Ясь… — шепчу я, разглядывая малыша.

Конечно, есть что-то общее. Но ты — не он.

Хочется уйти, но неведомая сила заставляет замереть на месте.

«Нет. Ты должна кормить!»

Словно в подтверждение этому, малыш начинает хныкать. Чувствую, как грудь наливается молоком.

«Ты! Должна! Кормить!»

Миг — и я возле люльки. Смотрю на малыша и понимаю, что не хочу этого делать.

«КОРМИ!!!»

Меня шатает. Малыш испуганно всхлипывает. С трудом удерживаюсь на непослушных ногах. Мне хочется подхватить малыша на руки, накормить и остаться вместе с ним навсегда.

Навсегда?

Зачем?

Ты не мой…

Но это не важно.

Так ведь?

***

Я мечусь в темноте, стараясь найти выход.

— МНЕ НУЖНО ОБРАТНО!!!

Темнота не отвечает, и мне становится страшно. Неужели это всё, что мне уготовано?

— Господи... — молюсь я. — Помоги!

Но никто не отвечает.

Перед глазами возникает сонное лицо Яся, и разум захлёстывает отчаяние. Я вою, проклинаю и умоляю, но темнота глуха ко всему. Замираю, пытаясь понять, что делать дальше и с ужасом осознаю, что моё сердце больше не бьётся.

Вспоминаю всю свою жизнь с самого детства.

Мою короткую и несчастную любовь.

Родителей.

Ясика.

И чувствую, как внутри что-то ломается. Может быть, я и вправду всё это заслужила?

Ужас захлёстывает меня, и я шепчу:

— Да будь оно всё проклято! Будь я проклята! Не заслуживаю я покоя! Не заслуживаю...

Темнота довольно урчит, словно зверь, нашедший добычу.

И я проваливаюсь в сон.

А проснувшись, вижу ночь и рогатую луну.

***

Тело не слушается, но я всё-таки склоняюсь над люлькой и осторожно касаюсь мягкой розовой шеи. Малыш сучит ножками и негромко агукает.

Ясь тоже так делал.

Горло сдавливает рыданиями. Вижу, как указательный палец хватает цепкий кулачок и едва сдерживаю крик.

Я не хочу…

«КОРМИ!»

Но…

«КОРМИ!!!»

Дрожащими пальцами достаю из платья мёртвую, покрытую трупными пятнами грудь.

Малыш смотрит и улыбается. Причмокивает. Тянет ручки.

Пытаюсь отойти, но ноги перестают подчиняться. Вместо этого я наклоняюсь вперёд и поднимаю ребёнка.

Чувствую неожиданно знакомое тепло. По щекам текут слёзы, которые не приносят облегчения.

Краем глаза замечаю, как на подоконник взлетает Печурник.

— Помоги… — хнычет Бай где-то за моей спиной. — Она же…

— Погоди… — мурлычет кот, поднимаясь на задние лапы. — Ну, давай! Ты же этого хотела. Или нет?

Опускаю глаза — ребёнок играет со сгнившими завязками моего платья. Нужно только слегка прижать его к себе и…

— Нет… — шепчу я, закрывая глаза. — Хочу уйти… Это не мой сын…

Руки сами собой начинают движение. Я не хочу этого. Не хочу!!!

Открыв глаза, вижу, что голова ребёнка замерла совсем рядом с грудью. Малыш хнычет и выгибается, но никак не может достать.

Мне тяжело.

«КОРМИ!!!»

Чувствую, как мою ногу обнимают тонкие маленькие руки.

Скосив глаза, смотрю на плачущего Бая. Затем на замершего Печурника. И отвечаю:

— Нет.

Моё тело сжимает тисками. Бросает из стороны в сторону. Жжёт огнём. Руки дрожат от напряжения. Всё моё естество сужается до единственного момента: «Накорми его — и всё кончится».

Я открываю рот, и с губ слетает искажённый страданием вопль:

— НЕТ!

Ребёнок испуганно вздрагивает и внимательно смотрит мне в глаза, словно пытается понять, что меня расстроило. Затем неуверенно спрашивает:

— Ма?

Боль отступает ровно настолько, чтобы я смогла доковылять до кроватки и опустить в неё малыша.

— Спасибо… — шепчет Бай и, вытерев слёзы рукавом, тут же оказывается рядом с ребёнком. — Ну что, поиграли и хватит… Давай спать… Баю-бай…

Мне хочется что-то сказать, но я не могу. Внутри всё горит огнём.

— Знаешь… Не думал, что такое увижу…. — доносится до меня тихий голос Печурника. — Чтобы Ночница вот так… Сама отказалась…

Не в силах выносить пожирающую меня боль, падаю на колени и чувствую, как рук касается тёплый, покрытый шерстью бок.

— Ты молодец…

Мотаю головой, закусив губу. Чувствую, как тело медленно превращается в прах.

За окном кричит петух. И я замираю.

***

А потом открываю глаза.

В комнате непривычно светло. Прямо передо мной, на полу, стоят Бай с Печурником и смотрят на меня широко открытыми в изумлении глазами.

— ТЫ…

— Но…

С трудом поднимаюсь на ноги, чувствуя, что погребальное платье больше не липнет к телу. Опустив глаза, вижу вместо истлевшей тряпки красивую праздничную рубаху. Поднеся ладони к лицу, пытаюсь найти трупные пятна и обломанные ногти, но не могу. Обычные женские руки.

Печурник подходит ближе.

— Ты… Подойди к малышу! Быстрее!

Хочу возразить, но всё же поднимаюсь на ноги. Ребёнок совсем рядом. Осторожно протягиваю руку и касаюсь его милого сморщенного носика.

Комната словно расширяется, и я вижу вереницу людей — мужчин и женщин. Они смотрят на меня и улыбаются. Вижу мать и отца. Его. Повзрослевшего Яся. И себя…

Весь наш род.

Отдёргиваю руку, и видение исчезает. В комнате воцаряется тишина.

— Ты теперь Воструха… — наконец шепчет Бай и, подойдя к моим ногам, крепко обнимает. Печурник ухмыляется, склонив голову. А я не знаю, что сказать.

— Добро пожаловать, хранительница рода… — мурлычет кот и, грациозно подвигав задом, взлетает на печь. — Располагайся. Я думаю, ты у нас надолго.

Не знаю, что ответить, и неуверенно улыбаюсь.

Затем наклоняюсь и нежно целую щёку мирно посапывающего младенца.

Ты мой.

Теперь точно мой.