Я - русский

Ругать страну – любимую, родную – у нас имеет право только тот, кто за неё – хоть явно, хоть втихую – любого, без различия, порвёт. Кто чувствует в себе её просторы, берёзок ситец или сосен медь; кто может без излишних разговоров коли ей надо, то и умереть. Мы громких слов наслушались довольно: их телевизор льёт невпроворот. От них душе ни холодно, ни больно – а пафос их звучит как анекдот. И что с того, что у кого-то где-то растёт валютно-золотой запас? Ведь мы-то не получим ни монеты! Мы точно знаем: это не про нас. Что нам с тобою в тех речах цветастых? У нас попроще: водка да кабак. Хвалить страну случается не часто, а вот любить – без этого никак.

У нас другое – то, что не снаружи, но без чего не жить и не дышать. Пусть будут лужи – но родные лужи. А что родное – только нам решать. Его искать не надо в кабинетах. Оно повсюду – тут же, за углом. Оно с небес сияет тихим светом и память воскрешает о былом, где череда безвестных поколений проходит рядом лиц перед тобой, и можно только, преклонив колени, молчать, не нарушая их покой.

В покое том нет ничего от лени. Душа не спит – народная душа. Покой всегда предтеча изменений, что наступают мерно, не спеша. Мы наблюдаем, смутно прозревая, пытаясь верно угадать исход – ругая, понимая, воспевая судьбы народной новый поворот.

Есть прозорливцы – те, кто видит дальше. Яснее, ярче, как дано не всем: натуры, не приемлющие фальши, создатели вселенных и поэм. Страной творится тайная работа под причитанья недругов-кликуш, и каждый раз найдётся дерзкий кто-то, вонзившийся стихом в инертность душ.

* * * * *

Дед Мороз и Санта Клаус

Под старость прожитого года, когда декабрь идёт вразнос, он вспоминается народу – наш старый русский Дед Мороз. Из мглы заветных детских сказок, мечты, угасшей не совсем, он – царь сосулек и салазок – является во всей красе: метелью, снегом, звонкой стужей, той атмосферой без забот, когда ночные тени кружат предновогодний хоровод.

Пусть мир меняется – мы сдюжим. Так захотел, как видно, бог. Но с тем, что нам меняют душу, смириться лично я не смог: нет, я отнюдь не против фанты – уж лучше так, чем водку пить – но всё же иностранным Сантой в угоду моде заменить родного Деда? Нет, увольте. Такое, может, и сойдёт, допустим, где-то в Верхней Вольте – но чтоб у нас? Вы чё, народ?! В чужих привычках мало толку: в чём, не пойму, особый прок, когда подарки – не под ёлку, а в этот, как его, чулок?

Да знаю я про Вольту, знаю: там ныне Буркина Фасо. Вот пусть фасист и поживает на свой буркинистый фасон. А нам обычай – не игрушка, я говорю об этом вслух. Ведь даже негр, простите, Пушкин воспел – и как! – наш русский дух.

Так почему, скажи на милость, от своего такой отказ? И что такого изменилось, что запад поселился в нас? Ах, Санта пролетел над миром! Ах, засечён он ПВО! Нашли, подумаешь, кумира… Он нам не значит ничего. Бездумно всё перенимая, чужой примеривая путь, так можно и дойти до края, и этот край перешагнуть: ведь за игрою светотени нам уследить бы за детьми…

Какие, вашу мать, олени?! Какие эльфы, чёрт возьми?! У нас – на тройке с бубенцами, да так, чтоб захватило дух! Под рюмочку, да с огурцами, да с песней – так, что просто ух! А ваши рамки слишком узки. И в Новый год не напоказ я бы хотел сказать по-русски, чтоб точно, чтоб не в бровь, а в глаз: пусть ваш бокал искрист и пенист – но водка русская пьяней, и «шёл бы, Санта, ты на пенис» по-нашему звучит сочней.

А что Снегурочка? Ах, нету? Вам не нужна такая роль? А что вам нужно? Сигареты? Наркотики и алкоголь? О, сколь беспамятных придурков! Но я сегодня зол и лют: неуважение к Снегурке – за это, знаешь, морду бьют!

Забвение своих истоков, незнание своих корней – оно аукнется жестоко, причём чем дальше, тем сильней. Неужто мы настолько глупы?

А Дед Мороз есть Дед Мороз: он улыбнётся – горько, скупо, без жалоб и сопливых слёз. Бесснежье, чернота и сырость, и эта слякоть в Новый год… Природа сильно изменилась. Не объявил ли нам бойкот старик, обиженный предвзято?

Что? Не сбивать вам аппетит?

Да ешьте вы свои салаты… Он добрый. Может, и простит.

* * * * *

Иверский монастырь

А где-то посреди России стоит валдайский монастырь. Пусть в нём не явлены мессии, но необъятна неба ширь. Там жизнь течёт неторопливо – что ей за дело до тревог! – и лишь волна окрай залива ведёт свой вечный монолог. Над тихим озером восходы невольно дух возвысят вам. Неспешно старый теплоходик развозит люд по островам. И я сошёл на берег тёплый, где купол, непокрыт пока, вознёс обглоданные рёбра под голубые облака.

Вот говорят – земля святая, глубинка матушки-Руси. А что я чувствовал? Не знаю. Не трепет, Боже упаси, а русский дух – живой, матёрый, что к сердцу льнёт родным теплом; размах широкого простора у белой чайки под крылом. Я ощущал дорожной пыли тугое, ровное тепло. У чьей-то брошенной могилы ромашек несколько цвело. На камне четвероконечном лишь несколько затёртых слов: тут свой покой обрёл навечно раб Божий Копылов-Орлов. А кто он был? Потом когда-то я разыскал: он был актёр, а здесь могильщика лопата ему свершила приговор.

А чем он жил? О чём он думал? О чём мечтал на склоне лет? Весёлым был или угрюмым? Забыто всё. Ответа нет. Пигмею или же титану – в миру одна судьба всему. И я когда-то так же кану в забвения глухую тьму.

И это старое надгробье на мне оставило свой знак. Бросая взгляды исподлобья, я отошёл. Такой пустяк, такая мелочь – а поди ты! Как жизнь и смерть порой близки, и на гранитным монолите весь путь уложен в две строки…

Бродя под старыми стенами, задумчив весь остаток дня, чужими полон именами, настрой торжественный храня, я ощущал себя и время, я слушал голоса веков. Какую чудную поэму тогда создать я был готов! Теснились образы и строки, и так хотелось рассказать, что мы отнюдь не одиноки, что счастье нечего искать – оно за первым поворотом, внутри нас или же вовне, а мы, такие идиоты, его не видим! И вполне могли бы жить спокойно, просто – нас солнце бы ласкало днём, а ночь нам освещали звёзды своим таинственным огнём.

Закат был ярок. Над утихшей, залитой золотом землёй летучие сновали мыши, и комариной толчеёй блистал над пристанью убогой огарок дня. И, шалопай, вернулся старый пароходик последним рейсом на Валдай.

Спасибо, Господи, за это – за мысли, чувства, неба синь, и если смерть придёт к поэту, будь благосклонен, не отринь и место выдели такое; и не вмени, что я грешу, и дай мне, Господи, покоя – о большем я и не прошу…

* * * * *

Карета

За зимой приходит лето, а за летом – вновь зима. Жизни катится карета – ни свобода, ни тюрьма. Со грехами на запятках, со скуделью добрых дел жизнь не то, чтоб очень всмятку, но и не крута впредел. Ось скрипит, потёрты вожжи, крыша иногда течёт; на седалищах из кожи – пятна от былых невзгод. До заката от рассвета ковыляю по Руси: так влечёт мою карету пара лошадиных сил. Хоть удобств особых нету, я давно к тому привык. Хорошо хоть не в кювете (навидался горемык)!

Что? Карета – не по моде? Как бы не попасть впросак! Но она же на природе стильно смотрится, ведь так? На подобное эстетство клонят годы в багаже: это транспортное средство мне по вкусу и душе. Лимузин, конечно, лучше, пусть и не для всех дорог, да ведь тут особый случай: что кому отмерил Бог…

Жизни катится карета – где удача, где беда. Я, конечно же, приеду – но как скоро и куда? Это вечное мельканье чёрной гривы под дугой! Небо – выцветшею тканью, да и воздух – никакой. Хорошо хоть не по кругу – это правила игры. Как похожи друг на друга постоялые дворы!

Не гони так сильно, кучер – да не очень-то и стой; душу в теле не замучай тягомотною ездой! Подвези-ка, сделай милость – кто там пеший, кто хромой… Пусть садятся, я подвинусь. Людям хочется домой. Только где тот дом? И снова пустоши да пустыри... Ох, дорога, ты сурова! Хоть в окошко не смотри. Грязь по ступицы порою, аж коням тянуть невмочь. То ли здесь привал устроить, то ли убираться прочь?

Вьются вороны над трактом. Мне бы что-то помощней – вездеход или хоть трактор вместо мореных коней...

* * * * *

Баба Зина

За городом, в заштатной дачной зоне, не встретится красот или чудес. Одно и то же при любом сезоне: дорога, да поля, да дальний лес. Там дачные домишки неприглядны и держатся лишь старыми людьми – некрашены, дряхлы и заурядны, что рухнут – да и чёрт их всех возьми. Там ветер носит бабочек-капустниц, в пыль окуная свой воздушный нос. Там вроде кто-то есть, а всё же пусто: собака под кустом засохших роз, лопата (черенок прогнил и треснут), приезжая девчонка лет шести… Такие развалюхи не воскреснут, хоть их живой водою окати. Там всё прожито, всё ветхозаветно, и крыша со стенами заодно не падает от старости и ветра лишь потому, что так заведено.

Жила в такой хибаре баба Зина, при ней собака да облезлый кот. Я часто видел, как она с корзиной пропалывает тощий огород, где прозябают свёкла да картошка – нехитрые дары скупой земли. Однообразно, мерно, понемножку бесхитростные дни её текли. Под восемьдесят годы подкатило. Уже ведра воды не понести. Жила она ни шумно, ни уныло – высовываться было не в чести в её простом и скромном поколенье: работай да считай свои года, и объясняй здоровьем, а не ленью, что нынче уж не можешь, как тогда… И лишь одна была у ней забота: кому оставить дачу, как помрёт – сынам сюда соваться неохота, у них своих забот невпроворот, да и живут далече. И невестки ворчат, коли придётся пособлять. Что их корить? Ворчи себе в отместку, да знай терпи, на то ты всё же мать. И то сказать, влезать в семью чужую – своим же детям накликать беду. Хотя они ведь вроде не буржуи, могли б заехать пару раз в году.

– Помру, – вздыхает баба Зина глухо, – все будут тут: наследство как-никак! Гляди, добром помянут мать-старуху: как ни крути, а сердце не чурбак.

А всё же, как делить потом-то станут? Ведь спустят за бесценок, и конец! А ну как их, неопытных, обманут? Да и хорош ли будет тот купец – представить страшно, как чужие руки хотя бы то же яблочко сорвут… Оно конечно, подрастают внуки – да только люди столько не живут, сколь ждать придётся. Да и им некстати – развалится ведь дом, к тому идёт… Эх, бьёшься тут всю жизнь чего-то ради, а после всё без толку пропадёт! Твердят своё: кому всё это нужно? Мол, рухлядь, барахло – и грош цена. Обидно, понимаешь. Нет бы дружно взялись – куда там! Нет, всегда одна. Ведь считанные годики остались, а дальше – отпоют, да на погост. Вон кот с собакой пожалеют малость, да что их жалость – так, коту под хвост.

Скрипит, вздыхает, тужит баба Зина: видать, Господь карает за грехи, раз сторонятся дачи оба сына, хоть в остальном как будто не плохи…

* * * * *

Я, дурак

Да, всё проходит… Истина простая. Но круг за кругом всё лютее зло. А где же счастье? Я того не знаю. Кто умер – этим в чём-то повезло: они честнее прочих… Как обидно уйти из жизни зря, за просто так! Мне стариться и стариться, как видно, себе присвоив звание «дурак». Быть дураком ни хорошо, ни плохо: в смирении свободу отыскав не нужно, мучась, выбирать дорогу, судить других – кто виноват, кто прав. Не нужно свою душу рвать на части, пытаясь оправдать разлад вокруг… И если даже это вам не счастье, тогда надеждам всем, боюсь, каюк.

Не верить мраку. Не страшиться света. Глядеть в себя, но как со стороны – такие вот нехитрые советы дурацкой головой порождены. Что значат кривотолки, пересуды, чужая ложь, своя неправота? Вот я дурак. И я всегда им буду. И побоку вражда и клевета, и наплевать на грязь и мракобесье, пока горит закат, зорит восход! Дурак не станет плакать, хоть ты тресни, и как-нибудь, но всё переживёт. Блаженным приоткрыты тайны мира, даёт потачку строгая судьба. Им наплевать на ранги и мундиры. Чужда им лесть, чужда и похвальба. Быть дураком не так уж бестолково в тот час, когда и умные тупят. Вон Иисус, который Божье Слово, был дураком объявлен… и распят.

Конечно, скажут: глупая затея, на самом деле в жизни всё не так. Но вспомните – кто в сказках всех умнее? Как ни крути, а он, Иван-дурак!

* * * * *

СССР

Звёзд не стало на высохшем небе, хоть туда не смотри, отвернись. Собеседника умного мне бы: покалякать за скудную жизнь… В нашем обществе мало покоя. В телевизор воткнись, коль устал. Как пытался смотреть далеко я! Жаль, что мир оказался так мал.

Знаю твёрдо, что лучше не станет. И не нужно заумных идей. Зажимает меня, зажимает в кулаке городских площадей! Пустота и внутри, и снаружи. И никчёмность дешёвых словес. В неуютных истоптанных лужах – только грязь отражённых небес.

Ох, не надо пустых обещаний! Слово «гордость» забыто как сон: мы давно уже вдрызг обнищали, да о том вспоминать не резон. Как легко отреклись от устоев! Как беспечно играли с огнём! Мы своих забывали героев, изменяя себе день за днём.

Я иду мимо вывесок ярких на липучем чужом языке. Всё, что было – неужто насмарку? А мечта, как всегда, вдалеке? Мы года проживали в дурмане. Задыхались, хрипя, на бегу в бесконечной погоне за money… Что свершили – о том ни гугу. Мне осталось – неважная доля! – быть последним из тех могикан, что забвенья ища в алкоголе, им в душе затыкают вулкан… Я не жалуюсь. Просто поймите: я достоинство помню страны. Мы тогда относились к элите, а теперь словно заклеймены. И опущены до ширпотреба. Изменить что-то выйдет навряд…

Звёзд не стало на высохшем небе. Там иные светила горят.

* * * * *

А где-то…

А где-то в далёкой-далёкой стране, где пальмы и белый песок, мой парус гуляет на белой волне и льётся кокосовый сок. Там солнце такое, что искры из глаз – спасайся в тени, если слаб! И привкусом хины горчит ананас, и ползает пальмовый краб. Там чёрная девушка, смехом полна, мне пряный готовит коктейль. А ночью горит золотая луна и в море играет макрель. И звуки гитары. И весело всем. И крепок забористый ром. И нет ни забот, ни тревог, ни проблем. И воздух пропитан добром.

Скажи, почему мне так холодно там? И тянет вернуться домой? И ходит за мною тоска по пятам, и сны заполняет зимой? И хочется воздух морозный вдохнуть – чтоб скрип от движенья груди! Чтоб был впереди неизведанный путь – хоть каторжный, но впереди!

Я помню сырые туманы и знобь. И раннюю тьму вечеров. Какого же лешего хочется вновь туда, в неуютье дворов, где снег изжелтила собачья моча, где матом – признанье в любви?! Где стойкий парфюм – перегар первача, а хамство – всегда визави?

Сжимаю в руке тонкостенный бокал. Смешай-ка покрепче, бармен! Я берег твой ласковый долго искал средь сонмища всех ойкумен… Налей-ка последнюю. Если вернусь – настанет рассказов пора… Прощайте, друзья. Возвращаюсь на Русь. Да будут попутны ветра!

* * * * *

А нам дано довольно много…

А нам дано довольно много, ведь разум – искорка во мгле, и люди сущей тенью Бога себя считают на земле. Присуща гордость индивидам, но коли в совести пробел, то сделать глупость с умным видом – таков, похоже, наш удел. В себе тая и лень, и гнусность, страдаем самопохвалой: вот в этом мы весьма искусны – рассудок вертится юлой, и среди тьмы нравоучений всегда найдётся лёгкий путь, и больше нет ограничений, и всё решится как-нибудь...

Казалось бы, такая малость: не распылять по сторонам того, что в нас ещё осталось и что сейчас так нужно нам!

* * * * *

Девочка на шаре

Как изящна девочка на шаре! И силач – контрастом – с нею рядом. Тяжело он что-то там решает. Он суров и мыслями, и взглядом. Здоровяк и строг и непреклонен: ни к чему вертеться шаловливо! И в текущем цирковом сезоне у него иная директива. Сильные не любят своеволий. Непокорность им невыносима. И на этих, чёрт возьми, гастролях всё решает сила, только сила!

Девочка-мечта молчит с улыбкой. Трепетно, изящно стан играет. И она в своём балансе зыбком словно каждый раз идёт по краю. Не нужны овации, фанфары: ей довольно, если солнце светит. Беззащитна девочка на шаре – нашей хрупкой голубой планете…

* * * * *

Идём по выжженной планете…

Идём по выжженной планете: где делись счастье, долг и честь? За нас планета не в ответе – такие мы, какие есть. Ополоумели, ослепли, и каждый бродит одинок, и заметает слоем пепла жизнь колеи былых дорог.

Душа болит. Какая жалость! Когда мы стали так пусты, что в сердце больше не осталось ни малой толики мечты? Мы по пути идём не с теми, чудес не видя и красот, и безвозвратно тает время, и тихо умер дон Кихот... Добро пожаловать на тризну – да, это тризна, старый друг! С восторженным идиотизмом мы под собою пилим сук. Фальшивы ханжеские позы, фальшивы помыслы владык, и вот взаимные угрозы уже ложатся на язык. Висят кровавые закаты как суть тревоги мировой. Кому всё это к чёрту надо? И кто скомандует отбой? Всё больше, больше чёрной краски, всё ближе, ближе час зеро, и побеждаеттолько в сказке бездарно-жалкое добро…

* * * * *

Сиюминутность

Ютимся средь изменчивого быта, где пряники порой, порой кнуты. И хорошо, что будущее скрыто: незнание – возможность для мечты. Никто своей не угадает трассы: случайны поезда и корабли.

Нас атмосфера давит тяжкой массой, стирает время нас с лица земли. Брыкаемся, гребём против теченья, лавируем, выискивая путь, пытаемся придать себе значенье, достойно утвердиться в чём-нибудь. Хотим узнать свою судьбу зачем-то… Но впереди тумана пелена.

Сиюминутность данного момента лови – и наслаждайся им сполна!

* * * * *

Я помню громкие победы…

Я помню громкие победы: Гагарин, целина и БАМ; ну там ракеты и торпеды (а пусть они не лезут к нам!); Луна, Венера, космос ближний, медальный счёт олимпиад…

Да, в прошлом я победы вижу, но толку что глядеть назад? Нет смысла в праздных сожаленьях, но есть в истории урок, и помнит наше поколенье и СЭВ, и наш варшавский блок. Тогда сокровища и недра принадлежали всей стране. Другим мы помогали щедро – и это мы могли вполне. И где-то строились заводы, в морях ходили корабли…

Нам скажут: «не было свободы» – теперь её нам принесли. И что? Кому там лучше стало? «Свободы» результат таков: страну по-тихому отжала у нас компания воров! Возьмём «Газпром». Сидит на газе А. Миллер (там он президент). А вот конкретный дядя Вася хоть рубль имеет дивиденд? За лес, что для китайцев пилят, кто получает барыши? За что хапуги нынче в силе, а вы считаете гроши? Кто спорит – и в Союзе гладко совсем уж не было. А всё ж ну хоть подобие порядка, острастки было для вельмож! Отчизна не была продажна, и – довод сей неоспорим – «чей Крым» не так уж было важно: он просто был, наш общий Крым!

Теперь стравили нас войною… Мы повелись, япона мать! Ну да, я жалуюсь и ною, эксперт диванный… Что сказать! Оно, конечно, и нелепо – ещё остались, может быть, величие, державность, скрепы и – на словах – былая прыть. Враньё в своём привычном стиле льёт телевизор в уши нам: всех-всех опять мы победили… Да слабо верится лгунам.

* * * * *

Я – русский

Россия, ты моя печаль…

Не та, что на листах газетных или в приказах совсекретных – вот той-то мне как раз не жаль; а та, своя, из детства родом, что от души не отдерёшь, что так родна, что невтерпёж – вот с ней у нас одна порода. Там неохватна глазу даль – венец дороги бесконечной. Сияет путь над нею млечный, пурги свистит над нею сталь. Там льётся песня удалая – и в ней сама душа поёт. Трава, душистая как мёд, под ветром стелется, играя. И всё, что есть во мне, молчит, внимая голосу земному. Там все тропинки манят к дому, там бьют прозрачные ключи. Столетий крепость величаво плывёт над родиной моей; на стенах городских кремлей покоится седая слава. И древний богатырь Илья приходит в гости по-простецки…

Да, этот взгляд немного детский, ведь знаю и иное я: дымилась кровь. Творились смерти. Беда случалась всей земли; валялась голая в пыли – как будто её драли черти – Россия. Но скажите мне – народы прочие иные ужель не сведали на вые невзгод? И каково в ярме? Да, мёрли голодом и тифом; бывало вкрай, невмоготу; и кто ж там мыслил про мечту, и где там быть прерогативам?! Не чая доброго пути, брели холодные, в сермяжке. Вот этот путь – кровавый, тяжкий – он тоже мой, как не крути: и надо мной аркан монгола летел, и грозно шёл тевтон… И в летописях тайный стон был братом русского глагола.

Но даже в час смертельных мук не иссякала суть народа. Росла, прочнела год от года. Так целину вздымает плуг, даря надежду селянину; так в поле прорастает хлеб… Упрямо возрождался, креп дух непокорный славянина. И я в себе его храню. Его я в солнца вижу свете, в весне, в раздольном жарком лете – подобен он тому огню, что раз возжегшись, не погаснет. И это корень, это соль. Режь поперёк меня и вдоль – и не найдёшь нерусской части.

Теперь, своих на склоне дней, весь опыт прожитый объемля, я принимаю эту землю и смысл присутствия на ней. И всё, что было и что будет – и гордость нашу, и позор – и русским буду до тех пор, пока живут в России люди…

* * * * *

Я приехал…

Я приехал. Вот мой полустанок. Мимо вечно идут поезда. Уезжать я отсюда не стану: я приехал сюда навсегда. Пусть вокруг громыхает дорога – за дощатым забором покой. Мне ведь нужно, по сути, немного: распрощаться с дорожной тоской, что гнала меня раньше по свету.

Эх, романтика дальних путей! Сколько песен тогда было спето, сколько встречено добрых людей! Я махну на прощанье вагону – убегая, мелькнут три огня – и останусь один на перроне.

Вы с собой не зовите меня. Солнце будет ласкаться лучами, будет ветер толкаться, упруг, и в окно доноситься ночами беспокойный колёс перестук.

Завершились былые маршруты. Осознать наступила пора, что отныне я больше не буду у костров проводить вечера. И другие по рельсам певучим улетят в заповедную даль… Пусть хранят их фортуна и случай, и добра будет к ним магистраль! Когда я, провожая составы, стану к ним выходить, одинок – машинист, в нарушение правил дай прощальный весёлый гудок!..

* * * * *

Братья

Я как поэт – назвался сдуру – люблю славянскую культуру: Некрасова, Толстого, Фета (хотя он полунемец где-то), Высоцкого (хотя, похоже, он и еврей, но русский тоже). И Гоголь малоросс, и Гнедич, и белорусский Короткевич – им всем найдётся в сердце место. И нет во мне отнюдь протеста, когда перелистаю снова стихи якута Кулакова (да, «Кулаковский» он звучит, но – мной усечён в угоду ритму)…

Тогда, во времена Союза, людей не разделяла муза, и проживая в Украине, я всех привык считать своими. Мы жили в дружбе, жили в мире соседями в одной квартире. И вот кому мешало это? Здесь воздержусь от этикета: подлец К******, Ш******* гнида, скотина Е***** – без обиды, национальность тут не к месту – лихое замесили тесто: стране, мол, надо вставить клизму! Но семя национализма, посаженное ими в пуще, теперь заколосилось гуще. Про «москаляку на гiляку» я слышал тоже. Сердцем плакал: нельзя же так, чтоб брат на брата! Но в чём Россия виновата? Не та, что ездит в Куршавели – а прозябает еле-еле; что, бормоча тихонько маты, рубли считает до зарплаты?

Но вот – война. Удар по нервам: исподтишка, как в сорок первом. И русский стал из брата «катом». Я не хочу быть адвокатом: в Донецке смерть ничуть не круче, чем под Изюмом или в Буче – я, право, вовсе не в восторге, когда полны телами морги. И русских слёз от украинских не отличить… И даже в Минске, куда пока «не залетает», с тревогой новости читают.

А в общем-то, мы все похожи: всё те же мысли, те же рожи. Ну что делить народу, людям?! Грех, по-большому, обоюден. Кто виноват? Да лишь верхушка! Им наши жизни – безделушки: солдаты гибнут раз за разом, а кто-то там торгует газом… Народу – кровь, валюта – барам. А вы работайте задаром: Россия пялится угрюмо, сыта моржовым бакулюмом, а Украина с голой ж@пой «навколiшках» перед Европой. И паутина «красных линий» легла по братской Украине. Да, братской! Что б ни говорили. Там «километры», а не «мили», а помощь злого дяди Сэма ещё аукнется проблемой… Её решать мы будем долго. И гласно, а не втихомолку. Не просто, но, однако, надо. А как? Не знаю, буду гадом! Хотя… Ну, выродков повесить, что жгли живьём людей в Одессе; виновников войны – к ответу: таким скотам прощенья нету; по Крыму, да и по Донбассу – прислушаться к народным массам: пусть референдум – но без фальши! – решит, что будет с ними дальше. И пусть никто не обессудит: как люди скажут – так и будет.

Но первым делом – мир! Я знаю, что здесь, увы, хожу по краю: и гнев, и ярость души греют… Но будьте, чёрт возьми, мудрее! Нам жить и дальше как соседям. И нам самим, и нашим детям. Как хочется, чтоб три народа, что близки по своей природе…

Чёрт возьми, неужели вы не понимаете, что я хочу сказать?!

* * * * *

Завещание

Мы живём, словно все мы бессмертные. Словно жизнь не подводит итог безалаберности и усердию: что ты смог и чего ты не смог. Или нам наплевать, что останется? Коль без нас – после нас хоть потоп? А при жизни пристроить бы задницу – где помягче. И гладили чтоб.

В чём придётся в конце исповедаться? Соберутся родня и друзья. Закопают. Помянут. Разъедутся. И вернутся на кру́ги своя. Будут помнить, что был такой родственник – поколения два или три…

Что у нас за планида уродская?! Чисто плюнь да потом разотри.

Я и жалок и пуст, как ни взвешивай: ох, немногое есть за душой! Упокоит ли Бог меня, грешного, или скажет – и так хорошо? Вы не плачьте, жена и наследники, не тревожьте слезою мой сон – это к вам моя просьба последняя: убиваться по мне не резон. Ну, фамилию чёрным обра́мите. Что печалиться? Это стандарт.

А потом я исчезну из памяти: чай, не гений один на мильярд…

* * * * *

Евгения Онегина

Селение наше, Ануево, вдоль трассы лежит как глиста – а значит, во всю ширину его природа не шибко чиста: уж так донимают проезжие! Ведь нет, чтобы мусор собрать – ну, только на шею не вешают гнилую свою благодать. Попробуй пройди вдоль обочины – набросано столько дерьма! Здесь мусорки ездят не очень-то – не нужно большого ума понять, что такого накопится! Куда и девать то хламьё?! Проезжий проехать торопится… Ну что говорить – не своё!

Онегина Женька, что числится училкою в школе у нас, писала не раз и в полицию, и выше… А толку? Сейчас не нужно ходить по инстанциям – на то есть у нас интернет, да только на письма реакции как не было, так вот и нет. Писали плакаты и вешали – мол, совесть у вас или как? – да только водитель-то пешего не слушает… Дело – табак. Бросают пакеты из пластика. Бросают бычки из окна. Однажды – ну, это фантастика! – швырнули бутылку вина. То старая обувь вонючая, а то от еды мелюзга; одежда – от случая к случаю, да много чего… До фига.

Ну, Женька, оторва отпетая, подбила десяток парней: из мусора самого этого – завал поперёк: так верней нас, дескать, начальство послушает! Хоть как, а заметят же нас!

Ага. За мятежными душами приехал в машине спецназ. И по́д руки приняли каждого – короткий у них разговор: блокировать трассу? Нет, граждане. Ведь это, простите, террор. До правды дойти не получится, другое стоит на кону… Она, чтоб ребятам не мучится, взяла на себя всю вину. Её записали вредителем, приляпали годиков пять, прислали другого учителя: не будет же школа стоять! Чтоб дети росли патриотами, чтоб дети гордились страной.

Ну что. Оценили заботу мы. А также прониклись виной.

Наступит прогресс неминуемо, и в свете державных забот селение наше, Ануево, когда-нибудь да расцветёт. Пусть время идёт – не торопится, к чему ему гнать во всю прыть?

А мусора залежи копятся. Но лучше об этом забыть.

* * * * *

Зэки (А. Парануку)

Срока даются вовсе не для скуки, хоть день на день похож: подъём – отбой. С утра развод: а ну, шагайте, суки! То нам привычно – руки за спиной, стоим-томимся. Стоечка горбата: мороз худого мяса не щадит. Тепла крупица ноет под бушлатом, но всё равно в итоге победит.

– Ну что, тяжеловато?

– Да привычно. Статью ведь за плечами не носить. К тому же КПЗ из срока вычли, случается порой и откосить. Всё как у всех. И тут живут же люди. И солнышко бывает, и луна. Табак и чай приравнены к валюте… Ты это не оценишь ни хрена.

– А как стихи?

– Кропаются помалу. Читаешь иногда?

– Не без того. Боюсь, не буду тут оригиналом, но стиль… однообразен. Ничего, я понимаю – это обстановка: конечно, покрутись-ка в этом сам… Мне, право, предъявлять тебе неловко претензии такие к словесам!

– Попробуй ты. А вдруг да выйдет круто?

– А что? Статьи, баланда, блатари, наколки там. Иные атрибуты. Ну, там, параша где-то у двери… Как, Александр, похоже хоть немного?

– Похоже – для того, кто не сидел.

– Так мне писать такое?

– Ради бога. И, кстати, не забудь про спецотдел.

– Морально-воспитательный?

– Так точно, – он усмехнулся нехотя и зло. – И выйдет всё прилизанно-лубочно. Паршивое поэта ремесло!

– Так научи. Я напишу про зону. Как по колючке вниз стекает дождь. Как красят там в зелёное газоны. Следит с портрета сам великий вождь, чтоб зэка повар не обидел пайкой – и всё равно бывает недолив…

– Ты точно хочешь выглядеть незнайкой? Да ладно, что-то нынче я болтлив… А воля тянет, как кобель на случку.

Он встал, поддёрнул ватные штаны:

– Ну да, всё так – и зона, и колючка, да только ты с обратной стороны!

* * * * *

Украина

У меня меж дней рутины, среди прочих разных дум, есть одна про Украину – там, где мой остался кум. Прихожу к нему, бывало – он меня к столу ведёт: гостем быть – не так уж мало, гостю слава и почёт. И сидим, толкуем мирно – про политику, про баб, под бутылочку имбирной – он, хохол, и я, кацап. Он ко мне придёт, допустим – я сейчас его за стол: вместе выпьем и закусим – я, кацап, и он, хохол. Что делить нам, братцы, было, совестью входя во грех? Ни корову, ни кобылу, ни страну – одну на всех. Но в угоду дяде Сэму нас стравили… Понеслось: выбирай, мол – или-или; так нам прививали злость. Поначерчены границы, понаставлены столбы по единой по землице… По единой? Если бы!

Нету той жесточе драки, если этот самый бой не с чужим врагом-собакой, а вот так – между собой. Не давать бы волю злобе! Как бы ни было – терпи: может, это он в окопе? Может, это я в цепи? Сердце кровью обольётся, как подумаешь о том, сколько лет теперь придётся изживать вражду вдвоём! Для простого для народа эта драка – на хрена?! Лишь правителям в угоду на земле идёт война – из-за власти, из-за денег… Тут и к бабке не ходи: из-за денег землю делят самозваные вожди! Правы мудрецы отчасти, что решает тут число: деньги маленькие – счастье, а большие деньги – зло.

Вот и думаю я думу, и себе мечтаю так: мне б заехать в гости к куму – он-то мне совсем не враг…

* * * * *

ХХ век

новогодний рассказ

Уж так ведётся средь зимы, что умирающего года нисколько не жалеем мы, и даже радуемся вроде, когда последние часы считает мудрая природа, когда ложится на весы груз нами прожитого года, а юный отрок – новый год – всё опрокинет для потехи,перевернёт наоборот и на укор ответит смехом. Как будто этот самый груз – не долг, не дан нам изначале, и краснощекий карапуз избавит нас от всех печалей.

… Декабрь был тёплым и сырым. Водою мёртвой реки стыли, и низких туч белесый дым знобил и сеял дождь постылый. Застыв, моя страна легла почти на пол земного шара. Страна, которая была. Которой более не стало.

На протяжении таком непросто описать погоду, и отнесутся с холодком к писаниям такого рода… Терпи, отечество моё! Снеси насмешки и придирки. Бывает грязное бельё засунуто в сундук до стирки.

Но я люблю твою траву и ветер, под которым гнётся весною лес… Я здесь живу и буду жить, пока живётся.

Так вот. Погода в той стране ухватки разные имела, и у Сибири на спине шерсть от мороза индевела. По северам мела пурга, поселки прокаляя стужей, а те, так жданные снега, южней Москвы стекали в лужи, лились дождями на людей, ложились грязью под колёса, и блеск рождественских огней был странно ярок без мороза.

Я новый век встречал в селе. Хорош был север Украины – без снега, но зато в тепле… Теперь массандровские вина в диковинку для остальных: смешно, но всё же заграница! Но я предпочитаю их, и постарался закупиться: и повод чудо как хорош – жена, глядишь, ворчать не будет – и вообще, едрёна вошь, сегодня кто меня осудит?!

Густился сумрак за окном, стихал вдали собачьим лаем. Я сырость прогонял вином и ждал… Чего? И сам не знаю. И посреди своей страны, со странным ощущеньем края, глядел как бы со стороны, себя и время наблюдая. И тот, кто в сердце обитал, средь мира и покоя ночи беззвучно в уши мне шептал и что-то вещее пророчил.

Не Бог! Я знаю: Бога глас несётся громом над толпою, а шёпот – был один из нас, моё второе «я» больное.

Как неотвязно! Как порой болезненно или докучно! Чем это было? Сном? Игрой? Или потребностью насущной? Висели в воздухе слова, и врач, узнав симптомы злые, имел бы полные права подозревать шизофрению…

Нет, эскулап! Диагноз вот: поэт имеет право чуда!

«Аз воплощаю сей живот...»

И всё.

И более не буду.

Вот так. Над праздничным столом, неощутимо, невесомо витал… не джинн, не черт, не гном, а лично я второй персоной:

– Привет, дружок! Ну, наконец! Ну, разразился ты поступком! Подумать только – Бог-творец! Или лукавому уступка – гомункул? Вроде неплохой… А впрочем, бросим эти драмы! Давай-ка лучше мы с тобой за новый год по двадцать граммов!..

Я наблюдал его повадку. А, впрочем, не его – свою! Со стороны довольно гадко. Привыкнуть надо. Признаю. А он – мой брат, мой ближе брата, блаженно жмурился, как кот, и я ответил виновато:

– Ну что ж, давай за новый год…

Но что-то вдруг пошло неверно, на всё как бы легла печать. Мы разводили водкой вермут, чтоб фальши той не замечать. И разговор пошёл не сразу, но всё-таки пошёл. И он, косясь сквозь рюмку хитрым глазом, мне выдвинул такой резон:

– Братишка! Правду говоря, хотел я выпить за другое… На свет мы появились зря, двадцатый век того не стоил. Рожденье – это как лото: судьба в какое время втиснет. Меня поймёшь ты, как никто: я – ты. Я мысль твоя от мысли. Навечно суждена нам близь, ведь мы – сиамские калеки. Сообрази, мы родились ­– подумать страшно ­– в прошлом веке! Теперь отправят нас в музей. Представь: вот мы, вот Ленин, Сталин...

Шучу, шучу! Поступок сей ни для кого не актуален. Кто к нам проявит интерес? Нам в завтра просто нету места. Ну да – развитие, прогресс… Но мы-то из другого теста! Мы – бывшие. И кто виной? И чем наш век помянут внуки – литературою? Войной? Или вершинами науки?

Смешно! Не станут поминать – нужна им память, как болячка! Куда идём, едрёна мать?! Залечь бы лет на триста в спячку – и дай нам боже, хоть тогда увидеть то, что мы хотели: повымирает сволота, как в бане вши на чистом теле, как… Впрочем, это всё мечты! Неистребима в нас паскуда. И согласишься с этим ты: такой исход – конечно, чудо…

Я усмехнулся. Эк его! Все эти мысли – лишь осадок. Докучно и знакомо. Но – неужто я настолько падок на резонёрство, критицизм, на словопрение кривое? Пора ему наставить клизм, а то, гляди, заест зудою!..

Как трудно самому себе очистить память от обиды! Я словно в зеркало глядел – и словно ничего не видел:

– Ох, сколько развелось зануд, что прошлое хулят и хают!.. А жизнь была не только блуд, а в общем даже неплохая. Не всё так мерзко было – вкрай. Ты загляни-ка в свою душу. Послушай. Не перебивай. Не поломай настрой. Послушай.

Ты помнишь север? И мороз, когда солярка – как сметана? И обморозить щёки-нос так запросто, что даже странно. Ты помнишь запах той тайги – без края вправо или влево, где даже думать не моги о чём-то кроме обогрева? Ненарушимой, без распутья…

Мы жгли отчаянно костры, и хлеб, зажаренный на прутьях, не брали даже топоры.

И – ночь.

Зимою, между прочим, период темноты немал. Я вспоминал другие ночи… Да ты их тоже вспоминал!

Ночами думается много. Укрывшись (зябко!) с головой и подобрав в коленках ноги, я в мир откатывался свой, и в нём особенною тенью вдруг подступал со всех сторон тот образ дальний, наслоенье – то полуявь, то полусон…

Мороз всегда крепчает к ночи. Короткий отпылал закат. Усталый день покоя хочет, и темнотой забыться рад. Вот гаснут звуки. Редко-редко в костре стреляет уголёк. Застыло всё. Не дрогнет ветка. Стих ветер. А рассвет далёк.

Весь мир – огромный, вдохновенный, перед тобой раскрыла ночь, а ты стоишь перед Вселенной, себя не в силах превозмочь: пушистый от лучей, мохнатый, мерцает в небе звезд покров, и всё звучит, и сердцу надо лишь слушать музыку миров – ту, мерным шорохом галактик пронизанную благодать, которую учёный-практик порой не в силах осознать. И нужно принимать решенье – пред нами приоткрыта суть, и завершило путь движенье, и время завершило путь, и дух захватывает – это вдруг прикасается душа к судьбе неведомой планеты, покоем вечности дыша…

– Романтик! – отозвался братец. – Сейчас, сейчас пущу слезу! Твой строй небесных каракатиц подобен бабе на возу, без каковой кобыле легче… Одним полезен сей товар: заклей его в стишок покрепче, чтоб снять покруче гонорар. Студентки писались бы чтобы –ты этого всю жизнь хотел. А впрочем, говорю без злобы – ты на стихах разбогател?

Запомни – мир стальному зверю подобен в панцире своём! Вот я в романтику не верю. Литературный есть приём – и точка. Есть её не станешь. Нельзя её одеть-обуть. Когда ж ты, дурень, перестанешь мечтать и верить в эту муть?! На самом деле это бездна! Все голубые города – для дураков. Оно полезно – пристроить к делу иногда и молодёжь: пущай займутся, построят на досуге БАМ… Да им хоть десять революций – не прошибёшь! Не по мозгам.

Ну, что «держава»? Что «держава»? Ты сам, братишка, погляди: вот свалка слева, свалка справа, а нам дорожка посреди…

– Послушай, брат, не надо грязи! Плесни-ка лучше мне вина. И я от жизни не в экстазе, да уж не так она черна! А ты знай мажешь чёрной краской… Она нам мать – как ни крути. Неужто ты ни капли ласки не видел от неё? Прости, но я не верю! Есть пределы, есть благодарность, наконец! Неужто ты на самом деле такой зануда и слепец?

Одно лишь ты подметил верно: вернуть тот век я не хочу – плакатный, выспренный, манерный, оплот рабу и палачу. Я о другом справляю тризну – о том, дарившем нам мечты и гордость за свою отчизну, где жизнь прожили я и ты…

Брат начал закипать и злиться:

– Да мне обидно, чёрт возьми! Я рад бы всей душой гордиться, да чем гордиться-то?!

– Людьми.

– Которыми? Которых вечно никто в расчёт не принимал? Наш человек, с душой калечной, давно всю гордость обломал.

– Но среди этих всех ущербных всегда найдётся тот один, кто, и не думая о жертве, возьмёт на грудь вину из вин, и вытянет, сдирая кожу, страну из всякого говна – и по-другому он не может, поскольку…

– Брат! А на хрена?! Ведь не добьёшься результата! Я это чётко осознал. Один тянул-тянул когда-то – распяли! Вот такой финал. Кого тянуть? К каким вершинам? Оно им надо? Я бы рад – да прямо в морду матерщина… И верно – сам же виноват.

Нет! Дураками вплоть до гроба нас обложили… Эка мразь! И эта, знаешь, Азиопа в нас просто намертво впеклась!..

Я встал и отошёл к окошку. Вот заморочил, чёртов вождь! Глотнуть бы холоду немножко, да за стеклом – всё тот же дождь, да под дождём – всё те же хаты сквозь морось окнами желтят… Поди найди здесь виноватых! Иль виноваты все подряд?

А время к полночи летело, и ветер в форточке свистел, и где-то глухо сосны пели, невидимые в темноте. И поднималось что-то к горлу. Вот-вот – и хлынет через край. И я нашёл средь всех глаголов спасительное:

– Наливай…

Да что за ночь сегодня, право?! Сейчас бы сесть, да закусить, да крепко выпить – за державу, за всех за нас. И вновь налить. И разомлеть бы на диване, у телевизора в плену – топя проблемы все в стакане, приобняв тёплую жену…

Так нет! Долдонит в уши, дьявол: и то не так, и сё не так; и жизнь-то прожита коряво; и в общем – круглый я дурак.

Ну что мне в этом веке прошлом? Вот дался! Кто его просил?! И отмахнуться невозможно, и думать дальше нету сил.

Что оставляет век России – разбитый вдребезги режим? Была и боль – невыносима, была и радость – без межи. Двадцатый век был веком ратным, и память наша нелегка; и войны собирали жатву – как, впрочем, и во все века. Нас к счастью гнал уклад кровавый, и в напряженьи братских уз в слезах, дерьме, крови и славе платил, платил, платил Союз…

Теперь-то бесполезно злиться. Избытых судеб не вернуть. Но как легко забыть и сбиться – а хоть и нет, так толку чуть. И скорбно поправляют ленты атласной траурную гладь у обелиска президенты – которым, в общем, наплевать.

Нет! Надо вспомнить про другое, чтоб охладела голова. И я, как будто сам с собою, тихонько стал плести слова:

– Ночь коротка в разгаре лета, и вот зажглись вершины гор оранжево-багряным светом, и облака – ночной дозор – за горизонт идут клубами; заря, влюблённа и легка, целует свежими губами предутреннего ветерка дома – чуть розовый от света, чуть ноздреватый известняк, ещё минувшим днём нагретый. Пьёт воду старый Аю-Даг. Прибой волной ласкает берег – его касания мягки; и на открытие Америк выходят в лодках рыбаки.

А днём, когда от зноя глохнет земля, когда жару клянут, когда медуза, тая, сохнет на берегу за пять минут – в тебе полно огня и света, и бликами слепит прибой, и щедрое смеётся лето над достижимою мечтой. И если это вам не счастье – ну что ж, тогда простите, сэр!.. А я своей доволен частью, что выдал мне СССР.

Но брат сверлил меня глазами, дрожал губой, огнём горел:

– Скажи, в какой помойной яме ты это время просидел?! Так вспомни про ГУЛАГ уж кстати! Куда его велишь списать? Хвалённейшая из компартий тут отличилась, гроб их мать! А твой отец и дед, подлюка, за что попали? Ну, труба – хорошего сынка и внука в награду им дала судьба!

Ты скажешь: все тогда терпели, период был глухонемой. А я обижен – да, на деле! – проклятой пятьдесят восьмой…

– Но если их призвать к ответу – тех, кто творил молчанья грех, то выбрали бы время это они как лучшее из всех. За это мы несем расплату. Мы заслужили беспредел, – так я ответил сухо брату. – Народ достиг, чего хотел. Правители лихие эти случились на моей земле, и я с народом всем в ответе – и за верхушку в том числе. И как ни горько за молчанье, но мне не вырвать из нутра сознания со-одичанья с толпой, горланящей «Ура!», которую зовут народом лишь на газетной полосе; сознанья – я оттуда родом, и я такой же, как и все – ничуть не лучше и не хуже; что я не отличаюсь. Не! А если поумней к тому же, то это даже в минус мне.

А что касается обиды – ну что же, мы переживём… Не подобает индивиду судить отечество своё. Какое я имею право дерзать возвысить голос тут, где суд вершится над державой – но не людской, а Божий суд! И если мне Судья дозволит – Господь, которому служу – я лепты радости и боли на чаши тоже положу.

– Ну хорошо! Не будем спорить. Ты в чём-то прав. Но не спеши – ведь ты в упор не видишь горя, а только праздники души, – брат ухмыльнулся. – А сейчас-то? Намного стало краше жить? Да что ж мы за народ несчастный, что нас ничем не прошибить?! Партийный съезд? И преотлично! Развал Союза? Наплевать! Как мы дошли до безразличья, оскотинели, твою мать?!

Я не ханжа и не философ. Мне крайне важен результат исконно русского вопроса – а кто же в этом виноват? Его в троллейбусах мусолят, жуют в очередях на злость – как чёрный хлеб, сдобрённый солью: хоть и наелся, да не брось…

Что нам искать пути иного? Нам в рассужденьях толку нет, хоть повторяй ты через слово – «особый путь», «менталитет»…

Мы раздавали, что имели – бесцельнее, чем на пропой; теперь на деле, на пределе расплачиваемся с собой! Кому же счёт подать? Народу? Ему хоть кол в очко вопри! Ведь только та и есть свобода, что не снаружи, а внутри! А мы рабы. И свежий ветер увяз в отечества дыму. Мы шли сквозь тьму тысячелетий, не научившись ничему. И вот пришли. Смешно и грустно! Да он у нас в костях, в крови – наш рабский дух: угодный, гнусный, хоть кислотой его трави! С какой теперь досадой чуешь тот русский дух и стержень тот – а не возьмёшь, не нарисуешь и ложкой не потянешь в рот!

Мне стыдно русским называться: есть, есть у нации изъян, когда в упор американцы осмеивают россиян; когда, считай, по всему миру пренебрегаем сын Руси, и наши же с тобой ОВИРы – лакейский мазохизм еси!

Да что у нас за наважденье всё делать через дурь и кровь?! Так не заслужишь уваженья, не говоря уж про любовь…

Я не хотел всё это слышать. Мой ум заполнен был иным – и голос становился тише, и как бы некий лёгкий дым окутывал вокруг предметы, и проступало всё ясней вокруг оставленное лето – пора былой мечты моей. У каждого в заветных далях есть заповедный уголок, куда сторонних не пускают, куда уходят от тревог. Дар этот, бережно душою хранимый в чуткой тишине – и есть то главное, большое, что старый век оставил мне.

Я помню ветер над рекою, восхода лёгкие следы – где солнце, кажется, такое, что можно зачерпнуть с воды. И тут же – запах диких ягод, осенних клёнов листопад, и вкус вина из старой фляги, и – не прикалывайся, брат! – той самой робкой, самой первой любви из самых детских лет – полузабытой, светлой, верной – далёкий ласковый привет. Здесь всё смешалось: с лунным светом здесь перемешан месяц май; цветы, планеты и сонеты – коль есть охота, выбирай; осенний дождь над Ленинградом, гроза, деревня, ночь вдвоём, смех, слёзы, ангелы и гады, и паутина над жнивьём, стрекозы, ландыши, снежинки, костры, дороги и пути, и те безвестные тропинки, что только раз и смог пройти.

Я помню росные рассветы, садов весенних сладкий яд… В какую ж дьявольскую смету мне это всё вписать велят?! Я не желаю экзальтаций, я не хочу вмещать всю боль!..

И брат всё призрачней казался, и помогал мне алкоголь его загнать назад, в бутылку; и я, боясь взглянуть назад, почти что чувствовал затылком его сверлящий, тяжкий взгляд.

Я сделал выбор. Чище, шире, чем полагает получесть. Я там живу – в том лучшем мире, который подлинный и есть. О вседержитель милосердный! Простри на ны любовь и власть! Вот я стою на грани света и тьмы. Не дай же мне упасть! Прости толпу, помилуй брата – творят не ведая они. А Русь ни в чём не виновата. Спаси её и сохрани! Я не прошу тебя о многом, лишь огради нас от войны, и на пройдённую дорогу дай поглядеть со стороны…

И, видно, был угоден Богу такой неведомый приём, что расступался понемногу декабрь, пронизанный дождём. Исчезла ночь, похитив брата. Я видел всю свою страну – и Петропавловск, и Карпаты – сквозь временну́ю пелену.

Москва. Весна и ветер вольный. И ширь отчаянно мала: так яростно на колокольнях горят златые купола!

А за кремлёвскою стеною, где падает от башни тень, опять, разбужена весною, цветёт персидская сирень. Проходят времена и сроки, но времена не властны тут – хоть вновь минутные пророки вперёд куда-то нас ведут. Но что-то главное незримо, не облечённое в слова; и остаётся только имя: Россия, Русь, моя Москва.

Там осенью пестрят аллеи, и снег кружится над рекой, и стяг державы гордо реет над вечною моей страной, а звон курантов Спасской башни торжествен; и – что есть, то есть – вчерашний век и день вчерашний средь остальных имеют честь.

Там время не спешит в раздумье, не слыша мелкой суеты. Там средоточье некой суммы, там начинались я и ты…

Но бьют часы – истёк последний, неощутимый, хрупкий срок! Летучий звон, победный, медный – как завершение дорог. И мне осталось в новом веке извечный разрешать вопрос. И называться человеком…

Надеюсь, я уже дорос.

* * * * *

Русь

1

Как литератор, парой строк отмечусь – может, и ненужных. Я человек, а не пророк, и мне сомнения не чужды; я не мудрец и не дебил – какправду отличить от фальши? Почём мне знать пути светил и то, что с нами будет дальше?

Я часто Господа просил: дай мне умения и тему! Дай вдохновения и сил для написания поэмы! Чтоб отразить как в зеркалах, бесстрастно и предельно честно, все современные дела без личных мнений неуместных. Горе́ взгляд втуне подымал своих нетерпеливых глаз я: Он лишь загадочно молчал… Ну что ж, молчанье – знак согласья.

2

Как часто – или как всегда, я разбираюсь в этом плохо – над Русью смутные года витают символом эпохи! Нам шаг вперёд грозит бедой (и шаг назад бедою тоже); нам удаётся лишь застой – и то не очень-то, похоже. Привычно мы ругаем властьв попытках самоуваженья: стране банально не пропасть – уже большое достиженье. «Нам остаётся только лишь историей гордиться славной и смаковать былой престиж в хвастливых лозунгах заздравных» – так говорят порою нам, на запад глядя, либералы. Да, можно вспомнить времена когда по-всякому бывало: сгибали плечи под Ордой и турок били у Синопа; порой прельщались гнусной мздой, порой спасали всю Европу; и брал Москву Наполеон, и мы отметились в Париже… Здесь есть нюансов миллион, и это я прекрасно вижу. Мы, правда, тоже хороши, раз принимаем всё на веру – а нас Отечества лишить пытаются таким манером!

Да, слава наша не пуста, не стоит очень верить плаксам. К чему искать свои места средь немцев или англо-саксов? У нас свои и смысл, и путь, свои провалы и успехи. Есть чем реально козырнуть, былого вспоминая вехи.

Да, надо помнить о былом, но ныне главное – иное. Идёт история на слом, и сердце беспокойно ноет. Вооружаться все спешат противно разуму и жизни; остался самый малый шаг – и правь по всей планете тризну! Уже пошёл на брата брат, забыв родство души единой…

Эх, если б повернуть назад ту безрассудную годину! Обогащает та война лишь тех, кто с флагом из матраса: она и на хер не нужна нам – ни Ивану, ни Тарасу. Но самое смешное в том, что в деле этаком бесовом простой заокеанский Том никак не заинтересован! Ведь всё паскудство – от элит. Проклятье, им всё время мало: никак не могут поделить бессовестные капиталы! Разбить единство двух Корей, стравить евреев и арабов… А сущность всех таких затей – нажиться на смертях не слабо. Пусть негры дохнут – их не жаль, пускай себе горят Вьетнамы – всегда на высоте мораль в стране (той самой, самой-самой)… Поставь на место их других – хоть нас, китайцев или шведов – что, всё бы изменилось вмиг? Ага, с каких благих заветов?! Представим, разобраться чтоб, и чтобы получить ответы: у нас не стало больше бомб – исчезли! Были – и вот нету.Пропал внезапно паритет,и путь прямой открыт для злобы… До старта вражеских ракет остаться сколько бы могло бы –минут пятнадцать? Десять? Три?Нажмут на кнопку без раздумий!Останутся лишь пустыри, да стон по всей Руси угрюмой…

А если вдруг – у них конфуз: ракеты напрочь ржа поела? Наш многомегатонный груз не мешкая запустят в дело! Пойдут горячие грибы расти над Ютой и Небраской: на всех достанет злой судьбы, на всех достанет чёрной краски.

Вот в том-то, братцы, и беда: взаимный страх – он хуже смерти! Всё остаётся как всегда, и смысла нет в таком «трансферте». Погибель копится в запас. Мозги ломают грамотеи: как умертвить побольше нас? Какие у кого идеи? Чтоб сразу всех – и наповал!

В оцепенении бараньем депрессии девятый вал вот-вот – и захлестнёт дыханье.

Да что ж мы так привыкли жить – с дамокловым мечом над нами? Жизнь круто крутит виражи и горько шутит временами!

3

Морализаторством своим я надоел и клоунадой? Мы, старики, на том стоим – ведь всё для нас не так, как надо. А всё ж мы здорово больны (такой оксюморон, однако!): на состояние страны гляжу – и как бы не заплакать. Да, раньше было больше сил – нет, не военных, а духовных. Союз единством не форсил, он жил отнюдь не суесловно: ломали люди сообща хребет фашизму. Было сложно. На всех про всех одна душа – вот чем гордиться точно можно! Когда мы жили заодно, то целый мир считался с нами, и первым в космос суждено поднять Союзу было знамя. А целина? А после – БАМ? Образование? Наука? Теперь нам вряд ли по зубам такой размах. Эх, жалко внуков…

Никак я не могу понять: зачем Союз-то развалили? Ну только вот не надо врать про исторические силы, что объективно нас вели в тупик крушенья и упадка! Надеждой были всей земли, мечтой рабов о жизни сладкой, и вдруг – с чего? – такой облом! Что нас повергло и сломило? Я думаю (уверен в том) – верхушка власть не поделила.

Капитализм у нас теперь – ну, так для нас его назвали. И время яростных потерь страной забудется едва ли. Чего добились? Новых бед? Хватало, право же, и старых! И вшами выползли на свет Чубайсы, Ельцины, Гайдары. Забрали у народа всё, а сами стали богачами: какой-то Миллер газ сосёт, какой-то Сечин нефть качает... Рабочих не растёт число, зато всё более начальства. И это измененье – зло, что тихо рвёт страну на части.

И что, мы стали лучше жить? Да, объективно лучше стало. Товар теперь горой лежит, где раньше вовсе не бывало. И при Союзе бы лежал: куда б он, право, делся, ибо прогресс никто не отменял – распределяй лишь честно прибыль.

Вот с честностью у нас беда: воруют. Ох, воруют, гниды! И так повсюду и всегда – ну не везёт стране с «элитой». Как там по Ленину – низы, верхи … А могут ли, хотят ли? Нет, это вовсе не призыв: я не похож, пардон, на дятла – от революций толку нет. Уже испробовали, знаем: ну будет новый кабинет, ну президента поменяем… Менять-то нужно не вождей, а совесть и мировоззренье! Народ же улиц-площадей в своей пассивности и лени не захлестнёт лихой толпой: ведь «нас и так неплохо кормят». Да, обыватель – он тупой, спасибо принятым реформам. Не в моде нынче умным быть – гораздо лучше быть богатым. Образованье во всю прыть уже не скачет, как когда-то.

Сейчас что скажут, то и съешь. А говорят охотно, много: то Путин кажет свою плешь, то патриарх («по воле Бога»). Войны надвинулся кошмар, икак всегда в годину лиха – патриотический угар и в телевизоре шумиха…

4

Ещё один, последний штрих, про «справедливость» анекдотец: сравним, к примеру, нас и их – ну, олигархов и «народец». Наследие СССР дербанили и в хвост, и в гриву: «народец» получает хер, а кто-то, подмигнув игриво, намного больше – до хера (простите мне вульгарность эту – в одни ворота шла игра, и тут уж не до этикету!). И как-то получилось так: Иван-царевич ходит боссом, а вот простой Иван-дурак остался, как обычно, с носом. Хоть Конституции статья гласит без всяких изворотов, что собственность и вся земля должна принадлежать народу. И вот в чём самый главный смак: формально как бы всё в ажуре! Гляди, гляди, Иван-дурак, как всё оформлено де-юре! Закон, что дышло, господа. Украл мобилу – срок получишь. Украл завод – да не беда, хозяин-де управит лучше: ему видней, куда вложить свои (по праву!) миллионы. А вы пашите за гроши, рабов его бесправных клоны. Закона блеск давно померк – из выгоды, а не по злобе: любой абстрактный Вексельберг своё имеет в Думе лобби.

Нашёлся в нации изъян: проникло себялюбье в души. Как изменился дух славян! Как сильно архетип нарушен! Доверья будущему ноль, мечта прогнила и угасла. Пришёл на смену алкоголь и правит ныне полновластно. Тенденция последних лет: как факт отмечу невесёлый – науке больше места нет, а церковь ставят выше школы. И патриарх всея Руси, обеты давший нестяжанья, на мерседесе колесит, приходы облагая данью. «Паллада» (яхта), лимузин, часы за бешеную цену… Корыстолюбия токсин сияет камнем драгоценным. Аминь… Ну, Бог ему судья. Вот потому – гордыня, знаю – не посещаю церковь я, а Бога в сердце почитаю. И верю – всё ещё придёт. И говорю не ради хохмы: нас впереди дилемма ждёт – воспрянуть духом или сдохнуть. Пропасть вконец как феномен – как гунны, тавры, берендеи…

Нас гонит ветер перемен; играя с нами в лотерею. Слегка надеясь на авось, бездумно пыжимся, играя; мечтаем, чтобы довелось нам без труда достигнуть рая. Какой вам рай подать к столу (любой сожрёте с голодухи) – где служат богу-барахлу или внимают богу-духу?

Так что ж, смириться? C'est la vie? Европу тешить эпигонством? Да, жертвенность у нас в крови, порою до низкопоклонства. Но я надеюсь, всё же есть та искра малая средь стада, что не уронит нашу честь и всё управит так как надо. Они находятся всегда – те, кто приводит нас к победе, кто не приемлет гнёт стыда, кто за отечество в ответе. Они и есть моя страна. Неброские, простые люди.

…И надвигается весна. Вслед за которой жатва будет.

* * * * *

Василий Лобов

Позвольте мне, скрипя умами и напрягая божий дар, вновь появиться перед вами, как подзабывшийся кошмар. Да! Муза от безделья воет, Пегас копытом землю роет... Простите, милые друзья, что вновь вас подвергаю я атаке рифмы неуклюжей! Мне б снисходительности грамм: я, право, опасаюсь сам – как бы не оказаться в луже!.. Итак, прошу чуть-чуть вниманья для своего повествованья.

С чего начать? Вопрос не хилый, когда объёмен так предмет. Как описать всё неуныло – тут точного рецепта нет. Согретый вдохновенья богом, другой поэт роскошным слогом писать, конечно, лучше мог. Простите мне вульгарный слог!

Внимание мне ваше лестно. Как незаслуженный аванс воспринимаю я тот шанс, что мы все тернии совместно авось осилим как-нибудь…

Позвольте ж изложить вам суть.

На старый лад затеял петь я, теперь такого не найдёшь. На рубеже тысячелетья уже иная молодёжь свои диктует миру нравы. У ней теперь свои забавы. Хоть не вполне мы старики, а всё ж тягаться не с руки барбосу битому с бульдогом! У вас сейчас иной ухват – и ум, и блат, и шах, и мат...

Но что-то я болтаю много: волнуюсь, видимо, слегка. Ну, извините старика!

Я разбирал свои бумаги, что сами копятся, хоть плачь; и штурм стола, как штурм рейхстага, считал важнейшей из задач. Работа шла довольно вязко...

О, тривиальная завязка! Что я могу ещё сказать? Конечно, я нашёл тетрадь...

В воспоминаньях много ль проку? Давным-давно минувших дел угрюм и горестен удел; нам память – лишняя морока, она не стоит нам труда и не тревожит никогда. Но эти старые записки оставил мне один чудак. Мы были с ним довольно близки – ну, я в то время думал так. Судьба нас после разбросала; встречались мы ещё, но мало: семья, работа, тьма проблем... И как-то разошлись совсем.

Типичный образ поколенья мой друг собою представлял: талантлив, хоть немного вял; и, если б не мешала лень, я его бы сделал (я умею!) героем целой эпопеи.

Вот мой герой – Василий Лобов. Среди ровесников кругом не выделялся он особо ни положеньем, ни умом. В свой срок мой друг окончил школу; был предан Вася комсомолу не более, чем кто иной – общественный, простите, строй не допускал здесь исключений. Вся жизнь лежала перед ним путём укатанным одним к вершинам марксовых учений: такой уж был тогда режим – а идеал недостижим!

В тетради той хранил Василий – так жир верблюд хранит в горбу – описанную вольным стилем свою горбатую судьбу.

Судьба! Как много в этом звуке слилось и радости, и муки! А впрочем, Лобова судьба была ни гладка, ни ряба – и, как костюм с плеча чужого, она могла бы подойти ну трём так точно из пяти, хотя и не об этом слово. Теперь пришла пора тетрадь на суд читателю отдать.

Мой дядя (самых честных правил) к тому же был большой дурак: он поступать меня заставил, хотя и мог устроить так… Ах, эти университеты! Когда вокруг бушует лето, манит река, и пляж, и лес, когда в ребро толкает бес – ужели впрок пойдёт наука?! Вы сами думаете как? Я не лентяй, я не дурак, но из очерченного круга – программы школьной скучных строк – я удирал, как только мог.

Мы все учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь – и я со школьного порога отправился в нелёгкий путь. В суровой кабинетной пыли занятия чужды мне были, и вызывал ужасный стресс во мне технический прогресс. Кругом дрожала абитура: невроз, бессонница, мигрень – всю ночь и после целый день. Но у меня губа не дура: я плотно ел, спокойно пил – и почему-то поступил.

О, сколько нам открытий чудных готовит просвещенья дух! Экранов, ламп и трубок ртутных, и сколько лазеров вокруг! Кругом доценты, кандидаты (забиты Ларами Пенаты...); и даже ректор сам порой шнырял сквозь наш весёлый рой. От радости едва ль не плача, мы слово новое «студент» к себе примерили в момент. Какая выпала удача: в науку можно сунуть нос! И нас отправили в колхоз.

Да, человек – лишь птичка в плане, и я запомнил навсегда: студент собой стирает грани меж всеми видами труда. Сентябрь придёт тропой окольной – сойди с дороги, недовольный, и в битве той за урожай ты государству не мешай!

Система действовала славно: все предприятия, ты глянь, платили рекрутскую дань; а ВУЗы, значит, и подавно: коль это нужно для идей – вперёд, и никаких гвоздей!

Я помню чудные мгновенья в полесской кондовой глуши; дневные сны, ночные бденья, и ящик водки для души; свой труд на благо коллектива и премию (вот это диво!); костров сиянье над рекой и замдекана грозный вой; гитарный скрежет полунощный и радость редких выходных (эх, кто б тогда добавил их?!). Что жаждал организм немощный? В конце концов, отбывши срок, удрать обратно бог помог.

И вот пошло: кванты, дифуры и вся подобная фигня... Я понял – эти процедуры, пардон, совсем не для меня. И я ушёл. И дверью хлопнул с одним лишь только: чтоб ты лопнул, проклятый университет! В твоих стенах мне счастья нет. Другая ждёт меня дорога: всем прочим личностям в пример я, неудачный инженер, пойду да послужу немного...

И вот, словечко за словечко, издал указ товарищ Гречко.

Пора! Повестку мне приносят, и плачут родственники в лад, и поезд вдаль меня уносит, и я теперь уже солдат…

Ракеты — это не игрушки! И не игрушки также пушки. Поэтому-то вот солдату допрежь всего дают лопату, дают пилу, дают топор, и тряпку, и ведро с водою... Ночами бодро пол я мою, а днём, прокравшись, словно вор, в каптёрку или в кочегарку, коплю задор для ночи жаркой.

…Дианы грудь, ланиты Флоры солдаты видят лишь во сне. Зато какие разговоры ведут о женщинах оне!

О, да!!! Но эту тему, впрочем, мы обозначим тут отточьем...

......................

(Заполнить оное готов набор из слишком сильных слов!)

Встаёт заря во мгле холодной. Дневальный проорал подъём. Вот злой как чёрт, ввалился ротный, и сразу вызван на приём состав сержантский. Завтрак скоро. Отдельной темой разговора прошло дежурное ЧП. С тоской о гречневой крупе в столовой рота поридж харчит... И, завершая этот вид, явился тучный замполит. Что надобно тебе, о старче? Два года – сроку так немало, чтоб от тебя душа устала!

Но срок идёт – одна отрада. И я старик, и лозунг мой – что мне ракет уже не надо, а надо поскорей домой. Смотрю лениво, как салаги трепещут предо мной, как флаги на крыше штаба батальона, и на меня глядят влюблённо.

Прощай, гнилое Забайкалье! Давно в Европу мне пора. Пусть пашут здесь, как трактора, ужо призывники-канальи!

И рота, проводив меня, осиротела с того дня.

Меня торжественно встречают декан, проректор и комсорг. Они во мне души не чают. К чему же тут словесный торг? И снова завертелись годы...

Но я уже не той породы, когда мне можно ставить «уд» за кропотливый тяжкий труд! Я ныне знаю свою силу, и педагог уже не тот: он ласково глядит мне в рот и улыбается так мило! И мне теперь за всякий вздор поставят минимум что «хор».

Ну что ж! Покоя сердце просит. Такое время. И притом руководитель мне приносит и дарит тему на диплом; и чуда ждёт, и ждёт удачи, подсказывает, просит, плачет; он весь в отеческой заботе, он побудил меня к работе... Трудился я, что было сил. Конечно, сил было немного – прости, наука, ради бога! Но всё ж восторг я пробудил, когда в ужасном напряженьи познал таблицу умноженья.

Затем защита. Председатель, смущаясь, задал мне вопрос. Я с детства был большой ругатель – и как поехал, как понёс!.. А впрочем, и не так уж шибко: он мигом осознал ошибку...

Итак, прощай, лихая воля! У инженера злая доля: плохой начальник, хитрый зам, зимою отпуск, летом план, долги, очки, пустой карман, аванс, коньяк, потом «Агдам», работа, милая семья, и денег нету...

Счастлив я.

В воспоминаньях сердцу милы весёлой младости года!

...Правитель дряхлый и безсилый над нами властвовал тогда. Мы ж были юны и пластичны. Тогда считалась неприлична и тень сомненья в правоте... Ещё так близко годы те!

Мы верили в себя, в страну, хоть часто наши идеалы к тому годились очень мало. Но не браните старину: пусть нынче изменился свет – а идеалов вовсе нет.

Но что же наш Василий Лобов? В него, как в зеркало, гляжусь; в нём вижу я удел народов, и ужасаюсь и горжусь.

Итак... Жилось тогда неплохо. Могучим символом эпохи единый высился Союз, и если бы не лишний груз Политбюро (бездарно-тяжкий, что в сумме был древней Москвы), то, верно, согласитесь вы – народ совместную упряжку тянул, да так, что пыль столбом!

Так мир мы пробивали лбом.

Перенесёмся же в то время – назад на двадцать-тридцать лет, когда возложенное бремя не очень гнуло нам хребет; когда у нас в радушной ласке готовы были, словно в сказке, для голодранцев всего мира зарплата, пища и квартира. Да, удивительно мы жили! Как что получше – это им (но оставалось и самим!); а вот теперь нам объяснили, что это был не счастья миг, а исторический тупик.

Блажен, кто над собой смеялся, кто никого не проклинал, кто ничему не удивлялся и ложь за правду принимал. Так к цели страшной и великой под сенью негрешимых ликов брели дорогою отцов слепцы – поводыри слепцов. Их вечность знамена колышет, хрустят песчинки в жерновах, но сколько горечи в словах, которые никто не слышит!.. И бьёшься, бьёшься головой о самый лучший в мире строй.

Недаром всё же свои кости сложили деды и отцы: фундамент сталинских погостов родил высотные дворцы. Мы были живы – и не живы; страной контраста и надрыва мы виделись со стороны, своей фантазией пьяны. Мы видели в широком буйстве страну какую-то не ту; точили светлую мечту две крысы – зависть и холуйство.

Что ж, окунёмся в этот быт, пока он напрочь не забыт!

В душе тоску и зависть сплавя, у нас все голосуют «за». Сперва в глаза поют и славят, затем ругают за глаза и, высидев штаны до дырки, идут домой, как после цирка, смакуя то, что было «там», к родным вернувшись сундукам.

О, сундуки большие эти! О, как привязаны мы к ним, что мнятся самым основным и самым важным в целом свете! Полним не покладая рук мы нашу крепость – наш сундук. От этого стране не легче, но о стране заботы нет. Мы по привычке водкой лечим тоски безудержной привет и продолжаем всем на диво жить молчаливо и счастливо, совсем не принимая мер и ставя всем себя в пример. Но по привычке, из опаски, мы души держим взаперти; на долгом жизненном пути нам позы суждены и маски; и указующе рука нам путь торит издалека.

История все персонажи приставит к месту своему; я лично не пытаюсь даже давать оценку никому. Я лишь смотрю, сопоставляю, и право вам предоставляю решать, что хорошо, что нет, и лишь свой собственный сюжет – быть может, и весьма некстати – вплетаю в будни тех годов. На нём я показать готов, что нам приносит в результате весь свет возвышенных идей для недостойных их людей.

…Стояло лето, сердце года. Асфальт топил июльский жар. О беззаботность! О свобода – побочный молодости дар! Кто молод был – тот знает это, что значит молодость и лето, и сколько счастья в чувстве том; как пахнет новенький диплом…

Пять лет борьбы отметить надо! Мы с Лобовым решили так, что мы достойны всяких благ (достоин каждый труд награды). Что ж, решено! Нас ждали с ним и море Чёрное, и Крым.

Отдельным я отмечу словом поездку в райские края. Мы были к этому готовы, своей эпохи сыновья.

Имеет минусы и лето: попробуй-ка достань билеты! Приводит в ужас мысль о том, как нас повсюду ждал облом; а очередь была длинна... Вставали в три мы наудачу, чтобы по спискам (не иначе!) достичь заветного окна, и тут услышать злой ответ: билетов не было и нет.

Не верите? Смеётесь? Было! Сейчас, конечно, всё не так...

Отчаявшись, зашли мы с тыла – так ходят все, кто не дурак, и кто не любит лишней пыли. У Васи где-то связи были – да, связи! Ничего себе – в самом, представьте, КГБ. Тот самый дядя (честных правил!..) куда-то срочно позвонил – и раб судьбу благословил! Билеты он легко доставил на нужный рейс, на нужный срок. Ну, прямо скажем – царь и бог!

Благословенная Таврида! Смешавшись с пёстрою толпой, навьючен, как кариатида, я Ялту попирал стопой. Мой Лобов проявил сноровку, и как-то слишком даже ловко, крутнувши нос туда-сюда, нашёл нам комнату! Ну да! Шикарную, недорогую, на горы вид, шестой этаж – на десять дней он будет наш… И мы, как юные буржуи, которым некуда спешить, скорей отправились грешить.

Кто не был там – понять не сможет волшебный южный чувства пир; и наши две блатные рожи вписались ловко в этот мир. Какие девушки! Какие коричневато-золотые тела! Какое тут вино! Как всё прекрасно и чудно! Вот персики в пуху нежнейшем, вот самый ранний виноград, вот мёд, опять вино, гранат... Читатель ждёт уж рифмы «гейша» – ну что ж, бери её скорей, да заодно уж и «еврей»!

О, вечера, когда над морем восходит томная луна!.. Когда, нашлявшись на просторе, о камень хлюпает волна! А запах дивный олеандра! А Коктебель! Гурзуф! Массандра! А прочий милый сердцу вздор! По ним вздыхают до сих пор желудок, печень, ум и сердце... Всё это – королевство грёз, в которое нас бог занёс, а Ялта – это как бы дверца: там пульпо-авто-турбо в ряд – и только рублики летят!..

Поэты всех времён и наций, вы хором славите вино! За светлой юностью угнаться поможет памяти оно. Мы пили каждый день примерно; коль слить всё вместе – глядь, цистерна! Я не шучу. Какие шутки! Клянусь вам язвою желудка, мы с Васей были славной парой!.. Читатель, в том уверен я – коль смог, ты взял бы на себя часть алкогольного удара… Поэтому вино средь травли уж как смогу, так и прославлю!

Год чёрный винного указа лишь зарождался впереди, и алкогольная зараза вольготно булькала в груди. Теперь указ сорта подпортил... Но знатоку – и тут не спорьте – названья музыкой звучат: «портвейн», «кокур» или «мускат»!

Год выпал щедрый и обильный в той части, что касалась нас; и нам указ был не указ, и понесли урон посильный Голицынские погреба. Что это, если не судьба?

И как же обойти мне тему красавиц южных! Как цветы растут они в саду эдема – о, девушки моей мечты! Их шорты белые на пряжках – как волн кипенные барашки, и для неопытных они опасны так же... Ты взгляни – загадки белизны их нежной на подвиг всякого манят, и строен пуговиц отряд, путь указующий прилежно; и ты уже вообразил...

Но – замолкаю!.. Нету сил!!!

Я мог бы выдумать, пожалуй, курортный Лобову роман, но он был аккуратный малый, и в тот раз боевой колчан Амур растрачивал напрасно. Ну что ж, я понимаю ясно: не в плюс рассказчику, о нет, такой ощипанный сюжет! Что за рассказ без героини?! Без женщин всё и вкривь, и вкось... Ужели б места не нашлось Наташе, Оле иль Полине? Но горек истины излом – ведь я пишу лишь о былом.

Тот ошибётся, кто представит идиллиею те года, хотя нас жизнь не меньше давит и нынче, нежели тогда. Поверьте, наше поколенье тому пример и поученье: тогда мы жили, а сейчас мы вымираем... В добрый час.

О молодежь! Теперь навряд вам нужен мой совет скрипучий: хоть яйца курицу не учат, но и учиться не хотят... И знать не знают, подлецы, о чём мечтали их отцы.

Есть странная черта у юга: всегда в толпе – но ты один. Довольны были мы друг другом, и, среди радужных картин прибоя, моря, солнца, соли, веселья, фруктов, алкоголя, Ай-Петри, путешествий, show – нам было очень хорошо!.. Дни сладкие однообразны и, если много их прошло, к ним относиться тяжело по-прежнему с любовью страстной... Всему на свете есть предел. Кощунство! Юг нам надоел.

Пожалуй, помяну с разгона я крымских станций пыль и зной, жар раскалённого вагона... Итак, мы ехали домой.

Вот к вечеру пахнуло влагой, вот заструились по оврагам ручьи, и первая река вдруг отразила облака и звёзды между ними... Поезд влетел под долгожданный кров прохладной ночи, и костров, и северного неба... То есть мы возвращались в мир забот: ждала работа. Ждал завод.

Распределение слепое нас бросило в один отдел. Василий выбрал за обоих – я сам не знал, куда хотел. Сейчас я, как король на пешку, на новичков гляжу с усмешкой: «Ну-ну, давайте, молодёжь!»…

Эх, жизнь прошла, едрёна вошь!

Как часто я у них встречал невинный, юный взгляд упрёка! «Да, страшен труд для нас жестоко!» – казалось, ясно он кричал. О, молодой специалист! Как ты раним, наивен, чист!

Но прочь, унынье, свои лапы! Перед тобой не спустим флаг. Направить силы нам пора бы на обретение матблаг. Ведь есть они! И их имеют те, чьи седины уж лысеют, те, кто оканчивает путь, чья от наград ломится грудь, кто ездит более, чем ходит, кто не видал очередей, кто сверху смотрит на людей, кто не нуждается в доходе, кто... В общем-то, куда ни глянь – как бы не вымазаться в дрянь!

Вот так мы с Лобовым решили, вернувшись с южных рубежей. Что ж, как смогли, мы отгрешили; и, сбросив маски алкашей, за дело принялись отважно. Работой (в основном бумажной) фортуна завалила нас: нирвана, полный кайф, экстаз!

Ох, с памятью не так уж гладко; я сердцем чувствую упрёк. Прости, Василий, не сберёг – была, была ещё тетрадка! Но вспомнить я оттуда смог лишь несколько отдельных строк:

Прощай, о юность! Я наплакал сегодня тазик горьких слёз. Как на цепи сидит собака –так я теперь к тебе прирос, родная должность инженера! Что ж, началась иная эра: я ныне влившийся в струю член социума (во даю...)!

Однако я продолжу всё же. Едва меня в сей грешный свет отправил университет, чтоб жизнь познал своей я кожей, безделье кончилось. И вот пришёл я на родной завод.

Какие интеллектуалы! Какой начитанный народ! Не усомнясь во мне нимало, меня пустили в оборот: как новичка – обычай древний – меня отправили в деревню. Хотя мне было всё равно: в деревне тоже есть вино.

Какие были приключенья! Солома, дождик, комары... Признаться, с давней я поры к природе чувствую влеченье. Когда бы к ней стакан вина – природа оч-ч-ченно вкусна!

Но всё кончается, однако. Минуте не прикажешь: «стой!», и дождь унылый долго плакал, когда приехал я домой. Ура! Знакомые всё лица! Начальник прибыл из столицы; вот запускают новый блок, и гадкий переменный ток сменяют гладким постоянным; тут с новым типом микросхем долбутся; с кучею проблем профорг явился окаянный, и предлагается спроста мне марка «красного креста»...

Мы все работаем. Чудесно! Все успокоились давно, и мыслям в голове не тесно; сижу себе, смотрю в окно. Благословенен сектор этот! Работа здесь не цель, а метод. Чтоб двигалась в мозгу кора, играет радио с утра… Но попусту я время трачу на описанья. Верь не верь, мы коллективом всем теперь решаем сложную задачу: чтоб всё сложилось very good – когда ж зарплату нам дадут?

Но это всё! Как ни старался, а вспомнить больше не сумел...

Причудливо меняя галсы, корабль судьбы на рифы сел. Нас мелочёвка одолела: в дела текущие отдела мы погрузились с головой, таща кусок работы свой. Неинтересный был период: на смену летним отпускам пришла осенняя тоска... Отсюда сделаем мы вывод: за наслажденья, господа, платить приходится всегда.

Любить начальников и власти народ не будет никогда; от них и беды, и напасти, и уйма всякого вреда. Здесь я с народом солидарен: начальник наш был строг, бездарен, не туп, конечно, но нахал – ну, звёзды с неба не хватал. В незыблемой системе блата он вбит был плотно, словно гвоздь. Иным на зависть и на злость был чьим-то братом или сватом, и страсть к наживе личной ставил превыше кодексов и правил.

Василий – чистая натура! – сперва немного обалдел, когда постыдной процедуре подвергся свыкшийся отдел: нам премию судьба послала – не то, чтоб много, но немало, а тысячу! Изрядный куш (в отделе было тридцать душ).

Наш шеф распорядился с ходу:

– Получит каждый по труду! Я принцип строго соблюду: пятьсот – себе, пятьсот – народу. Всё поровну?! Кто скажет «нет» – тому большой-большой привет!

Да, доля львиная шакалу принадлежит, увы, всегда! Не то, чтоб нам досталось мало –мы были новички тогда, не претенденты на награду, поскольку никакого вклада ещё покамест не внесли, хотя и задних не пасли... Но за людей обидно было! Поскольку жизнь ещё пока, так беспечальна и легка, нам крылышки не опалила, то нас подняло на дыбы –здесь вновь веление судьбы!

Призвав в помощники Эзопа, я басню, помню, написал...

(Читатель ждёт тут рифмы... Опа! Вот тут-то он не угадал!)

Но – к басне. Я – Эзоп неважный, да и боец не столь отважный, как Вася – только в баснях смел, но хоть в стихах успех имел.

Я помню эпопею нашу... Василий бился, как герой и, наслаждаясь той игрой, он заварил такую кашу...

А впрочем, что же это я! Ведь басня – вот она, друзья:

Василий был Котом серьёзным – хоть «первый сорт» ярлык пришей. Не раз, не два в сраженьи грозном Василий наш ловил мышей. Читатель мой! Тебя едва ли в такие норы посылали, где наш Василий – хвост трубой – рвался с судьбой в неравный бой. Тут трепещи, неосторожный! Но мышь по-своему права; до сей поры она жива. На мышку всё списать возможно... Итак, в масштабах всей страны нам мыши верные нужны.

Но это к слову. Кот Василий и взор, и нюх имел такой, что стоило больших усилий его за хвост поймать рукой. Раз за Медведем он заметил, что мех того кудряв и светел; рога! (хотя, тут, впрочем, я весьма уклончивый судья); и шкура-то сидит неплотно, и хвост как-будто длинноват; и что-то блеет невпопад, хотя и хлещет мёд охотно. Василий – пристальней глядеть... Ба! Это ж вовсе не Медведь!

На срочно созванном совете, чтоб коллектив предостеречь и факт представить в нужном свете, держал наш Кот такую речь:

– Всяк свин да знай своё корыто! Я говорю при всех, открыто: судьбой урок нам горький дан – под данной шкурою... Баран! И мне весьма, поверьте, странна причина стольких наших бед, ведь не годится, спору нет, Медвежья должность для Барана! А доказательств – целый тюк: и крепок лоб, и толст курдюк!

Тут началось! Всё в шуме, в гаме; Шакалы злой подняли визг; Баран-Медведь, суча ногами, вопил аж до сопливых брызг; копытами забили Кони (точнее – Мерины в законе), а Попугай в отместку им орал на всех «даёшь режим!».

Но тут поднялся хитрый Лис, из центра прибывший с визитом, и зачитал с суровым видом, глаза потупив скромно вниз, приказ строжайший: дабы впредь Барана называть Медведь.

Пора, читатель мой, к морали – ведь без морали нам никак. И мы, бывало, так орали:

– Медведь баран! Медведь ишак!

Я о другом. Пока всё длится, пришла пора расшевелиться, ведь, слава богу, есть у нас Котов достаточный запас; не каждый Кот решится сдуру, презрев мышиную возню, как говорится, на корню начать делить медвежью шкуру!

...А кот Василий будет дран, пока Медведь у нас – баран!

Фу! Даже вспомнить неохота, как расклевали нас враги! Всё кануло, как труп в болото, и даже не пошли круги...

Злопамятность – венец лакейства; наградою за наше действо обструкция и остракизм с комплектом ежедневных клизм обрушились на наши выи… Сказать ли, как кричит изгой под неустанною розгой? Мы ж были люди, и живые! Но даже дядя из всех дядь не мог систему поломать.

Однако всё минулось как-то. Но, хоть промчался целый год, нам не забыли того факта, что мы открыть посмели рот: мы стали вечно нелояльны, и по шкале десятибалльной оценка нашего труда не поднималась никогда превыше захудалой тройки. Ни сверхурочные, ни план не наполняли нам карман; и, как бы ни были мы стойки, но извернулись – и привет, не оттрубив своих трёх лет.

Вот тут мы с Лобовым счастливо расстались... Время, извини! Порою мы потом за пивом былые вспоминали дни...

Да не сложится впечатленье, что в нашем с Васей окруженьи водились только говнюки! Всё как-то было не с руки мне вспоминать людей толковых: ведь гад, подлец и обормот всегда протиснется вперёд! Но – были люди, право слово, с которыми сочту за честь я даже рядышком присесть!

Мечты нас в молодости губят, и ясно жизни на краю: в годах минувших каждый любит не нравы – молодость свою, когда нет слова «невозможно», когда пройти дорогой ложной и возвратиться хватит сил; когда... А впрочем, каждый был в плену у ветреных иллюзий; и недра памяти хранят поступков странных долгий ряд… Конечно, это дело вкуса, но я бы молодости шквал, пожалуй, счастьем бы назвал.

Что за судьба! Каков роман! Был Лобов человеком дельным: прошёл войну (Афганистан), был ранен – к счастью, не смертельно; женился счастливо вполне; и вообще казалось мне – остепенился наконец-то. Нашлось для укрощенья средство – к венцу летящие года. Всё медленнее сердце билось, и ясно, ясно становилось, что миновали навсегда страстей мятущихся порывы...

Мы были живы – но чуть живы.

Ещё не ведая об этом, Мой Лобов, жизнию влеком, на месяц делался поэтом, потом на два – истопником; был новым русским два-три года; но у него не та порода, чтоб задержаться в их среде; затем скитался кое-где; развал Союза встретил в Чили, и с криком: «Гады! Без меня?!.» обратно выбрался в два дня; но было поздно... Замочили мы это дело коньяком – обычай сей и вам знаком!

Во вкус входить я было начал: Василий сделался лицом и свой характер обозначил; я полумастерским резцом черты его явил народу; жизнь отражая год за годом, возник хоть дохлый, но сюжет; и вдруг...

Да мне прощенья нет – на всём скаку упасть с Пегаса! – хоть он и норовистый конь: а ну, попробуй рассупонь! Но, видно, тут конец рассказа; да и былые времена всем надоели до хрена.

Я б мог присочинить для Васи дух леденящую любовь – но он далёк был от экстазов... Себя, читатель, не готовь к искусственному повороту. Я мог бы расфуфырить оду о том, как он пошёл в народ, стал депутатом и живёт чуть не в Кремле иль в Мавзолее – и это ложный поворот... Да и какой в Кремле народ!

Читателя я пожалею; мне отпираться не резон: Василий – ты, и я, и он...

Судьба типичная и злая калечит слепо тех и тех; я всем вам искренне желаю у дамы сей иметь успех. Восприняло людское море как каплю Лобова. Не горе, не счастье – это жизнь сама: в ней нет ни сердца, ни ума; она любому сбавит прыти... И Вася жил, толстел, лысел, и стал в конце концов как все – старел, болел, боролся с бытом, чтоб кончить, как заведено, футболом, водкой, домино.

Пора признаться, как ни грустно – я зря отважился рискнуть. Мой Лобов – лишь предлог искусный, чтоб просто в зеркало взглянуть. Его пример – другим наука, но более о нём – ни звука: уж сам себе наскучил я, не говоря о вас, друзья!

А жизнь, то добрая, то злая, проходит, как сеанс в кино... Я успокоился давно (чего и вам теперь желаю), и только Вася – старый друг – заходит скрасить мой досуг.

* * * * *