Я системная заплатка Эхо II

Мокрое и шершавое прошлось по моему лицу, от подбородка до лба, и оставило дорожку, горячую, влажную, пахнущую чем-то кислым, звериным, от чего ноздри обожгло и я дёрнул головой.

— Эхона, отвали, — просипел я. Голос вышел таким, будто кто-то прогнал его через наждачку, тёрку и ещё раз через наждачку. Горло горело. Язык распух, занимал весь рот, на нём стоял привкус меди и чего-то горелого, как будто я жевал провода.

Шершавое прошлось по лицу снова, зацепив нос. Я чихнул, и от чихания грудную клетку прострелило болью, острой, электрической, пробежавшей от рёбер к позвоночнику и обратно. Согнулся, хрипнул, открыл глаза.

Рыжее. Прямо перед моим лицом, в десяти сантиметрах, рыжее, мохнатое, с полосками потемнее, и два глаза, круглых, голубых, ярких-ярких-ярких, как небо, которое я видел над Серыми землями в первый раз. И эти глаза смотрели на меня с выражением, которое мой мозг, ещё плавающий в тумане, перевёл мгновенно: «Ты живой? Ты тёплый. Ты вкусно пахнешь. Можно ещё лизнуть?»

Котёнок.

Рыжий, пушистый, с круглыми ушками и мордочкой, которая была копией Искражор в миниатюре, только мягче, спокойнее, с глазами, в которых плескалось детское любопытство вместо жёлтого огня. Голубые глаза, круглые, мультяшные, с вертикальными зрачками, которые расширились при виде моего открытого взгляда. Размером с крупного домашнего кота, с мягкой шерстью, которая стояла дыбом на загривке, и усами, торчащими в стороны, и от этих усов по моей щеке тянулась мокрая полоса.

Он сидел у меня на груди. Передние лапы упирались мне в ключицу, когти, маленькие, полупрозрачные, цеплялись за ткань футболки, и от его веса грудная клетка ныла, тупо, ровно, словно кто-то положил на неё мешок с песком.

Котёнок лизнул меня в нос. Язык был шершавым, горячим, и от прикосновения по коже прошла волна мурашек, мелких, колючих, как статика, только мягче, теплее. От этой статики пальцы на руках дёрнулись. Я почувствовал руки, они были, и это было хорошо, ведь последнее, что я помнил, это разряд, белый, ветвистый, и после него могло не быть ничего.

— Фу, нельзя... — начал я, закашлявшись. Кашель выворачивал грудь наизнанку, каждый спазм прошивал рёбра. Котенок на груди вздрогнул, прижал уши, но не спрыгнул, вцепился когтями крепче, и от этого хватка ткнулась мне в кожу сквозь ткань, маленькими иголочками, десять штук.

Я откашлялся. Привкус крови на языке, и ещё чего-то, металлического, электрического. А чего я ожидал? Тело лежало на земле, спина на чём-то твёрдом, бугристом, и я чувствовал каждый камешек, каждый корень, каждую складку земли под собой, словно кожу содрали и положили голыми нервами на гравий.

Всё болело. Мышцы, которые ещё час назад слушались, превратились в верёвки, перекрученные, стянутые, и каждое движение отзывалось тянущей болью, от пальцев ног до затылка. Грудь горела, и в этой боли было что-то знакомое, далёкое, как эхо разряда, который прошёл через моё тело и оставил след, тёплый, пульсирующий, похожий на ожог.

Я повернул голову, медленно. Шея хрустнула, позвонки щёлкнули один за другим, от хруста по затылку растеклось тепло, тупое, тяжёлое. Глаза привыкали к свету, мир вокруг собирался по кусочкам, как пазл, который кто-то высыпал на стол. Я проморгался.

Тело Искражор лежало в пяти метрах от меня. Огромное, рыжее, с погасшими полосками и кинжалом, торчащим из левого глаза. Бабочки продолжали кружиться над уже мертвым телом, десятки золотистых крыльев, и их мерцание в полусумерках леса выглядело как похоронные свечи, расставленные вокруг алтаря, который никто не просил.

Второй котёнок лежал у материнского живота, свернувшись клубком. Не двигался. Тишина от него шла плотная, глухая, и я не сразу понял, жив он или нет. Потом увидел, как бок чуть шевельнулся, выдохнул, и от собственного выдоха снова стрельнуло в рёбрах.

Жумбик?

Я скосил глаза влево, и увидел его, и от того, что увидел, горло сжалось.

Он лежал рядом со мной, на земле, бесформенной кляксой. Голубое тело его было тусклым, мутным, как стакан с водой, в который бросили горсть пепла. Поверхность, обычно гладкая, упругая, шла морщинами, мелкими, частыми, как кожа на пальцах после долгой ванны. Три свечения внутри пульсировали, медленно, с перебоями, голубой, оранжевый, зелёный, и между ними, там, где раньше горел фиолетовый, зияла пустота, тёмное пятно в глубине, как дыра в стене, через которую дует.

Фиолетовый сгорел. Тьма Настасьи, которую он впитал, которая делала его сильнее, опаснее, которая была четвёртым свечением из четырёх, ушла на то, чтобы поглотить разряд мёртвой кошки и не дать ему убить меня.

— Жумбик, — позвал я, и голос треснул на середине слова.

Точки-глаза, тусклые, еле различимые, повернулись ко мне. Медленно, с усилием, и в них не было привычной живости, привычного блеска, привычного «папа, кого жрать?» В них была усталость, узнаваемая: я видел такую же в глазах Искражор за минуту до того, как воткнул ей кинжал в глаз.

— Па... — выдавил Жумбик. Звук оборвался, мокрый, булькающий. Поверхность пошла рябью от усилия, свечения внутри мигнули, стабилизировались. Он просто лежал, дышал, если слаймы дышат. От этого зрелища у меня защипало в глазах. Он был моим, он спас мне жизнь, и я не мог ему помочь ничем.

Котёнок на моей груди мяукнул. Тонко, требовательно, ткнувшись мордочкой мне в подбородок, лизнул снова. Шершавый язык вернул меня, собрал, переключил мозг с режима «умираю» на режим «инвентаризация».

Пальцы, десять штук, шевелятся. Руки, две, на месте, перчатки на них, тёмно-коричневые, подогнанные системой. Ноги, две, чувствую, тяжёлые, но двигаются. Голова на плечах, и внутри неё что-то работает, пусть со скрипом. Футболка на плечах, порванная, с подпалинами. Кинжал в глазу кошки, надо забрать.

— Эхона, — позвал я мысленно.

Тишина в ответ. Длинная, пустая.

— Эхона!

Молчание, и от этого молчания по позвоночнику прошёл холод. Она никогда не молчала, всегда отвечала, подкалывала, комментировала. Её тишина была такой же неестественной, как тишина в серверной, когда вырубается питание.

— Эхо...

— Тут я, — раздался голос, и я выдохнул, и от выдоха рёбра снова взвыли. — Тут. Не ори. У меня голова раскалывается.

«У тебя нет головы. Ты системный спутник.»

— У меня есть всё, что я решу иметь, и прямо сейчас у меня есть головная боль, которая может посоревноваться с твоей. Разряд прошёл через Жумбика, через тебя, и через нашу связь зацепил меня. Я последние... сколько я была в отключке? Неважно. Я перезагружалась. Как компьютер после синего экрана, если тебе так понятнее.

Она появилась рядом, и я скосил глаза, чтобы увидеть её, и замер.

Костюм кровавой смерти исчез. Коса исчезла. Вместо этого на Эхоне был белый халат, короткий, выше колена, с красным крестом на нагрудном кармане. Белая шапочка с тем же крестом, белые чулки, туфли на каблуке. В правой руке она держала шприц, огромный, размером с её предплечье, с иглой, которая блестела на свету и выглядела так, будто ею можно было проткнуть бронетранспортёр.

— Что за... — начал я вслух.

— Медсестра, — сказала Эхона, поправив шапочку, и улыбнулась, и улыбка эта была такой, от которой пациенты бегут из больницы через окно, с капельницей и в одном тапке. — Ты ранен, я лечу. Антураж соответствует.

— Ты не можешь лечить. У тебя нет навыка лечения.

— Зато у меня есть навык морального давления и шприц размером с багет. Лежи смирно, пациент.

— Убери эту дрянь от меня.

— Я ещё даже не начала, — промурлыкала она, покрутив шприц в пальцах. Игла блеснула. Из всех способов умереть в этом мире, смерть от гигантского шприца в руках рыжей садистки в костюме медсестры была бы самой нелепой, а значит самой вероятной, учитывая мою удачу.

— Ладно, — сказал я вслух, попытался сесть. Мышцы живота отозвались такой болью, что я упал обратно, зашипев сквозь зубы. Котёнок на груди подпрыгнул от моего движения, мяукнул возмущённо и вцепился когтями крепче. — Ладно. Докладывай. Что произошло, пока я валялся. Уровень. Скажи мне мой уровень.

— Леон...

— Уровень, Эхона. Ну? Пятидесятый? Хотя бы тридцатый? Я убил кошку двенадцатого ранга. Двенадцатого. Это сто двадцать пятый уровень. Мне должно было прийти столько опыта, что у системы калькулятор бы задымился. Ну? Какой у меня уровень?

Эхона посмотрела на меня, и лицо у неё изменилось, улыбка медсестры-садистки сползла, и на её месте осталось что-то, от чего меня продрало морозом раньше, чем она открыла рот.

— Нулевой, — сказала она.

Тишина. Котёнок на груди лизнул мне подбородок. Бабочка села мне на колено, крылья мерцали янтарём.

— Повтори, — попросил я, и голос звучал ровно, спокойно, и от этого спокойствия мне самому стало страшно, ведь ровный голос в такой ситуации означал, что мозг ещё не обработал информацию и работает на автопилоте.

— Нулевой. Путь Силы ноль. Путь Магии ноль. Общий уровень ноль. Опыт... — она замялась. — Три десятых по Силе, одна десятая по Магии. Как было. Ничего не изменилось.

Я лежал на спине, рыжий пушистый ком на моей грудной клетке мурчал, мёртвая кошка размером с микроавтобус лежала в пяти метрах с моим кинжалом в глазу, и я только что узнал, что убийство существа сто двадцать пятого уровня не принесло мне ни единицы опыта.

— Как. — Слово вышло сухим, плоским, как камень, брошенный на бетон.

— Помнишь, я рассказывала тебе про баланс? Про правило разрыва?

«Нет. Рассказывай.»

— Ты нулевого уровня. Она сто двадцать пятого. Разрыв между вами такой, что система не считает это боем. Вообще. Для системы Эхо это как если бы муравей раздавил слона, который уже умирал. Слон мёртв, муравей цел, опыта муравей не получает. Он не убивал слона. Он добил тело, которое уже сдавалось.

— Это бред, — сказал я, и злость поднялась, горячая, от живота к горлу, и от неё заныли зубы. — Полный бред. Я подошёл, я ударил, я воткнул кинжал, и я убил. Это я. Моя рука. Мой кинжал. Мой удар.

— Да, — согласилась Эхона. — Твоя рука. Твой кинжал. Твой удар. И ноль твоего опыта. Потому что правило работает в обе стороны, Леон. Помнишь, я говорила: убей существо слишком слабое, и ты не получишь ничего? Мух бить бесполезно, помнишь? Так вот, это зеркало. Существо слишком сильное, разрыв слишком большой, и система решает, что ты не участвовал. Что это был не бой. Что это был... несчастный случай. Стечение обстоятельств. Добивание.

— Я не...

— Ты добил раненое, истощённое, умирающее существо, у которого не было сил даже встать. Ты подошёл к кошке, которая проиграла бой трём охотникам десятого-двенадцатого ранга. Ты ударил кинжалом с уроном сорок-шестьдесят существо, чей максимальный запас здоровья исчисляется шестизначными числами. И ты получил ровно столько опыта, сколько заслужил по мнению системы. Ноль.

Я закрыл глаза. Потолок, белый, знакомый, моей московской квартиры, не появился. Вместо него чернота, в которой пульсировала боль в рёбрах, привкус меди на языке, тяжесть котёнка на груди. Котёнок продолжал мурчать, понятия не имея, что его мать лежит мёртвая в пяти метрах, а человек, на котором он сидит, минуту назад узнал, что убил её зря.

«Зря» было неправильным словом. «Впустую» подходило лучше, точнее, холоднее. От этого холода хотелось ударить кулаком в землю, но тело отказывалось двигаться. Кулак остался лежать вдоль тела, перчатка на нём скрипнула, когда я сжал пальцы.

— Леон, — голос Эхоны стал тише. — Мне жаль. Правда. Я должна была предупредить раньше. Я знала про правило разрыва, знала, что оно работает в обе стороны, и я... — пауза, и в этой паузе я услышал что-то непривычное. — Я не подумала. Я была уверена, что убийство такого уровня перекроет любой разрыв. Я ошиблась.

Я открыл глаза. Она стояла рядом, в своём дурацком костюме медсестры, со шприцем-багетом в руке. Лицо у неё было таким, какого я видел только раз, в самом конце, когда разряд ударил мне в грудь, когда она кричала моё имя. Виноватое, тихое, настоящее.

— Ты ошиблась, — повторил я. — Замечательно. Я убил кошку. Мать двух котят. Существо, которое защищало своих детей. Воткнул ей нож в глаз, посмертный разряд чуть не убил меня, Жумбик потерял одно из четырёх свечений, чтобы я выжил. Всё это было... зря. Впустую. Ноль опыта. Ноль уровней. Ноль прогресса.

— Источник, — сказала Эхона, и голос её подобрался. — Источник Искражор. Он всё ещё в теле. Белое пятно на груди, помнишь? Оно погасло, но ядро внутри. Его можно извлечь. И он стоит...

— Я знаю, сколько он стоит. Ты уже говорила. Компонент, ресурс, инструмент. Для высокоранговых.

— Для тебя тоже, — настоятельно проговорила она. — Я пока не знаю, как именно, но источник двенадцатого ранга...

— Потом, — отрезал я. — Потом. Дай мне минуту.

Эхона замолчала. Я лежал, мурчание на груди проходило через грудную клетку, через рёбра, через мышцы, ровное, тёплое, вибрирующее. Я чувствовал его всем телом, и от этого вибрирующего тепла боль в рёбрах притупилась, чуть-чуть, на полтона, точно кто-то убавил громкость.

Второй котёнок у тела матери поднял голову. Я увидел это краем глаза, рыжая мордочка, голубые глаза, и он смотрел на меня, и от его взгляда внутри сжалось сильнее. В этом взгляде не было обвинения, ненависти, понимания того, что произошло. Он просто смотрел. Маленький, мохнатый, с полосками на шерсти, и мать его лежала рядом с ножом в глазу.

Я собрался с силами, сжал зубы, сел. Мышцы живота взвыли, грудная клетка стрельнула, рыжий мяукнул, сползая мне на колени, вцепившись когтями в штанину. Мир качнулся, поплыл влево. Я упёрся ладонью в землю, подождал, пока он остановится. Перевернулся, и немного ахринел.

— Ариэлла! — вырвалось, голос хриплый, надтреснутый. Только когда слово повисло в воздухе, я сообразил, что все это время говорил вслух с Эхоной, не зная, что нахожусь не один. Рыжая была моим спутником, которого не видят другие, и разговоры с ней выглядели как разговоры с пустотой.

Ариэлла сидела в трёх метрах от меня, привалившись спиной к стволу, и моргала, часто, сонно, как человек, которого выдернули из забытья. Глаза мутные, расфокусированные, волосы прилипли к виску, и на щеке отпечаталась кора дерева, красная полоса, от которой она рефлекторно потёрлась ладонью.

Я же оставил её у камня, раненую, с обещанием вернуться. Каким-то образом она добралась сюда, ждала, похоже, пока я валялся, и в какой-то момент её сморило: ранение, усталость, измотанное тело взяло своё. Мой голос вытащил её из забытья, и на лице проступал вопрос, медленный, неуверенный: «Ты сейчас с кем разговаривал?»

— Ты сейчас с кем разговаривал? — спросила она, и голос у неё был осторожным, как у человека, который подходит к незнакомой собаке и не уверен, дружелюбная она или кусается.

Мозг заработал, быстро, судорожно, как движок, который завели с третьей попытки. Я разговаривал с Эхоной. Вслух. Ариэлла дремала в трёх метрах. Какие-то обрывки могли до неё долететь, мой голос мог вытащить её из сна, и сколько она слышала, я не знал, и от этого незнания по спине продрал холодок.

— Головой приложился, — сказал я и потёр затылок, и затылок действительно болел, так что жест вышел натуральным. — Сильно, видимо, бормочу всякое. Бывает.

Ариэлла смотрела на меня. Во взгляде мелькнуло сомнение, лёгкое, как тень облака, и я видел, как она решала, поверить или нет. Потом взгляд скользнул на тело Искражор, на кинжал в глазу, на котёнка у меня на коленях, сомнение сменилось смесью уважения и настороженности.

— Ты её убил, — проговорила Ариэлла, и это прозвучало полувопросом-полуутверждением.

— Добил, — поправил я, и слово отдало горечью на языке. — Она умирала. Я просто... ускорил процесс.

«Раньше нельзя было предупредить?!» Мысль полетела по нашей связи, как пощёчина. «Что мы тут не одни? Что Ариэлла рядом? Что я выгляжу как психопат, который разговаривает сам с собой?!»

— А ты мне не приказывай, — отозвалась Эхона мысленно, и в голосе плеснулось раздражение, настоящее, не наигранное. — Я десять минут назад перезагрузилась. Десять. У меня половина функций ещё не восстановилась. Радар еле пашет. Сенсоры размытые. Я её почувствовала, когда ты её уже сам увидел. Когда пришла, тогда пришла. Я понятия не имею, я была в отключке. Так что будь добр, включи благодарность и выключи наезды.

Я сглотнул. Горло обожгло, привкус меди проступил на языке снова. Посмотрел на Ариэллу другими глазами. Раненая магичка, которая дотащилась до поляны с мёртвой кошкой, нашла меня, ждала.

— Спасибо, что пришла.

Ариэлла пожала плечами, поморщившись от движения. Рука прижала бок, и я увидел ткань, пропитанную чем-то тёмным, повязку, самодельную, из полоски одежды.

— Ты ушёл и не вернулся, — проговорила она. — Я ждала. Потом услышала гром, землю тряхнуло. И тишина. Долгая. Я бы пошла сама, но не знала куда. А потом пришёл он.

Она кивнула на Жумбика.

— Твоя тварь. Выкатился из леса, начал прыгать передо мной, пищать, тянуть куда-то. Я поняла, что с тобой что-то случилось. Пошла за ним. Но ожидала найти… Труп, — проговорила она, и от прямоты этого слова мне стало легче, парадоксально, глупо, потому что честность в этом мире, оказывается, работала как обезболивающее. — Твой труп, рядом с её трупом. Вместо этого нашла тебя, живого, без сознания, с твоим... — она посмотрела на Жумбика, лежащего рядом со мной. — С твоей тварью рядом. Она лежала на тебе и закрывала собой. Я не стала трогать.

Взгляд упал на Жумбика. Он лежал мутным пятном на земле, три свечения пульсировали слабо, и тёмное пятно внутри, там, где был фиолетовый, выглядело как рана, которая не затянется.

— Он спас мне жизнь, — сказал я, позволив голосу дрогнуть. Это была правда, и правда иногда имеет право на дрожь. — Посмертный разряд вышел из пятна на груди кошки. Это была молния, и Жумбик принял все на себя, и от удара потерял... — я замялся, подбирая слова, которые имели бы смысл для человека, не связанного с моей системой. — Потерял часть себя.

Ариэлла кивнула, и я прочитал в этом кивке понимание, неполное, рабочее, достаточное. Магичка. Она знала, что значит «потерять часть себя» на языке Эхо.

Котёнок на моих коленях мяукнул, выгнул спину, потянулся. От потяжки крошечные когти прошли сквозь штанину, кольнули кожу десятью иголочками, я дёрнул ногой.

— Папа, — тихо булькнул Жумбик с земли. Звук слабый, мокрый, через силу, и от этого «папа» у меня сжалось в груди, горло стиснуло. Я протянул руку и положил ладонь на его поверхность.

Холодный. Жумбик был холодным, впервые с того момента, как сожрал огненную белку, и под ладонью пульсировала вибрация, рваная, неровная, как пульс с перебоями, и оранжевое свечение внутри него мигнуло при моём прикосновении, тускло, устало.

— Держись, — сказал я ему, и слова были идиотскими, бесполезными, как «выздоравливай» на открытке, но других у меня не нашлось.

— Папа, — повторил Жумбик. Голубое желе чуть спружинило под моей рукой, прижалось. От этого прижатия мне стало теплее, хотя он был холодным. Тепло шло изнутри, из меня к нему, и это было правильно, потому что он отдал за меня одно из четырёх свечений, и меньшее, что я мог сделать, это погреть его ладонью.

Ариэлла наблюдала за этим молча. Лицо её было непроницаемым, но глаза, светлые, серые, двигались, от меня к Жумбику, от Жумбика к котёнку, от котёнка к мёртвой Искражор, и я видел, как она собирает картинку, складывает пазл, и результат этого пазла ей пока не нравится, но она ещё не решила, что с этим делать.

— Тебе нужно встать, — сказала она. — Здесь опасно. Тело привлечёт падальщиков. Крупных.

Она была права, и я знал это раньше, чем она сказала, ведь запах крови, кошачьей, густой, стоял в воздухе, как маяк, и всё, что умело нюхать в радиусе километра, уже повернуло сюда морду.

Я собрался. Стиснув зубы, упёрся ладонями в землю, встал. Мир качнулся, ноги дрожали, колени хрустели, каждая мышца в теле напомнила о себе отдельной, адресной болью, как будто тело составило список претензий и зачитывало его вслух.

Котёнок спрыгнул с моих коленей, приземлился мягко, на четыре лапы, и сел у моих ног, задрав мордочку вверх, и голубые глаза смотрели на меня с выражением, которое я читал как: «Ты большой. Ты тёплый. Ты мой.»

Его брат у тела матери поднялся, выгнул спину, и тоже уставился на меня. Глаза такие же, голубые, круглые, и в них было что-то другое, тяжелее, тише, и я подумал, что этот, второй, понимал больше, чем первый.

Я поднялся и шагнул к телу Искражор.

От автора

Край Галактики — место, где тебя готовят к колонизации, не спрашивая согласия. История о человеке, который не сдаётся даже под тотальным контролем. https://author.today/reader/528793